Глава 16. Касса и Цифры
Я стоял перед входом в «Рублевочку». Зеленая вывеска мигала, как глаз светофора. Внутри горел свет, гудели холодильники, шуршали пакеты. Здесь она исчезла. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Теперь я займу её место. — Извините, — сказал я двери. — Что я буду работать здесь.
Я зашел внутрь. Мои плечи задевали косяк. Люди шарахались. Я был слишком большим для этого магазина. Слишком плотным. Семьдесят килограммов чистых мышц, упакованных в дешевую рубашку, которая трещала на спине. Я нашел администратора. Девушка с уставшим лицом и бейджиком «Ольга». — Мне нужна работа, — сказал я. Голос прогремел под потолком. — Кем? — она подняла глаза и замерла. Её взгляд скользнул по моим предплечьям. Вены вздулись под тканью, как канаты под напряжением. — Кассиром, — ответил я. — У тебя... руки слишком большие, — она осторожно кивнула на мои ладони. — Ты сломаешь сканер. — Извините, — сказал я. — Я буду аккуратным. Я экономист. Я умею считать. — Экономист? — она усмехнулась. — Ладно. Испытательный срок. Если сломаешь хоть одну кнопку — вычту из зарплаты. — Извините, — повторил я. — Что я такой дорогой в обслуживании.
Я встал за кассу. Лента двигалась. Товары ехали. Пик. Буханка хлеба. Пик. Пакет молока. Пик. Бутылка масла. Каждый звук отдавался у меня в голове ударом молота. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. А я здесь. Я пробиваю чек. Я двигаю ленту. — Извините, — сказал я покупателю, старику с тележкой. — Что я медленно. — Сынок, ты быстрее всех, — он смотрел на мои руки. — Я такого хвата не видел.
Я работал быстро. Слишком быстро. Пальцы летали над клавиатурой. Сканер дымился от перегрузки. Я сжимал товар не ладонью, а пальцами. Аккуратно. Чтобы не раздавить яйца. Чтобы не помять хлеб. — Извините, — шептал я каждому товару. — Что я касаюсь вас. Люди в очереди молчали. Они боялись подойти близко. Мои предплечья лежали на столе кассы, как два спящих удава. Ольга смотрела на меня из подсобки. — Офгосев, — позвала она через час. — Ты почему сканер горячий? — Извините, — ответил я. — Я слишком сильно нажимаю. — Не дави так! Это пластик! — Извините, — сказал я. — Что пластик слабый.
Вечером я вернулся в комнату. Учеба. Я учился на экономиста. Но не как люди. В шаблоне моей трансформации было написано: «учить дико и абсурдно». Я повесил учебник по макроэкономике на потолок. На веревке. Лег на пол. — Читай, — приказал я себе. Я крутился вокруг своей оси, следя за книгой глазами. Шея напрягалась. Позвоночник скрипел. Формулы плыли перед глазами. — Инфляция, — шептал я, делая планку на пальцах. — Это когда денег много, а товаров мало. Я сжимал пальцами пол. Паркет трещал. — ВВП, — говорил я, подтягиваясь на дверном косяке одной рукой. — Это валовый продукт. Я держал книгу зубами. Читал вслух. Слюна текла на страницы. — Извините, — сказал я учебнику. — Что я вас мочу.
Я решал задачи, сжимая в другой руке эспандер. Не обычный. Кусок арматуры, согнутый в кольцо. Каждое правильное решение — я сжимал арматуру на миллиметр. К вечеру кольцо стало овальным. — Извините, — сказал я металлу. — Что вы потеряли форму.
Тренировки не прекращались. Они стали частью жизни. Утром, перед работой, я выходил на улицу. Ветер. Я бил воздух предплечьями. Теперь свист был таким громким, что соседи стучали по батареям. — Извините, — кричал я соседям. — Что я создаю шум. Деревья. Я лазал по столбам освещения. Как обезьяна. Металл гнулся под моими пальцами. — Извините, — сказал я столбу. — Что я использую вас как турник. Кирпичи. Я носил их в карманах. По два в каждый. Штаны отвисали. Ткань терлась о бедра. — Извините, — сказал я штанам. — Что вы рветесь.
На работе я стал легендой. «Кассир-монстр», — шептались покупатели. «У него руки как у качка, а глаза как у мертвеца», — говорили охранники. Я пробивал товары со скоростью пулемета. Пик. Пик. Пик. Масло. Молоко. Хлеб. Я искал её в каждом товаре. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я работал здесь месяц. Она не появилась. Значит, она застряла в другой кассе. В другом времени. — Я найду тебя, — шептал я ленте.
Однажды пришла проверка. Мужчина в костюме, с планшетом. — Почему у вас кассир такой... массивный? — спросил он Ольгу. — Он лучший работник, — ответила она. — Ни одной ошибки. Мужчина подошел ко мне. — Покажите руки, — потребовал он. Я положил их на стол. Предплечья были огромными. Шрамы от кирпичей, от ветра, от коры деревьев покрывали их картой боли. — Это опасно, — сказал мужчина. — Вы можете убить человека одним рукопожатием. — Извините, — ответил я. — Что я опасный. — Вам нужно в зал, — посоветовал он. — Сбросить массу. — Я в зале, — сказал я. — Весь мир мой зал.
Мужчина ушел. Я остался. Лента двигалась. Я смотрел на свои руки. Они стали инструментом. Не только для силы. Но для счета. Экономика — это счет. Мои мышцы — это активы. Моя боль — это инвестиция. Мать — это долг, который я не могу выплатить.
Ночью я сидел на кровати. Учебник лежал на коленях. Я читал про кризисы. — Кризис — это когда все падает, — сказал я темноте. — А я расту, — добавил я. Десять сантиметров за год. Двадцать килограммов мышц. Я стал экономическим чудом. Один человек. Столько силы. Но внутри пустота. — Извините, — сказал я комнате. — Что я занимаю столько места.
Я лег спать. Руки скрестил на груди. Они были тяжелыми. Завтра снова работа. Снова касса. Снова масло и молоко. И снова тренировка. Я буду бить ветер, пока он не закричит. Я буду ломать арматуру, пока она не станет мягкой. Я буду учить экономику, пока цифры не потекут кровью. Потому что я Нинон Офгосев. Кассир. Экономист. Монстр. Сын женщины, которая застряла на кассе навсегда. И я буду работать здесь, пока не найду её чек. Даже если мне придется пробить эту кассу насквозь. — Извините, — сказал я сну. — Что я не сплю. Я закрыл глаза. И мои пальцы продолжали нажимать невидимые кнопки. Пик. Пик. Пик. Считая мои грехи. Считая мою силу. Считая время до встречи.
Глава 17. Тень в зеркале
Работа в «Рублевочке» стала моим новым полигоном. Каждый товар — это снаряд. Каждый чек — это повторение. Пик. Масло. Пик. Молоко. Пик. Хлеб. Я сканировал так быстро, что лазерный луч нагревался. Мои предплечья лежали на металлической поверхности кассы. Вены пульсировали в ритме конвейера. — Извините, — сказал я покупателю, мужчине в дорогом костюме. — Что я смотрю на вас слишком долго. — Ничего, — он отступил на шаг, глядя на мои руки, которые были толще его шеи. — Просто... быстро вы работаете. — Извините, — ответил я. — Что тороплю время.
Обычно ко мне не подходили. Ольга, администратор, знала: если Офгосев на кассе, лучше не дышать ему в спину. Но сегодня она пришла сама. И не одна. — Нинон, — сказала она, нервно теребя бейджик. — У нас новичок. Нужно обучить. Поставлю её к тебе в напарницы. — Извините, — сказал я. — Что я не умею учить. Что я опасный. — Она хилая, — Ольга понизила голос. — Ей нужна защита. И ты... ты единственный, кто не хамит клиентам.
Девушка вышла из-за её спины. Ей было девятнадцать. Худая, как щепка. Плечи острые, ключицы выступали под дешевой формой. Но не это бросалось в глаза. Её лицо и руки были в шрамах. Ожоги. Следы какой-то страшной аварии или болезни. Кожа местами блестела, местами была стянута, как пергамент. Она опустила глаза. Точно так же, как я год назад. — Здравствуйте, — прошептала она. Голос дрожал. — Извините, — сказал я, вставая. Мой стул скрипнул. Пол под моими ногами прогнулся. — Что я такой большой. Что я пугаю вас. — Нет, — она подняла глаза. В них был ум. Холодный, расчетливый ум, скрытый за страхом. — Я не боюсь. Я привыкла. — Извините, — повторил я. — Что я существую.
Ольга ушла. Мы остались вдвоем за кассой. — Меня Лина, — сказала она, начиная расставлять товары на ленте. Её пальцы двигались неловко. Шрамы на кистях стягивали кожу, мешая сгибать суставы. — Нинон, — ответил я. — Экономист. — Я знаю, — она кивнула. — Ты сидишь на последней парте. Читаешь книги вверх ногами. Я замер. — Извините, — сказал я. — Что вы заметили. Что я странный. — Я перевелась к вам неделю назад, — она взяла банку огурцов. Попыталась поставить её аккуратно. Банка выскользнула. Я поймал её на лету. Одним пальцем. — Извините, — сказал я банке. — Что вы падали. — У тебя хват... — Лина смотрела на мою руку. — Как у гидравлического пресса. — Извините, — ответил я. — Что я сильный.
Она помолчала. Потом тихо спросила: — Зачем ты читаешь вверх ногами? — Чтобы мозг ломался, — честно ответил я. — Чтобы становился жестче. — А руки? — она кивнула на мои предплечья. Они раздулись под рукавами формы, ткань натянулась до предела. — Чтобы держать мир, — сказал я. — Чтобы он не упал. — Он все равно упадет, — Лина взяла другую банку. Поставила её ровно. — Но можно успеть сосчитать осколки. — Извините, — сказал я. — Что вы умная. Что вы видите лишнее.
Она усмехнулась. Уголок её рта, где кожа была стянута шрамом, дернулся. — Меня тоже не любят, Нинон. В универе смеются. Говорят, я как монстр из фильма ужасов. — Извините, — сказал я, и в груди что-то сжалось. Холодная ярость шевельнулась. — Что они слепые. Что вы красивая. — Не ври, — она посмотрела на свои руки. — Я урод. — Я тоже, — ответил я. — Я монстр. Мы можем работать вместе. — Может быть, — она взяла сканер. — Покажи, как ты это делаешь. Так быстро. — Извините, — сказал я. — Что это сложно.
Я взял сканер. — Смотри. Я не нажимал кнопку. Я сжимал корпус. Датчик срабатывал от деформации пластика. Пик. — Извините, — сказал я сканеру. — Что я ломаю тебя. Лина смотрела широко открытыми глазами. — Ты давишь так, что цепь замыкается, — она поняла мгновенно. — Это физика. И сила. — Извините, — сказал я. — Что я использую физику неправильно.
Она попробовала. Её пальцы дрожали. Шрамы белели от напряжения. Пик. — Получилось, — она улыбнулась. Редко, слабо. — Извините, — сказал я. — Что вы старались. — Не извиняйся, — резко сказала она. — Это раздражает. — Извините, — автоматически ответил я. — Что я раздражаю.
Она вздохнула. — Ладно. Работаем. Мы работали в тишине. Я сканировал. Она упаковывала. Я чувствовал её слабость. Она была такой же, как я год назад. 50 килограммов. Страх. Одиночество. Но внутри неё была сталь. Я видел это в глазах. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. А здесь была Лина. Она не застряла. Она пришла. — Ты живешь в съемной комнате? — спросила она вдруг, когда не было покупателей. — Да, — ответил я. — Извините. Что у меня нет дома. — Я в общежитии, — сказала она. — Там холодно. Я грею руки об трубы. — Извините, — сказал я. — Что трубы холодные. — Нинон, — она повернулась ко мне. — Зачем ты качаешься? — Чтобы найти её, — сказал я. — Кого? — Маму, — ответил я. — Она застряла на кассе. Лина не засмеялась. Не спросила, не сошла ли я с ума. — Касса — это место, где время останавливается, — сказала она серьезно. — Я понимаю. — Извините, — сказал я. — Что я нагружаю вас.
Вечером, когда магазин закрывался, я вышел на улицу. Нужно было тренироваться. Ветер. Я бил воздух предплечьями. Свист разрезал тишину парка у универсама. Лина вышла следом. Курила. Смотрела на меня. — Ты бьешь воздух, — констатировала она. — Извините, — сказал я, останавливаясь. — Что я шумлю. — Продолжай, — она затянулась. — Это звучит как музыка. Я продолжил. Свист. Свист. Свист. Ветер засвистел в ответ. — Ты станешь сильнее, — сказала она в темноту. — Но ты не станешь счастливее. — Извините, — ответил я. — Что я не счастливый. — Я тоже, — сказала она. — Но мы можем быть полезными. Как инструменты. — Извините, — сказал я. — Что я инструмент.
Она подошла ближе. Протянула руку. Коснулась моего предплечья. Кожа была горячей. Вены твердые, как канаты. — Ты как броня, — прошептала она. — Извините, — сказал я. — Что я жесткий. — Нет, — она убрала руку. — Это хорошо. В универе меня толкают. Завтра пойду с тобой. — Извините, — сказал я. — Что я буду рядом. — Будешь защищать, — приказала она. — Это твоя работа. Кассир защищает кассу. А ты защищаешь меня. — Извините, — сказал я. — Что я согласен.
Она ушла в темноту. Я остался один. Посмотрел на свои руки. — Вы слышали? — спросил я их. Они дрогнули. Теперь у меня была цель. Не только касса. Не только мать. Была Лина. Хилая. Умная. Изуродованная. Как я. — Извините, — сказал я ночи. — Что у меня появилась слабость. Но я знал, что это не слабость. Это новый вес. Новая нагрузка. Завтра я понесу её рюкзаки. Завтра я встану между ней и теми, кто смеется. Завтра я буду извиняться за каждый её синяк. И бить ветер сильнее. Чтобы никто не подошел близко. Кроме неё.
Я лег спать. Руки скрестил на груди. — Извините, — сказал я подушке. — Что я думаю о ней. Подушка молчала. Но я знал, что завтра будет новый день. День защиты. День извинений. День стали.
Глава 18. Дрожащий хват
Я стоял в темноте парка, пока свист ветра не утих окончательно. Мои предплечья гудели. Вены медленно переставали пульсировать так ярко, возвращаясь под кожу, как змеи в норы. Но внутри было странно. Не холодная ярость. Не пустота. Что-то тёплое и колючее. Как будто я проглотил тот самый острый перец, не жуя.
— А ведь она красивая, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло в тишине. — Черт, я так нервничаю.
Я посмотрел на свои руки. Они были огромными. Они могли согнуть арматуру. Они могли задушить подушку до смерти. Но сейчас они дрожали. Мелкая, почти незаметная дрожь в кончиках пальцев. — Извините, — сказал я своим рукам. — Что вы дрожите. Что вы слабые перед лицом... лица.
Лина. Шрамы. Умные глаза. Она сказала, что я как броня. Броня не должна дрожать. Мне нужно было успокоить нервы. Лучший способ — боль. Или нагрузка. Я пошел домой. Быстро. Мои кроссовки стучали по асфальту, как молотки.
Дома я не включил свет. Сел на пол. Взял со стола металлический стакан. Дешевый алюминий. — Стань плоским, — приказал я. Я начал сжимать его. Но рука дрожала. Алюминий мялся неровно. — Извините, — сказал я стакану. — Что я неуверенный. Я закрыл глаза. Вспомнил её шрам на щеке. Он тянул кожу к углу глаза. Это делало её взгляд острым. Как лезвие. — Красивая, — повторил я. Дрожь усилилась. — Нет, — сказал я. — Стоп.
Я встал. Пошел в ванную. Включил воду. Ледяную. Опустил руки под струю. — Замрите, — шептал я. Холод обжигал. Кожа бледнела. Кровь отливала от пальцев. Дрожь уходила. Вместе с теплом уходили эмоции. Оставалась только сталь. Я сидел под душем пять минут. Пока руки не стали деревянными. Потом выключил воду. Вытер их полотенцем. Грубым, жестким. — Извините, — сказал я полотенцу. — Что я тру вас так сильно.
Вернулся в комнату. Взял стакан снова. Теперь рука не дрожала. Она была холодной. Мертвой. Я сжал. Алюминий хрустнул. Смялся в плотный комок. Идеально ровный. — Хорошо, — сказал я. — Так лучше.
Но этого было мало. Нервы нужно было выжечь. Я лег на диван. Взял подушку. В шаблоне было: «обминать подушку и одеяло пока они сами не захотят меня сжать до смерти». Сегодня я добавил условие. — Задуши меня, — сказал я подушке. — Если я хоть раз подумаю о чём-то кроме силы.
