Я начал мять её. Яростно. Вспоминал её голос. «Ты как броня». Удар локтем в перья. Вспоминал её шрамы. Удар кулаком. Вспоминал её слова: «Защищай меня». Я скручивал подушку в жгут. Мои предплечья налились кровью снова. Вены вздулись, перекрывая доступ крови к кистям. — Извините, — шептал я в ткань. — Что я думаю о вас. Что я живой.
Подушка сопротивлялась. Она пыталась выскользнуть. Она пыталась накрыть мне лицо. Я не давал. Я давил?? тех пор, пока швы не начали трещать. Пока перья не полезли наружу, как снег летом. — Сдайся, — прохрипел я. Подушка обмякла. — Извините, — сказал я ей. — Что вы погибли за мои нервы.
Я лег на спину. В комнате пахло перьями и пылью. Руки лежали на груди. Тяжелые. Холодные. Дрожь прошла. Осталась только пустота. И задача. Защищать. Как кассир защищает кассу. Как я защищаю свою память о матери.
— Лина, — прошептал я в темноту. — Завтра я буду рядом. — Извините, — добавил я. — Что я буду таким большим.
Я закрыл глаза. Сон пришел быстро. Мне снилась очередь. Но теперь я стоял не один. Сзади стояла Лина. У неё в руках был товар. Без штрих-кода. — Пробивай, — сказала она. Я взял сканер. Пик. Лента поехала. Мать стояла в конце очереди. Улыбалась. — Ты нашел её, — сказала мать. — Нет, — ответил я во сне. — Я нашел союзника. — Береги хват, — сказала мать. — Не дай ему расслабиться. — Извините, — сказал я ей. — Что я отдыхаю.
Я проснулся ночью. Руки сжаты в кулаки. Подушка рядом была разорвана. — Извините, — сказал я ночи. — Что я спал беспокойно. Я перевернулся на бок. Завтра универ. Завтра работа. Завтра я буду идти рядом с ней. И если кто-то посмотрит на неё косо... Я извинюсь. А потом сломаю ему взгляд своими предплечьями. — Спокойной ночи, — сказал я тишине. Тишина ответила свистом ветра за окном. Я улыбнулся. В первый раз за год. Криво. Страшно. Но улыбнулся. И уснул снова. До утра. До новой тренировки. До нового извинения.
Глава 19. Броня для Двоих
Утро началось с проверки хвата. Я проснулся и сразу сжал край матраса. Ткань не хрустнула. Пружины не застонали. Руки были стабильными. Холодными. — Извините, — сказал я кровати. — Что я не сломал вас сегодня. Я встал. Подошел к зеркалу. Осколки показывали меня: 180 сантиметров чистой плотности. Предплечья обхватывали запястья как браслеты из живой стали. Вчерашняя дрожь ушла. Остался только осадок. — Она красивая, — повторил я отражению. — Извините, что я отвлекаюсь на красоту. Отражение молчало. Оно знало: красота не качает мышцы. Боль качает мышцы.
В университете было шумно. Я шел по коридору. Люди расступались. Мои плечи задевали стены. Штаны натягивались на бедрах, где раньше висели мешком. Я искал её. Лину. Нашел у аудитории. Она стояла в углу, прижав к груди учебники. Вокруг неё кружились трое. Парни с моего курса. Те самые, что смеялись надо мной год назад. — смотри, Франкенштейн пришел, — сказал один, тыкая пальцем в её шрамы. — Где ты такую нашел? На свалке? Лина молчала. Она смотрела в пол. Её пальцы побелели на обложках книг. Я подошел. Тень накрыла их всех. — Извините, — сказал я. Голос прошелся по коридору как низкая частота. Парни обернулись. Узнали. Нинон Офгосев. Монстр с кассы. — Офгосев, — усмехнулся лидер. — Ты чего встал? Это не твоя девушка? — Извините, — ответил я. — Что я встал. Что я мешаю вам дышать. Я протянул руку. Не к ним. К Лине. — Дайте книги, — сказал я ей. Она подняла глаза. В них был вопрос. — Они тяжелые, — добавил я. — Извините, что я предлагаю помощь. Она протянула стопку. Я взял её одной рукой. Мизинцем и большим пальцем. Остальные пальцы были свободны. — Тяжелые, — констатировал я. — Извините, что бумага плотная.
Парни переглянулись. — Ты чего бычишь? — шагнул вперед лидер. Я повернулся к нему. Мои предплечья перекатились под рукавами рубашки. Вены вздулись, заполняя пространство между тканью и кожей. — Извините, — сказал я ему. — Что я большой. Что я пугаю вас. — Уйди, урод, — он толкнул меня в грудь. Я не шелохнулся. Как скала. Как бетонный блок. — Извините, — сказал я его руке. — Что моя грудь твердая. Что вы ушиблись. Он отдернул руку. Потряс пальцами. — Пошли, — сказал он своим. — С ним связываться — себе дороже. Они ушли. Я посмотрел на Лину. — Извините, — сказал я. — Что они были грубы. Что я поздно подошел. — Спасибо, — тихо сказала она. — Извините, — ответил я. — Что я принял благодарность. Это лишнее.
Мы сели за одну парту. Последнюю. Я положил книги на стол. Аккуратно. Уголки не замялись. — Ты зачем их защитил? — спросила она, доставая ручку. — Извините, — сказал я. — Что я вмешался. Это была тренировка. — Какая тренировка? — Стойкость, — ответил я. — Стоять рядом. Не убегать. Не бить. Просто быть. — Ты мог их сломать, — она посмотрела на мои руки. — Одним движением. — Извините, — сказал я. — Что я сдержался. Насилие — это плохо. Для экономики. Она усмехнулась. — Ты странный, Нинон. — Извините, — ответил я. — Что я странный. Что я не нормальный.
Лекция началась. Преподаватель говорил про рыночные циклы. Я открыл учебник. Перевернул вверх ногами. — Читай вместе, — сказал я Лине. — Зачем? — Чтобы мозг ломался, — ответил я. — Чтобы становился жестче. Она посмотрела на книгу. Потом на меня. Перевернула свою тетрадь. — Так? — Да, — сказал я. — Извините, что я вовлекаю вас в безумие. Мы читали вверх ногами. Глаза болели. Шея напрягалась. Я чувствовал, как работают мышцы спины. Как напрягаются предплечья, удерживая ручку под странным углом. Это была хорошая тренировка. Лучше, чем кирпичи. Потому что рядом была она. Её шрамы на руках были видны, когда она писала. — У тебя тоже тренировка? — спросил я, кивнув на её пальцы. Они дрожали от напряжения кожи. — Да, — ответила она. — Пишу через боль. Чтобы не забывать. — Извините, — сказал я. — Что боль есть. — Не извиняйся, — она не подняла головы. — Пиши.
После пар мы пошли в «Рублевочку». Я переоделся в форму. Она снова затрещала на плечах. Лина встала на соседнюю кассу. — Будь осторожна, — сказал я. — Лента быстрая. — Я знаю, — ответила она. — Я считаю скорость. — Извините, — сказал я. — Что вы считаете.
Началась смена. Пик. Масло. Пик. Молоко. Пик. Хлеб. Я работал в ритме. Мои предплечья лежали на металле. Покупатели смотрели. Одна женщина, полная, с тяжелой сумкой, положила товары на ленту. — Ты чего такой накачанный? — спросила она без церемоний. — В армии служил? — Извините, — ответил я. — Что я накачанный. Нет, не служил. Тренировался. — И зачем? — Чтобы держать, — сказал я. — Что держать? — Очередь, — ответил я. Женщина фыркнула. — Странный. — Извините, — сказал я. — Что я странный.
Я пробивал товары. Лина работала медленнее. Её пальцы скользили по кнопкам. Шрамы мешали. Я видел, как она морщится. В голове возник план. Абсурдный. Как все мои планы. В перерыве я подошел к ней. — Дай руку, — сказал я. — Зачем? — Тренировка, — ответил я. — Извините, что я прошу. Она протянула правую руку. Я взял её. Аккуратно. Мои пальцы обхватили её запястье. Оно было тонким. Хрупким. — Не дави, — предупредила она. — Извините, — сказал я. — Что я сильный. Я начал массировать её предплечье. Не кожей. Силой. Я передавал вибрацию. От своих мышц к её сухожилиям. — Чувствуешь? — спросил я. — Тепло, — сказала она. — Как ток. — Это сила, — сказал я. — Извините, что я делюсь ею. — Не извиняйся, — она закрыла глаза. — Еще. Я держал её руку минуту. Две. Мои предплечья гудели. Я чувствовал, как её пульс бьется в такт моему. — Хватит, — сказала она. — А то привыкну. — Извините, — сказал я. — Что я полезный.
Вечером я вышел на улицу. Лина ушла в общежитие. Я остался один. Нужно было отработать напряжение. Защита. Забота. Это расслабляет. А монстр не должен расслабляться. Я нашел старую бочку у задней двери магазина. Пустую. Железную. — Извините, — сказал я бочке. — Что я буду вас мять. Я уперся руками в края. Начал сжимать. Металл заскрипел. Вмятины пошли под пальцами. — Ты не Лина, — шептал я. — Ты железо. Я давил сильнее. Бочка сложилась пополам. — Извините, — сказал я металлу. — Что вы потеряли форму.
Я отошел. Посмотрел на руки. Они были в смазке. В пыли. — Вы хорошие, — сказал я им. — Но вы отвлеклись. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Лина стоит рядом. Это опасно. Привязанность — это слабость. Но броня должна быть для кого-то. Иначе зачем она? — Извините, — сказал я небу. — Что я думаю об этом.
Я пошел домой. По пути купил яблоко. Сжал его на ходу. Оно лопнуло. Сок потек по пальцам. Я лизнул сок. Сладкий. — Завтра, — сказал я темноте. — Завтра я буду бить ветер сильнее. — Извините, — добавил я. — Что я буду шуметь. Ветер молчал. Он знал, что спорить бесполезно. Я пришел в комнату. Лег на диван. Положил руки на грудь. — Спокойной ночи, — сказал я комнате. — Извините, — добавил я. — Что я занял место. Я закрыл глаза. И мне приснилось, что я стою на кассе. Лина стоит рядом. Мать стоит в очереди. У неё в руках масло. И молоко. Она улыбается. — Ты нашел замену? — спрашивает она. — Нет, — отвечаю я. — Я нашел союзника. — Береги хват, — говорит она. — Не разжимай. — Извините, — говорю я. — Что я держу крепко. — Держи, — говорит она. — Пока я не вернусь. Я проснулся. Руки сжаты. — Извините, — сказал я сну. — Что я не отпустил. Я встал. День начался. Тренировка ждет. Лина ждет. Касса ждет. И я иду. Извиняясь. Но не останавливаясь.
Глава 20. Хруст и Извинение
Мы шли мимо стройки. Темно. Фонари мигали, как неисправные кассовые аппараты. Лина шла рядом. Она держала сумку двумя руками. Её шрамы блестели в тусклом свете. — Извините, — сказал я. — Что я провожаю вас. Что я слишком большой для этой улицы. — Молчи, Нинон, — ответила она. — Мне так спокойнее. — Извините, — повторил я. — Что я нарушил тишину.
Из тени вышел мужчина. Тряпье. Запах дешевого вина и злобы. В руке блеснула сталь. Нож. Длинный, ржавый. — Сумку давай, — хрипло сказал он. — И деньги. Лина замерла. Её глаза расширились. Она прижала учебники к груди. — Извините, — сказал я мужчине. — Что мы мешаем вам. Что у нас есть сумка.
Он шагнул ближе. Нож уставился в меня. — Ты чего, качок? — он усмехнулся. — Думаешь, мышцы спасут? — Извините, — ответил я. — Что у меня есть мышцы. Что они твердые. — Пошел ты, — он замахнулся.
Время замедлилось. Я увидел траекторию ножа. Увидел напряжение в его запястье. Увидел слабость его костей. Они были как сухие ветки. Как те деревья в лесу, которые я ломал годом ранее. Мои предплечья напряглись. Стальные канаты. Год кипящей воды. Год кирпичей. Год ветра, который я бил пока он не свистел. Всё это было ради этого момента. Не для мамы. Не для кассы. Для защиты.
Я не уклонился. Я сделал шаг вперед. И ударил. Не кулаком. Предплечьем. Просто опустил правую руку на его вытянутую руку с ножом. И добавил веса. Всего немного. Семьдесят килограммов плотности, сконцентрированной в одной точке.
ХРУСТ. Звук был сухим. Как будто кто-то наступил на связку хвороста. Нож упал на асфальт. Мужчина закричал. Но звук оборвался. Он упал на колени. Потом на бок. Его рука висела плетью. Но не только рука. Я почувствовал вибрацию через свою кость. Удар прошел дальше. По ключице. По ребрам. По позвоночнику. Я не рассчитал силу. Извините. — Извините, — сказал я мужчине, который корчился на земле. — Что я был слишком тяжелым. Что ваши кости были хрупкими.
Он выл. Тихо. Как раненое животное. Лина смотрела на меня. В её глазах не было страха. Было понимание. — Ты сломал ему всё, — тихо сказала она. — Извините, — ответил я. — Что я не контролировал силу. Что я монстр. — Это хорошо, — она шагнула через нож. — Это правильно.
Я посмотрел на свою руку. Предплечье не дрогнуло. Кожа не лопнула. Вены пульсировали ровно. Сталь выдержала. — Извините, — сказал я мужчине. — Что я не могу помочь вам встать. Вы слишком сломаны. Я достал телефон. Вызвал скорую. — Адрес? — спросила девушка на том конце. — Извините, — сказал я. — Улица Строителей. Дом 5. Тут человек. Он упал. — Что с ним? — Извините, — ответил я. — Гравитация. И мои руки.
Мы пошли дальше. Лина не оглядывалась. — Ты спас меня, — сказала она. — Извините, — ответил я. — Что ситуация возникла. Что я не предотвратил её раньше. — Нинон, — она остановилась. Взяла меня за рукав. Ткань натянулась на бицепсе. — Ты не извиняйся за это. — Извините, — сказал я автоматически. — Что я привык.
Мы дошли до общежития. — Завтра на работу? — спросила она. — Да, — ответил я. — Извините. Что я буду рядом. — Будь рядом, — приказала она. — Мне нужна броня. — Извините, — сказал я. — Что я согласен.
Она ушла внутрь. Я остался на улице. Посмотрел на свои руки. Луна освещала вены. Они светились серебром. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Она не знала, что её сын теперь может ломать людей одним движением. Она не знала, что её сын теперь защищает других. — Извините, — сказал я луне. — Что я стал таким.
Я пошел домой. По пути я нашел кирпич. Лежал на обочине. Взял его. Сжал. Он рассыпался в пыль между пальцами. — Извините, — сказал я кирпичу. — Что вы были лишним.
Дома я лег на диван. Руки гудели. Адреналин уходил. Оставалась холодная ярость. Я вспомнил хруст костей. Это был лучший звук за год. Лучше, чем свист ветра. Лучше, чем треск стены. — Завтра, — сказал я темноте. — Завтра я буду бить воздух сильнее. — Извините, — добавил я. — Что я стал опасным.
Я закрыл глаза. Мне приснилась касса. Мужчина стоял в очереди. У него не было костей. Он был мягким. — Пробивай, — сказал он. Я взял сканер. Пик. — Извините, — сказал я во сне. — Что вы хрупкий. Мать стояла рядом. У неё в руках был нож. Она положила его на ленту. — Это тебе, — сказала она. — Для защиты. — Извините, — сказал я ей. — Что мне не нужно оружие. — Мои руки — оружие, — ответил я. — Береги их, — сказала она. — Они единственное, что реально.
Я проснулся. Руки сжаты. — Извините, — сказал я подушке. — Что я не спал. Я встал. День начался. Тренировка ждет. Работа ждет. Лина ждет. И я иду. Извиняясь. Но ломая. Если придется. Потому что я Нинон Офгосев. Кассир. Экономист. Монстр. С стальными канатами вместо рук. И я не дам их сломать. Никому. — Извините, — сказал я двери. — Что я выхожу. Дверь скрипнула. Я вышел. В новый день. В новую силу. В новую кровь.
Глава 21. Рутина и Шрамы
Моя жизнь стала расписанием. Четким, жестким, безумным. Просновение в 5:00. Ванна. Вода из-под крана выкручивается на максимум. Кипяток. Я опускаюсь в воду. Кожа шипит. Пар поднимается столбом. — Извините, — говорю я воде. — Что я горячий. Сижу полчаса. Пока кожа не станет цвета вареного рака. Пока нервы не оглохнут от боли.
Потом душ. Ледяной. Резкий переход. Тело сжимается в комок. Зубы стучат. — Извините, — говорю я холоду. — Что я теплый. Вытираюсь. Не насухо. Чтобы кожа стянулась.
Потом перец. Стручок хабанеро. Сушеный. Кладу на язык. Жую. Огонь заполняет рот. Горло спазмирует. Слезы текут ручьем. — Извините, — говорю я желудку. — Что я жгу вас. Жду десять минут. Не пью. Терплю. Пока огонь не станет фоном.
В 7:00 стук в дверь. Это Лина. — Нинон, открывай, — голос за дверью тихий, но уверенный. Я открываю. Дверь скрипит.
