Класс загудел. Без помощи ног? Это было невозможно для большинства. Даже для тех, кто качался в залах. Это был тест на чистую силу хвата и спины. — Офгосев, — голос учителя стал тише, но отчетливее. — Ты первый. Чтобы не задавал тон остальным неудачникам.
Я кивнул. — Извините, — сказал я. — Что буду первым. Что буду мешать воздуху.
Я подошел к канату. Он висел неподвижно, как удавка. Я посмотрел на свои руки. Предплечья бугрились под кожей, вены пульсировали в ритме, который я задавал сам. Они были готовы. Они ждали этого момента всю жизнь. С тех пор как отец взял ремень. С тех пор как мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда.
Я прыгнул. Ухватился. Хват был мертвым. Пальцы сомкнулись вокруг волокон, как стальные тиски. Я подтянулся. Не было рывка. Не было напряжения на лице. Было только движение. Мои руки переставляли себя вверх. Одна за другой. Мир внизу начал удаляться. Лица одногруппников становились меньше. Ухмылки исчезали. Валерий Петрович смотрел на секундомер. Его брови ползли вверх. Десять метров. Пятнадцать. Я не использовал ноги. Они болтались внизу, бесполезный груз. Вся работа шла от предплечий. От тех самых мышц, которые я варил в кипятке, давил кирпичами, сжимал в подушках. — Давай, Нинон, — пробормотал кто-то внизу. Голос дрожал.
Я достиг верха. Коснулся крепления под потолком. Там, наверху, было пыльно. Паутина липла к лицу. Я не спустился сразу. Я повис на одной руке. Второй поправил волосы. Красно-черные пряди упали на глаза. — Извините, — крикнул я вниз. — Что забрался высоко. Что перекрыл свет.
Тишина в зале была абсолютной. Даже вентиляция замолчала. Валерий Петрович снял свисток. — Слезай, — сказал он тихо. — Зачет автоматом. — Извините, — ответил я. — Что был быстрее нормы.
Я спустился. Мягко, контролируя каждый сантиметр спуска силой хвата. Когда мои ноги коснулись мата, класс выдохнул. Катя, та самая, что отвернулась от меня в начале года, смотрела на мои руки. В её взгляде не было презрения. Было непонимание. И страх. — Как ты это сделал? — спросила она шепотом. — Извините, — ответил я, вытирая ладони о штаны. — Это просто тренировка. Что напугал вас.
Петрович подошел ко мне. Он был выше, шире, мощнее. Но сейчас он казался меньше. — Ты где занимаешься? — спросил он. — В каком зале? — Нигде, — сказал я. — Дома. В лесу. В реке. — Это невозможно, — он покачал головой. — У тебя вес пятьдесят килограмм. Ты должен был сорваться. — Извините, — сказал я. — Что не сорвался. Что законы физики для меня работают иначе.
Он отступил. — Следующий! — гаркнул он, чтобы скрыть растерянность.
Я отошел в угол. Сел на скамейку. Положил руки на колени. Они дрожали. Не от усталости. От возбуждения. Канат был грубым. Он оставил на ладонях красные полосы. — Вы хорошие, — прошептал я своим предплечьям. — Но вы должны стать еще жестче.
Я вспомнил мать. Она стоит на кассе. Лента движется. Масло. Молоко. Кассир сканирует её надежду. Пик. Она ждет меня. Застряв на кассе навсегда. Я посмотрел на канат. — Это очередь, — сказал я себе. — Я только что поднялся над очередью.
После пар я не пошел домой. Я пошел в парк. Там было старое дерево. Дуб. Ветви толстые, крепкие. В шаблоне моей трансформации было написано: «бежать по лесу кидая камни в деревья». Но сегодня я хотел другого. Я нашел ветку, толщиной с мое предплечье. Сухую. — Извините, — сказал я дереву. — Что сломаю вас.
Я ухватился за ветку двумя руками. Напрягся. Дерево скрипнуло. Я давил. Не рывком. Медленно. Неумолимо. Как канат, который натягивается до предела. Ветки ломались вокруг. Листья падали на голову. — Трескайся, — шептал я. И оно треснуло. Сухой звук разнесся по парку. Ветка осталась у меня в руках. Я бросил её на землю. — Извините, — сказал я земле. — Что загрязнил вас древесиной.
Прохожие смотрели. — Ты чего делаешь, парень? — спросил мужчина с собакой. — Извините, — ответил я. — Тренируюсь. Что помешал прогулке. — Ты псих, — сказал мужчина и увел собаку. — Извините, — крикнул я им вслед. — Что я псих.
Вечером я вернулся в комнату. Замок на двери я починил. Скотчем. Но я знал, что это временно. Я вошел. Комната встретила меня тишиной. На столе лежала книга. Вверх ногами. Я сел. Открыл её. — Читай, — приказал я. Глаза бегали по строкам. Мозг понимал смысл без усилий. Перевернутый текст стал родным. Я закрыл книгу. Подошел к стене. Той самой. Белой. С трещинами. В первой главе я смотрел на неё, пока она не треснет. Тогда ничего не вышло. Теперь я подошел ближе. Уперся лбом в обои. — Трескайся, — сказал я. Я не просто смотрел. Я давил. Всей массой тела. Всей силой шеи. Всей волей. Я стоял так час. Лоб болел. И вдруг... Хруст. Тонкая линия поползла вверх. От моего лба. Штукатурка осыпалась на пол. — Я видел, — сказал я стене. — Я видел, как ты сломалась. — Извините, — добавил я. — Что вы были слабой.
Я отошел. Посмотрел на трещину. Она была похожа на молнию. — Это знак, — сказал я зеркалу. В зеркале смотрел Нинон Офгосев. 20 лет. 170 см. 50 кг. Но глаза были другими. И руки... Руки были готовы к финалу. Я знал, что универ скоро кончится. Диплом экономиста не нужен. Мне нужен был путь к кассе. Туда, где мама ждет. Застряв на кассе навсегда.
Я лег на диван. — Обними, — сказал я одеялу. Оно лежало смирно. Оно знало, кто здесь главный. Я закрыл глаза. Завтра я пойду на вокзал. В шаблоне было: «бегать за автобусом в деревню». Но автобусы ходят редко. Поезда ходят чаще. Я буду бежать за поездом. Пока не порвутся кроссовки. Пока не застучат колеса. Пока я не добегу до той черты, где время останавливается. Где очередь не кончается. Где мать ждет сына с стальными канатами.
— Извините, — сказал я темноте. — Что я иду к вам. Темнота не ответила. Она боялась моих рук. И я уснул. Крепко. Как спит сталь.
Глава 12. Очередь и Лента
Дверь в мою комнату не закрывалась. Замок, который я починил скотчем в прошлой главе, окончательно сдался. Он лежал на полу, разобранный на мелкие детали. Пружины, винты, металлический язычок. — Извините, — сказал я двери. — Что вы не удержали натиск.
Я вышел в коридор. Соседи смотрели на открытую дверь. На меня. На мои руки, которые теперь казались слишком тяжелыми для моего тела. — Нинон, — сказала соседка слева, женщина с вечным запахом капусты. — У тебя дверь сломана. Полицию вызвать? — Извините, — ответил я, опуская взгляд. — Я виноват. Что создал неудобства. Что живу здесь. — Ты чего с руками сделал? — она кивнула на мои предплечья. Рукава футболки врезались в мышцы, создавая глубокие складки. — Извините, — сказал я. — Это просто вены. Они мешают? — Нет, — она отшатнулась. — Просто странно.
Я ушел. Мне нужно было в супермаркет. Тот самый. Где мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я шел пешком. Не бежал. Бег был для тех, кто опаздывает. Я никуда не опаздывал. Я шел в вечность.
Супермаркет гудел. Холодильники морозили воздух, кассы пищали, люди шуршали пакетами. Я взял корзину. Обычную пластиковую. Легкую. В шаблоне моей трансформации было написано: «стоять в очереди пока время не остановится». Я выбрал самую длинную очередь. Касса номер пять. Встал в конец. Держал корзину не за ручку. А за край. Одним пальцем. Мизинцем. — Извините, — сказал я женщине передо мной. — Что я дышу вам в спину. — Ничего, — буркнула она, не оборачиваясь.
Я стоял. Минута. Две. Десять. Мизинец начал неметь. Кровь отливала от кончика. Но я не менял хват. Предплечье напряглось. Вена на бицепсе вздулась, хотя бицепс был слабым. Вся сила уходила в хват. Люди уходили. Очередь двигалась. Я двигался вместе с ней. — Извините, — сказал я мужчине, который наступил мне на ногу. — Сам смотри, — огрызнулся он. — Извините, — повторил я. — Что моя нога была на вашем пути.
Я держал корзину мизинцем уже полчаса. Кость ныла. Кожа побелела. Но я чувствовал, как сухожилия уплотняются. Как они превращаются в тросы. Мать стояла здесь. В этой очереди. Она держала пакет. Масло. Молоко. И она ждала. Пока очередь не кончилась. Пока она не застряла.
Я достиг кассы. Кассирша, молодая девушка с уставшими глазами, сканировала товары. Пик. Пик. Пик. Лента двигалась. Черная резина уходила внутрь механизма. — Здравствуйте, — сказала она механически. — Извините, — сказал я. — Что я пришел. — Товары будете выкладывать? — Нет, — ответил я. — Я хочу посмотреть на ленту.
Я положил корзину на пол. Уперся руками в край прилавка. — Извините, — сказал я кассирше. — Что я мешаю работе. — Парень, отойди, — она нахмурилась. — Следующий! — Нет, — сказал я тихо. — Я должен понять.
Я смотрел на ленту. Она вращалась. Бесконечно. Где-то внутри этого механизма застряла мать. — Мама, — прошептал я. — Вызываем охрану, — сказала кассирша в микрофон. — Извините, — сказал я охране, которая уже подходила. — Что я задерживаю поток.
Я ухватился за край ленты. — Извините, — сказал я механизму. — Что я сейчас сделаю. Я потянул. Лента сопротивлялась. Мотор гудел внутри стойки. Мои предплечья взвыли. Мышцы стали твердыми как камень. — Ты не остановишь, — сказал охранник, хватая меня за плечо. — Извините, — ответил я. — Но я должен.
Я дернул. Раздался скрежет. Пластик треснул. Лента остановилась. Товары застыли на месте. Буханка хлеба. Бутылка масла. Пакет молока. Молоко. — Мама, — сказал я. Охранник дернул меня сильнее. Я отпустил ленту. — Извините, — сказал я. — Что сломал. Я оплачу. — Вон отсюда, — рявкнул охранник. — Извините, — повторил я.
Я вышел из супермаркета. На улице было темно. Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха. От перегрузки. Я остановил ленту. На несколько секунд. Но мать не вышла. Она застряла на кассе навсегда. Значит, мне нужно больше силы. Значит, мне нужно остановить не одну кассу. А все время.
Дома я сел на пол. В шаблоне было: «сидеть в кипяточной ванне». Я набрал воду. Кипяток из-под крана шел плохо, но я терпел. Опустил руки. Кожа покраснела мгновенно. Пузыри не было, но боль была острой. — Извините, — сказал я воде. — Что вы горячая. Я сидел час. Потом вынул руки. Они были красными, как вареные раки. Но хват не ослаб. Я взял перец. Самый острый. Откусил. Жжение накрыло горло. Слезы потекли. Я не запивал. Я сидел на полу, с красными руками, со слезами на глазах, с огнем в желудке. — Это хорошо, — прошептал я. — Боль очищает.
Я подошел к зеркалу. Пятьдесят килограммов. Сто семьдесят сантиметров. Но предплечья... Они были огромными для моего тела. Они были диспропорциональны. Как будто на тонкие ветки намотали стальную проволоку. — Вы красивые, — сказал я им. — Но вы одинокие.
Я лег на кровать. — Обними, — сказал я подушке. Она лежала смирно. В прошлый раз она пыталась сжать меня. Сегодня она боялась. — Извините, — сказал я ей. — Что я стал таким страшным.
Я закрыл глаза. Мне приснилась очередь. Но теперь я стоял в начале. Я был кассиром. Люди несли товары. Отец нес ремень. — Пробивай, — говорит он. Я сканирую ремень. Пик. Цена: боль. Мать несет масло. — Пробивай, — говорит она. Я сканирую масло. Пик. Цена: вечность. Я смотрю на свои руки. Они на клавиатуре кассы. Пальцы стучат. Быстро. Сильно. Клавиши ломаются. — Извините, — говорю я во сне. — Что я нажимаю слишком сильно.
Я проснулся. Руки сжаты в кулаки. — Извините, — сказал я ночи. — Что я не сплю. Я встал. Завтра я пойду на вокзал. В шаблоне было: «бегать за автобусом в деревню». Но автобус медленный. Поезд быстрее. Я буду бежать за поездом. Пока он не уйдет. Пока я не догоню время. Пока я не найду ту кассу. Где мама ждет. Застряв на кассе навсегда.
Я вышел на балкон. Внизу город спал. Огни горели. Как глаза кассовых аппаратов. — Я иду, — сказал я темноте. — Извините, — добавил я. — Что я иду так медленно.
Но мои руки знали правду. Они были быстрыми. Они были сильными. Они были стальными канатами. И скоро они натянутся. До предела. До разрыва. Или до победы. Я не знал точно. Но я знал, что извиняться придется долго. Перед всеми. Перед всем. Перед временем.
Я вернулся в комнату. Лег. Уснул. И мои руки продолжали сжиматься во сне. Ловя невидимую ленту. Невидимую очередь. Невидимую мать.
Глава 13. Золотой переворот
Утро началось не с боли, а с тишины. Мои предплечья лежали на одеяле, тяжелые, как чугунные гири. Я не стал варить их в кипятке сегодня. Не стал есть перец. Я просто вышел на улицу. Мне нужно было воздуха. Того самого, которым дышат нормальные люди. Я шел по центру города. Здесь асфальт был чище, дома выше, а люди одеты дороже. Мои кроссовки были стерты, джинсы заштопаны, а рукава футболки с трудом сходились на ставших огромными предплечьях. — Извините, — сказал я прохожему, случайно задев его плечом. — Пошел ты, — ответил он, глядя на мои руки с брезгливостью. — Извините, — повторил я. — Что существую.
И тут я увидел её. Она стояла у витрины ювелирного магазина. Меховая шуба, золотые цепи на шее, сумка, которая стоила больше, чем вся моя жизнь вместе взятая. Она курила тонкую сигарету, держа её так, будто боялась испачкать пальцы. Я узнал её профиль. Даже спустя годы. Даже сквозь слой дорогой косметики. Мать. Та, что ушла за маслом и молоком. Та, что застряла на кассе навсегда. Но она не была застряла. Она была здесь. В золоте. В тепле.
Ноги понесли меня сами. Я не планировал подходить. Но мои руки знали, что делать. Они хотели показать ей. Показать, чего я добился. — Мама? — голос сорвался. Она обернулась. Глаза, такие же карие, как у меня, сузились. В них не было радости. Не было слез. Там было только холодное узнавание. Как будто она увидела насекомое. — Нинон, — сказала она. Голос был звонким, твердым. — Что тебе нужно? — Я... — я поднял руки. — Посмотри. Я стал сильным. Я таскал кирпичи. Я останавливал ленту в супермаркете. Я... я нашел тебя.
Она посмотрела на мои предплечья. На эти узловатые, венозные канаты, выступающие из-под дешевой ткани. — Ты урод, — сказала она спокойно. — Извините, — автоматически ответил я. — Что я урод. Но я тренировался. Чтобы ты вернулась. Чтобы мы купили масло.
Она засмеялась. Смех был коротким и злым. — Масло? — она шагнула ко мне. На ней были каблуки, острые, как шипы. — Ты все еще живешь этим бредом? — Ты застряла на кассе, — напомнил я. — В шаблоне было написано... — К черту шаблон, — она перебила.
И вдруг она замахнулась. Я не успел среагировать. Мои руки были быстрыми, но они не были созданы для удара по матери. Её нога в дорогом сапоге врезалась мне в ребра. Я упал на колени. Воздух вышел из легких со свистом. — Извините, — прохрипел я, хватаясь за бок. — Что упал. Что испачкал вашу обувь.
Она нависла надо мной. Тень от её шубы накрыла меня. — Слушай внимательно, отброс, — она наклонилась, и я почувствовал запах дорогих духов, смешанный с запахом табака. — Ты думаешь, я ушла потому, что застряла? Я ушла, потому что вы мне осточертели. — Извините, — сказал я в асфальт. — У тебя с рождения были особенности, — она говорила быстро, будто выплевывала отравленные пули. — Ты был браком. Отец пил не потому, что бил тебя. А потому что я ему изменяла. Постоянно. Я поднял глаза. Мир покачнулся. — Ты не его сын, — продолжила она. — У тебя другой отец. И ему ты тоже не нужен. Никому не нужен. Ни мне, ни тому пьянице, ни настоящему отцу, который даже не знает о твоем существовании.
