Глава 6. Бревно и Холодная Река
Река находилась за городской чертой, там, где асфальт переходил в грязь, а грязь — в камыши. Вода была холодной даже летом. Она пахла тиной и ржавчиной. Идеальное место для тех, кто хочет закалить не только тело, но и разум.
Я стоял на берегу, раздевшись до трусов. Ветер кусал обнаженную кожу. Мои ребра выступали слишком резко, но предплечья... Предплечья выглядели иначе. Они стали узловатыми, жесткими. Под кожей перекатывались мышцы, которые раньше спали глубоким сном.
В воде лежало бревно. Старое, тяжелое, пропитанное водой. Оно было длиннее меня и толще моих бедер. В шаблоне моей трансформации было написано: «Плыть в реке, ударяя перед собой бревном двумя руками». Это было невозможно. Гидродинамика говорила, что я утону. Физика говорила, что я сломаю руки. Но я не слушал ни физику, ни гидродинамику. Я слушал голос в голове, который шептал: «Сталь не боится воды».
Я зашел в воду. Холод обжег ноги, поднялся выше, к бедрам, к животу. Я не дрожал. Я запрещал себе дрожать. Когда вода достигла шеи, я уперся руками в бревно. Оно было скользким. — Извините, — сказал я бревну. — Что буду вас толкать.
Я нырнул. Ноги заработали, пытаясь держать тело на поверхности. Руки вытянулись вперед. Я начал грести, но не водой, а бревном. Я толкал его перед собой, разрезая темную массу реки. Сопротивление было колоссальным. Вода давила на дерево, дерево давило на мои ладони. Каждый гребок был борьбой. Раз. Предплечья напряглись. Два. Вены вздулись, как синие змеи. Три. Легкие горели.
Я плыл. Голова была над водой, глаза смотрели на берег, который медленно приближался. Вода холодила кости, но внутри рук разгорался огонь. Я чувствовал, как волокна мышц рвутся и срастаются заново, становясь толще, жестче. Отец бил по рукам ремнем, чтобы они помнили боль. Вода давила на них, чтобы они помнили силу. — Выдержите, — шептал я, выталкивая тело и бревно вперед. — Вы должны выдержать.
На середине реки течение усилилось. Бревно начало заносить в сторону. Мне приходилось бороться не только с весом, но и с потоком. Пальцы немели. Казалось, что кожа вот-вот слезет, обнажив голые сухожилия. Я вспомнил мать. Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Наверное, там, в супермаркете, тоже есть течение. Поток покупателей, бесконечная лента транспортера. И она стоит там, как это бревно, и её толкают вперед чужие руки. — Я доплыву, мама, — проговорил я, захлебываясь водой. — Я доплыву за тебя.
Я сделал еще десять гребков. Потом еще десять. Когда мои руки коснулись дна на другом берегу, я упал на песок. Я лежал и смотрел на небо. Облака плыли медленно, равнодушно. Я поднял руки. Они были белыми от воды, но под кожей пульсировала такая сила, что мне стало страшно. — Извините, — сказал я песку. — Что испачкал вас собой.
Обратно я шел пешком, вдоль берега. Одежда была в рюкзаке. По пути мне встретилась стая собак. Настоящая стая. Бродячие, голодные, с глазами, в которых не было ничего, кроме инстинкта. В шаблоне было: «бегать от собак до первых порваных трусов». В прошлый раз я отделался легким испугом. Сегодня нужно было выполнить условие полностью.
Я посмотрел на них. Они заметили меня. Оскалились. — Извините, — сказал я им. — Что прохожу через вашу территорию. Одна из них, крупная, с обрубленным хвостом, сделала шаг вперед. Я побежал. Не просто побежал. Я побежал так, будто за мной гонится сам отец с ремнем. Ноги мелькали. Ветер свистел в ушах. Сзади слышался лай, тяжелое дыхание, стук когтей по земле. Я не оглядывался. Я смотрел на свои руки, сжатые в кулаки на бегу. Швы на трусах натянулись. — Давайте, — хрипел я. — Рвите.
Собаки настигали. Я чувствовал их дыхание на пятках. Я сделал резкий рывок в сторону, через кусты. Ветки хлестали по лицу. Ткань на бедре затрещала. Еще шаг. Еще рывок. Тррррр. Звук был громким, как выстрел. Ткань лопнула по шву. Я остановился. Собаки тоже остановились, метрах в десяти. Они поняли, что условие выполнено. Или просто устали. Я стоял, тяжело дыша. Трусы висели лохмотьями. — Извините, — сказал я собакам. — Что заставил вас бежать.
Они развернулись и ушли в кусты. Я оделся поверх рваной ткани. Джинсы скрыли изъян. Но я знал, что они порваны. Я знал, что мое тело вышло за пределы нормы.
Вечером я был в комнате. Я сидел на стуле и смотрел на свои предплечья. Они изменились. Они больше не были тонкими веточками. Они стали канатами. Я взял со стола телефон. Позвонил отцу. Гудки. — Алло? — голос был хриплым, пьяным. — Это я, — сказал я. — Нинон. — Чего надо? Деньги есть? — Нет, — сказал я. — Я хотел сказать... Спасибо. — За что? — он засмеялся. — За ремня? — За руки, — ответил я. — Вы научили их чувствовать боль. Теперь они научились чувствовать силу. — Ты чего, сдурел? — он замолчал. — Не звони мне больше. Он бросил трубку.
Я положил телефон. В комнате было тихо. Я подошел к зеркалу. — Извините, — сказал я своему отражению. — Что я стал таким. Отражение молчало. Но в глазах карего цвета горел странный огонь. Мать не вернулась. Она застряла на кассе навсегда. Но я не застрял. Я двигался. Я толкал бревна. Я рвал ткань. Я сжимал арбузы. Мои руки были готовы к следующему этапу.
Я лег на диван. — Обними меня, — сказал я подушке. В прошлый раз она сопротивлялась. Сегодня она казалась мягче. Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра я пойду в универ. И если кто-то попытается меня унизить... Я извинюсь. Я обязательно извинюсь. Но мои руки будут помнить, что они — стальные канаты. И иногда канаты нужны не для того, чтобы связывать. А для того, чтобы тащить.
Я уснул. И мне приснилось, что я стою в очереди в супермаркете. Впереди меня стоит женщина. У нее в руках пакет с маслом и молоком. Она оборачивается. Это мать. — Нинон, — говорит она. — Касса сломалась. — Я починю, — отвечаю я и сжимаю кулаки. Канаты звенят.
Глава 7. Эхо в спине
Я проснулся и потянулся. Спина хрустнула. Не привычно слабо, а глухо, словно где-то глубоко сдвинулись пластины. Я посмотрел на себя в зеркало. Грудная клетка все еще была узкой, ребра считались легко. Но плечи... Они стали чуть шире. Спина, которую я чувствовал после плавания с бревном, налилась плотностью.
— Вы тоже растете, — пробормотал я, поворачиваясь боком. — Но вы не главное.
Главное было ниже локтя. Предплечья. Они жили своей жизнью. Пока остальное тело лишь слегка откликалось на безумие, которое я творил, руки превращались в инструмент. Прогресс там был не линейным. Он был взрывным. Будто отец заложил в них мину замедленного действия, и теперь она взрывалась по моей команде.
Я оделся. Футболка обтягивала торс непривычно плотно. Ткань натянулась на спине. — Извините, — сказал я футболке. — Что вырос не вовремя.
В универе было душно. Лекция по высшей математике. Я сидел, крутя в пальцах ручку. Пластик не выдержал. Лопнул, как скорлупа яйца. Чернила потекли на пальцы, испачкали тетрадь. — Офгосев, — шепнула соседка. Та самая, что раньше смотрела сквозь меня. Теперь она смотрела на мою руку. — У тебя... вены. Я отдернул руку. — Извините, — сказал я. — Что отвлекаю. Что испачкал. — Нет, я не это имела в виду, — она смутилась. — Ты просто... изменился.
Я молчал. Что мне было сказать? Что я катаюсь на тракторном колесе? Что я душу подушки? — Извините, — повторил я. — Я просто ошибся ручкой.
После пары меня перехватил Валерий Петрович в коридоре. — Нинон, зайдешь в зал? На минутку. Я кивнул. — Извините, что задержу вас.
В зале было пусто. Он стоял у шведской стенки. — Покажи руки, — сказал он без приветствия. Я протянул их. Ладонями вверх. Петрович взял мое запястье. Сжал. Его пальцы были сильными, но я чувствовал, как мои мышцы автоматически напрягаются, отвечая на давление. Не агрессивно. Просто твердо. — Странно, — сказал он, отпуская. — Вес тот же. Худой как щепка. А хват... Будто клещами берешь. Что ты делаешь? — Тренируюсь, — ответил я. — В зале? — Нет. Дома. И в лесу. И в реке. — Гантели? — Нет. Извините.
Он посмотрел на меня внимательно. В его глазах мелькнуло что-то похожее на опасение. — Ладно. На следующей неделе нормативы по лазанию. По канату. — Извините, — сказал я. — Я постараюсь не упасть. — Не упади, — он повернулся спиной. — А то смешно уже.
Я вышел. Смешно. Да. Мне было смешно тоже. Но по-другому. Я шел по коридору и чувствовал, как работают мышцы предплечий при каждом шахе. Они балансировали тело. Остальные мышцы — ноги, пресс, грудь — лишь помогали им. Они были вспомогательными механизмами. Каркас для стальных канатов. Прогресс там был минимальным, как я и хотел. Мне не нужно было быть огромным. Мне нужно было быть цепким.
Вечером я вернулся в комнату. Нужно было усложнить задачу. В шаблоне было: «сидеть в кипяточной ванне». Я набрал воду. Горячее, чем в прошлый раз. Пар стоял стеной. Я опустился в воду. Кожа загорелась огнем. Я терпел. Достал из кармана гайку. Тяжелую, железную, с острыми гранями. — Ты будешь моей, — сказал я воде.
Я сжал гайку под водой. Горячая вода обжигала кожу, делая её мягкой, уязвимой. Но мышцы под ней твердели. Я сидел час. Вода остыла. Вышел. Кожа была красной, словно вареной. Но хват не ослаб. Наоборот. Контраст температур делал свое дело. Я вытерся. Подошел к столу. Взял книгу. Перевернул вверх ногами. — Читай, — приказал я.
Глаза бегали по строкам. Мозг сопротивлялся. Но я чувствовал, как напрягается шея. Как работают мышцы спины, удерживая позвоночник в неестественном положении. Они качались. Да. Они становились сильнее. Но это было эхо. Основной удар принимали руки. Я закрыл книгу. — Мало, — сказал я.
Подошел к окну. Внизу, под домом, бродила та самая собака с обрубленным хвостом. Я посмотрел на неё. — Извините, — сказал я в стекло. — Что я выше.
В голове возник образ матери. Она стоит на кассе. Лента движется. Масло. Молоко. Хлеб. — Мама, — прошептал я. — У меня спина болит. Я представил, как она улыбается. Устало. — Ничего, Нинон. Зато руки крепкие. — Да, — ответил я пустоте. — Канаты.
Я лег на диван. — Обними, — сказал я одеялу. Оно лежало смирно. Но я чувствовал его вес. Я начал мять его. Не хаотично. Методично. Скручивал в узлы. Развязывал. Сжимал кулаками. Ткань шуршала. Мне казалось, что она становится тяжелее. Что она впитывает мою силу и возвращает её обратно давлением. — Сжимай, — шептал я. — Попробуй сжать меня.
Одеяло не сжимало. Но мои мышцы отвечали на вызов. Я чувствовал, как растет плотность. Не объем. Плотность. Я становился тяжелым для своего роста. Пятьдесят килограммов веса ощущались как семьдесят. Кости твердели. Сухожилия укорачивались.
Я уснул, сжав в руке простыню. Во сне я лазил по канату. Но канат был сделан из волос матери. Я поднимался вверх, к кассе. Руки не скользили. Они держали мертвой хваткой. Я знал, что когда доберусь до верха, касса исчезнет. И мать выйдет из очереди. И мы купим масло. И молоко. И я извинюсь перед ней. За то, что заставил ждать. За то, что стал таким. За то, что мои руки теперь страшнее, чем у отца.
Утро наступило быстро. Я встал. Предплечья гудели. Спина ныла. Ноги были тяжелыми. Я был готов. Сегодня я пойду на стройку. В шаблоне было: «таскать кирпичи одной рукой». Не два. Не руками. Одной. Пока не упаду. И я буду извиняться перед каждым кирпичом. — Извините, — сказал я стене. — Что я пришел.
Стена молчала. Но я знал, что она ждет. Она ждет, когда я тресну её взглядом. Или когда я сломаю её хватом. Я вышел из комнаты. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Замок повернулся легко. Слишком легко. Я просто надавил пальцами. — Извините, — сказал я двери. — Что слишком сильно.
Я шел по коридору. Соседи смотрели. Я опускал глаза. Но руки я держал так, чтобы они видели. Пусть видят. Пусть знают. Канаты затягиваются. И скоро они начнут тянуть меня вверх. Вверх от этой земли. Вверх к кассе. Вверх от отца. Вверх от меня самого.
Глава 8. Кирпичи и Тишина
Дверная ручка осталась у меня в руке. Я просто хотел выйти, просто повернул запястье, но металл не выдержал. Он хрустнул, как сухая ветка. — Извините, — сказал я двери. — Я не рассчитал силу.
Я положил обломок на комод. Теперь мне нужно было выходить через окно. Или просто выламывать замок. Но сегодня был день кирпичей. В шаблоне моей трансформации было написано: «таскать кирпичи одной рукой». Не двумя. Не в рюкзаке. Одной рукой. Пока не упаду.
Я пошел на стройку за кварталом от университета. Там возводили очередной бетонный короб для таких же одиночек, как я. Кирпичи лежали штабелями, покрытые белой пылью. Я подошел к ближайшему. Красный, тяжелый, шершавый. — Извините, — сказал я кирпичу. — Что буду вас использовать.
Я протянул правую руку. Обхватил кирпич пальцами. Не ладонью, а именно пальцами. Как клещами. Поднял. Рука дрогнула. Пятьдесят килограммов веса тела против двух килограммов глины. Но дело было не в весе. Дело было в изоляции. Я шел медленно, держа кирпич на вытянутой руке. Предплечье загорелось сразу. Кровь прилила к кисти, раздувая вены. — Ты тяжелый, — прошептал я. — Извините, что я слабый.
Я шел вдоль забора. Рабочие курили nearby. Они смотрели на меня. Худой парень в дешевой одежде тащит кирпич на вытянутой руке, как поднос для официанта. — Эй, пацан, — крикнул один, усатый мужчина в каске. — Ты чего делаешь? Потерялся? — Извините, — ответил я, не опуская руки. — Я тренируюсь. Что мешаю. — Тренируешься? — он засмеялся. — Ты же свалишься сейчас. — Извините, — сказал я. — Что не падаю.
Я продолжил идти. Кисть ныла. Кожа на пальцах стиралась о шершавую поверхность. Кровь смешивалась с красной пылью кирпича. Отец бил по рукам, чтобы они помнили боль. Теперь я заставлял их помнить вес. Каждый шаг был усилием. Не ног. Рук. Плечо ныло. Спина напрягалась, чтобы компенсировать перекос. Я чувствовал, как мышцы спины реагируют. Они растут. Медленнее, чем предплечья. Они словно не понимали, зачем им напрягаться, если руки берут всё на себя. Но они слушались. Они становились плотнее. — Работайте, — шептал я спине. — Вы тоже нужны. Но вы вторые.
Я дошел до конца забора. Положил кирпич. Взял второй. Левой рукой. — Извините, — сказал я второму кирпичу. — Что правый устал.
Рабочие молчали. Они уже не смеялись. Они видели, как вздуваются вены на моих тонких руках. Видели, как дрожат пальцы, но не разжимаются. — Ненормальный, — сказал усатый. — Отстань от него. — Извините, — сказал я им. — Что пугаю.
Я носил кирпичи час. Потом два. Руки превратились в камень. Кисти распухли, но внутри они стали жесткими, как арматура. Когда я закончил, я не мог разжать пальцы. Они застыли в хвате. — Извините, — сказал я своим рукам. — Что заставил вас ждать.
Мне пришлось идти домой, держа руки крюками. По пути я зашел в магазин. Взял бутылку молока. На кассе стояла девушка. Скучающая, с темными кругами под глазами. — Пакет нужен? — спросила она механически. — Нет, — сказал я. — Извините. Я протянул руку, чтобы взять сдачу. Она посмотрела на мои пальцы. Они не разгибались до конца. — У тебя всё нормально? — спросила она тихо. — Извините, — ответил я. — Это работа.
Я вышел на улицу.
