Вспомнил мать. Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Наверное, она стоит сейчас в такой же очереди. Где-то в другом измерении. И кассир там тоже спрашивает: «Пакет нужен?». А она отвечает: «Нет, извините. Я жду сына». — Я иду, мама, — сказал я бутылке молока. — Я несу кирпичи. Чтобы выкупить тебя.
Дома я поставил молоко в холодильник. Руки всё ещё не разгибались. Я положил их на стол. Они выглядели чужими. Предплечья стали бугристыми. Каждый мускул прорисовывался отдельно, будто под кожу засунули кабельную проводку. Остальное тело... Да, оно менялось. Плечи стали чуть шире. Спина плотнее. Но это было эхо. Основной удар приняли канаты. Прогресс был минимальным в объеме, но максимальным в плотности. Я весил те же пятьдесят килограммов. Но теперь я весил их иначе. Я был тяжелым для своего размера.
Я сел на стул. Взял книгу. Перевернул вверх ногами. — Читай, — приказал я. Глаза бегали. Мозг сопротивлялся. Но я чувствовал, как шея напрягается. Как работают трапеции. Они тоже растут. Медленно. Неохотно. — Извините, — сказал я книге. — Что вы перевернуты.
Вечером я подошел к стене. В шаблоне было: «смотреть на стену пока она не треснет». Я смотрел на неё в первой главе. Тогда ничего не вышло. Теперь я смотрел иначе. Я не просто смотрел. Я давил взглядом. Я направлял всю силу своих предплечий в глаза. — Трескайся, — шептал я. — Извините, что я настойчивый.
Я стоял час. Два. Глаза слезились. Голова гудела. И вдруг... Мне показалось. Тонкая волосина на обоях. В углу. Она стала темнее. Длиннее. Или это мне казалось. — Я вижу тебя, — сказал я стене. Стена молчала. Но я чувствовал её страх. Она понимала, что я не уйду. Что я буду смотреть, пока она не осыплется. Пока бетон не признает силу моих рук.
Я отошел от стены. Руки опустились. Пальцы медленно, со скрипом разжались. — Вы хорошие, — сказал я им. — Но вы должны стать еще лучше.
Я лег на кровать. — Обними, — сказал я одеялу. Оно лежало смирно. Но я чувствовал, как оно напрягается. В прошлый раз оно было мягким. Теперь оно казалось тяжелым. — Попробуй, — шептал я. — Сожми меня.
Я закрыл глаза. Мать стояла на кассе. Лента двигалась. Масло. Молоко. Она оборачивалась. — Нинон, — говорила она. — Ты сильный? — Да, мама, — отвечал я во сне. — Я таскаю кирпичи. Я смотрю на стены. — А извиняться не устал? — Нет, — отвечал я. — Извиняться — это тоже сила.
Я проснулся ночью. Руки свело судорогой. Я разминал их другой рукой. Кожа была жесткой, как наждак. — Завтра, — сказал я темноте. — Завтра я буду охотиться на голубей. Нет, это было раньше. Завтра я буду бегать за автобусом. Снова. Но быстрее. Пока не порвутся не трусы. А кроссовки.
Я встал. Подошел к зеркалу. Посветил фонарем на предплечья. Они светились в темноте. Тускло. Серым светом. Сталь. Канаты. Отец хотел сделать из меня тряпку. Универ хочет сделать из меня экономиста. Мир хочет сделать из меня никто. Но мои руки хотят другого. Они хотят рвать. Они хотят держать. Они хотят помнить.
— Извините, — сказал я зеркалу. — Что я смотрю на вас так долго. Зеркало не треснуло. Но я знал, что это вопрос времени. Всё трескается. Стены. Двери. Кости. Только канаты остаются. И очередь в супермаркете. Где мама ждет меня. Застряв на кассе навсегда.
Я лег обратно. Завтра будет новый день. Новые кирпичи. Новые извинения. И новая сила. Медленная. Минимальная для других. Но максимальная для них. Для моих рук.
Утро началось с того, что я не смог разжать ладонь. Она застыла в форме ручки дверцы холодильника. Мне пришлось помогать левой рукой, разгибая пальцы правой по одному. Суставы щелкали, как выстрелы малокалиберной винтовки. — Извините, — сказал я своей правой руке. — Что заставил вас ждать.
Я посмотрел в зеркало. Пятьдесят килограммов. Сто семьдесят сантиметров. Красно-черные волосы торчали в разные стороны. Карие глаза смотрели устало. Но предплечья... Они выглядели как отдельный организм,??рованный на моем теле. Они стали шире, чем мои бицепсы. Они стали шире, чем мои бедра. — Вы главные, — сказал я им. — Остальное просто мясо для переноски.
В университете была библиотека. Я пришел туда, чтобы читать книгу вверх ногами. Это стало моим ритуалом. Я садился в дальнем углу, переворачивал том по экономической теории и водил пальцем по строкам снизу вверх. Мозг сопротивлялся. Глаза болели. Но мышцы шеи и спины напрягались, удерживая голову в неестественном положении. — Извините, — шептал я страницам. — Что я вас мучаю.
Рядом сидела группа студентов. Те самые, что смеялись на физре. — Смотрите, — прошептал один, тыкая в меня пальцем. — Офгосев опять чудит. — Пусть сидит, — ответил другой. — Главное, чтобы не вонял.
Я не реагировал. Я читал. Вдруг книга выскользнула у меня из рук. Я попытался поймать её на лету. Сжал пальцы. Хруст. Переплет не выдержал. Картонная обложка лопнула под моими пальцами, как сухарь. Страницы рассыпались по столу. Студенты замолчали. Они посмотрели на мои руки. Тонкие, бледные, с выступающими венами. — Ты чего сделал? — спросил тот, что тыкал пальцем. Он подошел ближе. — Это библиотечная книга, урод. — Извините, — сказал я, собирая обломки переплета. — Я виноват. Что книга была слабой. Что я был сильным. — Ты чего несешь? — парень схватил меня за воротник. — Ты мне ответишь.
Он дернул меня к себе. Я не сопротивлялся. Я просто стоял. — Извините, — сказал я. — Что я здесь. — Извиняться будешь директору, — он сжал мою руку, чтобы развернуть меня. Его пальцы впились в мое предплечье. И тут он отдернул руку. — Блять, — выругался он. — Ты камень, что ли? — Извините, — ответил я. — Это кости. — Да какие кости? — он потряс рукой, будто обжегся. — Ты чем питаешься?
Я посмотрел на него. В его глазах был страх. Не уважение. Не признание. Страх. Как перед собакой, которая не лает, но скалит зубы. — Извините, — повторил я. — Я больше не буду ломать книги. Я собрал страницы и ушел. Они не пошли за мной. Они смотрели на мои руки. Я чувствовал их взгляды на спине. Но спина была просто спиной. Главное было ниже локтя.
Вечером я вернулся в комнату. Дверь я открыл аккуратно, держа ручку двумя пальцами, чтобы не оторвать снова. — Извините, — сказал я замку. В комнате было тихо. Холодильник гудел. На столе лежала бутылка молока. Та самая, что я купил после кирпичей. Я посмотрел на неё. — Ты тоже станешь частью меня, — сказал я молоку.
Но сегодня была ночь ткани. В шаблоне моей трансформации было написано: «обминать подушку и одеяло пока они сами не захотят меня сжать до смерти». Я постелил одеяло на пол. Положил сверху подушку. Я лег на них. — Начинаем, — прошептал я.
Я начал мять ткань. Не просто руками. Всем телом. Я скручивал её, выжимал, давил локтями, коленями, предплечьями. — Сопротивляйся, — шипел я. Ткань шуршала. В подушке шуршал наполнитель. Мне казалось, что она становится плотнее. Что она впитывает мой пот и возвращает его обратно давлением. Я ворочался. Я душил подушку локтем. Я заворачивался в одеяло так плотно, что воздух переставал проходить. — Сожми меня, — просил я темноту. — Попробуй.
И мне показалось. В тишине комнаты, среди шорохов, я услышал вдох. Не мой. Одеяло вдохнуло. Оно обвило мои ноги. Тяжелое, влажное от моего пота. Подушка прижалась к лицу. — Вот так, — прошептал я, не имея возможности вдохнуть полной грудью. — Души.
Я лежал под этим гнетом. Мои предплечья уперлись в ткань изнутри. Я давил наружу. Одеяло давило внутрь. Борьба. Мои мышцы горели. Ткань шуршала, будто смеялась. Я лежал так час. Может, два. Пока не почувствовал, что ткань ослабла. Что она устала бороться. — Ты сдалась, — сказал я в темноту. Одеяло лежало смирно. Я выбрался из-под него. Встал на четвереньки. — Извините, — сказал я полу. — Что беспокоил.
Я подошел к зеркалу. На коже остались следы от складок одеяла. Красные полосы. — Это мои шрамы, — сказал я отражению. — Не от отца. От ткани.
Я вспомнил мать. Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Наверное, там, в супермаркете, тоже есть одеяла. Из очередей. Из людей. Из товаров. И она задыхается под ними. — Я приду, мама, — сказал я зеркалу. — Я разорву эту ткань. Я разорву эту очередь.
Я лег на кровать. Без одеяла. Руки лежали на груди. Предплечья тяжелые, как чугунные трубы. Остальное тело было слабым. Грудь впалая. Ноги тонкие. Но если я сожму кулак... Я сжал. Воздух в комнате стал плотнее. — Завтра, — сказал я потолку. — Завтра я пойду на охоту. На голубей. В шаблоне было: «охотиться на голубей а затем их отпускать». Я делал это раньше. Но тогда я был слабым. Теперь я поймаю их так, что они не смогут улететь, пока я не разрешу. Я буду контролировать их полет своими пальцами.
Я закрыл глаза. Мне приснилась касса. Длинная, бесконечная лента. На ней лежат мои предплечья. Вместо товаров. Кассир сканирует их. Пик. — Цена: сила. Пик. — Цена: боль. Пик. — Цена: извинения.
Я проснулся в холодном поту. Руки сжаты в кулаки. — Извините, — сказал я сну. — Что я был дорогим.
Я встал. День начинался. Мои канаты ждали работы. А мир ждал моих извинений. И я дам ему и то, и другое. С процентами.
Утро было серым. Небо нависло над городом низкими тучами, будто тоже извинялось за то, что не может быть синим. Я вышел на балкон. Мои предплечья были готовы. Они больше не ныли по утрам. Они гудели, как трансформаторная будка. — Извините, — сказал я голубям, сидевшим на карнизе. — Что я вышел.
В шестой главе я уже охотился на них. Но тогда я был новичком. Тогда я ловил их рывком, силой. Сегодня мне нужна была точность. В шаблоне моей трансформации было написано: «охотиться на голубей а затем их отпускать». Но не просто ловить. А чувствовать момент, когда жизнь находится в твоих руках, и не забирать её.
Я выбрал цель. Сизый голубь с белым пятном на крыле. Он клевал крошки, оставленные кем-то из соседей. Я замер. Дыхание остановилось. Мои мышцы не напрягались visibly. Они были внутри. Стальные канаты под кожей. Я сделал шаг. Еще шаг. Птица подняла голову. Я не моргнул. Рывок. Моя рука накрыла его. Не ударила. Накрыла. Как купол. Пальцы сомкнулись. Мягко. Но непреклонно. Я почувствовал, как бьется его сердце. Тук-тук-тук. Быстро. Испуганно. — Извините, — прошептал я, поднимая руку к лицу. — Что потревожил.
Голубь трепыхался. Но мои пальцы не сжимались сильнее. Они держали точно столько, сколько нужно. Ни больше, ни меньше. Это было сложнее, чем раздавить арбуз. Гораздо сложнее. Нужно было контролировать каждый миллиметр давления. Я чувствовал тепло его тела через перья. Оно было живым. Оно хотело лететь. Как мама хотела вернуться из магазина. Но она застряла на кассе навсегда. А этот голубь был в моей кассе. В моей ладони. — Ты свободен, — сказал я ему. — Но я решаю, когда.
Я держал его минуту. Две. Трепыхания прекратились. Он понял, что сила не снаружи, а внутри моей хватки. Он смирился. — Извините, — сказал я снова. — Что задерживаю.
Я разжал пальцы. Голубь не улетел сразу. Он посидел на моей ладони секунду, будто проверяя, не шутка ли это. Потом взмыл в серое небо. Я смотрел ему вслед. — Летите, — сказал я ветру. — Пока можете.
В университете приближалась сессия. Но перед ней был последний зачет по физре. Валерий Петрович обещал, что это будет «контрольная работа для всех недоразумений». Я сидел на лекции и читал книгу вверх дном. Шея не болела. Она стала частью каркаса, державшего голову. — Офгосев, — окликнул преподаватель экономики. — Вы меня слушаете? Я перевернул книгу правильно. — Извините, — сказал я. — Я слушал. Но текст был удобнее внизу. Аудитория захихикала. Но уже не так громко, как в начале года. Они видели мои руки. Они видели, как я держу ручку. Пластик больше не ломался. Теперь ломалась ручка, если я сжимал её слишком сильно. Я пользовался карандашами. Они были дешевле.
Вечером я пошел в супермаркет. Мне нужно было купить масло и молоко. В шаблоне моей жизни это было священным действом. Я ходил между рядами. Полки уходили вверх, как небоскребы. Люди стояли в очередях. Усталые лица. Тяжелые сумки. Я подошел к кассе. Девушка-кассир сканировала товары. Пик. Пик. Пик. Лента двигалась. — Пакет нужен? — спросила она. — Нет, — ответил я. — Извините. Я взял продукты. Посмотрел на ленту. Она исчезала в черном отверстии сканера. — Мама, — подумал я. — Ты где-то здесь?
Я представил, как она стоит в другой очереди. В другом времени. У нее в руках пакет. Она ждет меня. Застряв на кассе навсегда. Я сжал пакет с молоком. Картонная упаковка хрустнула, но не потекла. — Я найду тебя, — прошептал я. — Даже если мне придется разобрать эту кассу на запчасти.
Дома я поставил продукты в холодильник. — Извините, — сказал я холодильнику. — Что вы холодный. Я лег на диван. В шаблоне было: «подтягиваться лежа на диване». Я ухватился за края. — Вверх. Я поднялся. Не на сантиметр. На пять. Мои руки держали вес тела легко. Ноги висели в воздухе. Я сделал движение, будто подтягивался горизонтально. Мышцы спины напряглись. Они тоже выросли. Не так сильно, как предплечья. Но они стали плотными, как дерево. — Вы тоже стараетесь, — сказал я спине. — Но вы не канаты.
Я опустил себя. Диван вздохнул. Я посмотрел на свои руки. Вены пульсировали в ритме сердца голубя. — Завтра, — сказал я темноте. — Завтра будет физра. Последний зачет. Валерий Петрович ждет. Парни ждут. Девушки ждут. Они ждут, что я упаду. Что я извинюсь и уйду. — Я извинюсь, — сказал я потолку. — Но я не уйду.
Я закрыл глаза. Мне приснилась очередь. Бесконечная очередь из людей. Впереди стоял отец. У него в руках ремень. — Твоя очередь, — говорит он. — Извините, — отвечаю я. — Но я уже прошел. Я прохожу мимо него. Иду к кассе. Там стоит мама. Она оборачивается. — Нинон, — говорит она. — У тебя руки сильные? — Да, мама, — отвечаю я. — Стальные канаты. — Тогда разрежь эту очередь, — говорит она.
Я проснулся. Руки сжаты в кулаки. — Извините, — сказал я сну. — Что я прервал вас. Я встал. День зачета наступил. Я одел форму. Она стала тесной в предплечьях. Рукава давили на мышцы. — Извините, — сказал я форме. — Что я вырос не туда. Я вышел из комнаты. Дверь открылась легко. Я даже не коснулся ручки. Просто надавил пальцами на замок. Щелчок. Механизм сдался. — Извините, — сказал я замку. — Что вы были слабым.
Я шел по коридору. Соседи выглядывали из дверей. Они смотрели на мои руки. Я опустил глаза. — Извините, — сказал я соседям. — Что я прохожу. Но я шел быстро. Канаты требовали работы. Сегодня они будут работать на турнике. Или турник будет работать на них. Я не знал точно. Но я знал одно. Мама ждет. Застряв на кассе навсегда. И я должен прийти за ней. С маслом. И с молоком. И с силой, чтобы пробить любую очередь.
Зал пах хлоркой и старым страхом. Этот запах я знал с первого курса. Он въедался в поры, становился частью кожи. Сегодня он пах иначе. Сегодня он пах ожиданием.
Валерий Петрович стоял у шведской стенки. Рядом висел канат. Толстый, грубый, сплетенный из волокон, которые царапали ладони до крови. — Итак, — сказал Петрович, обводя взглядом группу. — Последний зачет. Лазание по канату. Без помощи ног. Кто не доберется до верха — не сдал. Кто не доберется до середины — отчисление рекомендую.
Дома я поставил молоко в холодильник. Руки всё ещё не разгибались. Я положил их на стол. Они выглядели чужими. Предплечья стали бугристыми. Каждый мускул прорисовывался отдельно, будто под кожу засунули кабельную проводку. Остальное тело... Да, оно менялось. Плечи стали чуть шире. Спина плотнее. Но это было эхо. Основной удар приняли канаты. Прогресс был минимальным в объеме, но максимальным в плотности. Я весил те же пятьдесят килограммов. Но теперь я весил их иначе. Я был тяжелым для своего размера.
Я сел на стул. Взял книгу. Перевернул вверх ногами. — Читай, — приказал я. Глаза бегали. Мозг сопротивлялся. Но я чувствовал, как шея напрягается. Как работают трапеции. Они тоже растут. Медленно. Неохотно. — Извините, — сказал я книге. — Что вы перевернуты.
Вечером я подошел к стене. В шаблоне было: «смотреть на стену пока она не треснет». Я смотрел на неё в первой главе. Тогда ничего не вышло. Теперь я смотрел иначе. Я не просто смотрел. Я давил взглядом. Я направлял всю силу своих предплечий в глаза. — Трескайся, — шептал я. — Извините, что я настойчивый.
Я стоял час. Два. Глаза слезились. Голова гудела. И вдруг... Мне показалось. Тонкая волосина на обоях. В углу. Она стала темнее. Длиннее. Или это мне казалось. — Я вижу тебя, — сказал я стене. Стена молчала. Но я чувствовал её страх. Она понимала, что я не уйду. Что я буду смотреть, пока она не осыплется. Пока бетон не признает силу моих рук.
Я отошел от стены. Руки опустились. Пальцы медленно, со скрипом разжались. — Вы хорошие, — сказал я им. — Но вы должны стать еще лучше.
Я лег на кровать. — Обними, — сказал я одеялу. Оно лежало смирно. Но я чувствовал, как оно напрягается. В прошлый раз оно было мягким. Теперь оно казалось тяжелым. — Попробуй, — шептал я. — Сожми меня.
Я закрыл глаза. Мать стояла на кассе. Лента двигалась. Масло. Молоко. Она оборачивалась. — Нинон, — говорила она. — Ты сильный? — Да, мама, — отвечал я во сне. — Я таскаю кирпичи. Я смотрю на стены. — А извиняться не устал? — Нет, — отвечал я. — Извиняться — это тоже сила.
Я проснулся ночью. Руки свело судорогой. Я разминал их другой рукой. Кожа была жесткой, как наждак. — Завтра, — сказал я темноте. — Завтра я буду охотиться на голубей. Нет, это было раньше. Завтра я буду бегать за автобусом. Снова. Но быстрее. Пока не порвутся не трусы. А кроссовки.
Я встал. Подошел к зеркалу. Посветил фонарем на предплечья. Они светились в темноте. Тускло. Серым светом. Сталь. Канаты. Отец хотел сделать из меня тряпку. Универ хочет сделать из меня экономиста. Мир хочет сделать из меня никто. Но мои руки хотят другого. Они хотят рвать. Они хотят держать. Они хотят помнить.
— Извините, — сказал я зеркалу. — Что я смотрю на вас так долго. Зеркало не треснуло. Но я знал, что это вопрос времени. Всё трескается. Стены. Двери. Кости. Только канаты остаются. И очередь в супермаркете. Где мама ждет меня. Застряв на кассе навсегда.
Я лег обратно. Завтра будет новый день. Новые кирпичи. Новые извинения. И новая сила. Медленная. Минимальная для других. Но максимальная для них. Для моих рук.
Глава 9. Ткань и Кости
Утро началось с того, что я не смог разжать ладонь. Она застыла в форме ручки дверцы холодильника. Мне пришлось помогать левой рукой, разгибая пальцы правой по одному. Суставы щелкали, как выстрелы малокалиберной винтовки. — Извините, — сказал я своей правой руке. — Что заставил вас ждать.
Я посмотрел в зеркало. Пятьдесят килограммов. Сто семьдесят сантиметров. Красно-черные волосы торчали в разные стороны. Карие глаза смотрели устало. Но предплечья... Они выглядели как отдельный организм,??рованный на моем теле. Они стали шире, чем мои бицепсы. Они стали шире, чем мои бедра. — Вы главные, — сказал я им. — Остальное просто мясо для переноски.
В университете была библиотека. Я пришел туда, чтобы читать книгу вверх ногами. Это стало моим ритуалом. Я садился в дальнем углу, переворачивал том по экономической теории и водил пальцем по строкам снизу вверх. Мозг сопротивлялся. Глаза болели. Но мышцы шеи и спины напрягались, удерживая голову в неестественном положении. — Извините, — шептал я страницам. — Что я вас мучаю.
Рядом сидела группа студентов. Те самые, что смеялись на физре. — Смотрите, — прошептал один, тыкая в меня пальцем. — Офгосев опять чудит. — Пусть сидит, — ответил другой. — Главное, чтобы не вонял.
Я не реагировал. Я читал. Вдруг книга выскользнула у меня из рук. Я попытался поймать её на лету. Сжал пальцы. Хруст. Переплет не выдержал. Картонная обложка лопнула под моими пальцами, как сухарь. Страницы рассыпались по столу. Студенты замолчали. Они посмотрели на мои руки. Тонкие, бледные, с выступающими венами. — Ты чего сделал? — спросил тот, что тыкал пальцем. Он подошел ближе. — Это библиотечная книга, урод. — Извините, — сказал я, собирая обломки переплета. — Я виноват. Что книга была слабой. Что я был сильным. — Ты чего несешь? — парень схватил меня за воротник. — Ты мне ответишь.
Он дернул меня к себе. Я не сопротивлялся. Я просто стоял. — Извините, — сказал я. — Что я здесь. — Извиняться будешь директору, — он сжал мою руку, чтобы развернуть меня. Его пальцы впились в мое предплечье. И тут он отдернул руку. — Блять, — выругался он. — Ты камень, что ли? — Извините, — ответил я. — Это кости. — Да какие кости? — он потряс рукой, будто обжегся. — Ты чем питаешься?
Я посмотрел на него. В его глазах был страх. Не уважение. Не признание. Страх. Как перед собакой, которая не лает, но скалит зубы. — Извините, — повторил я. — Я больше не буду ломать книги. Я собрал страницы и ушел. Они не пошли за мной. Они смотрели на мои руки. Я чувствовал их взгляды на спине. Но спина была просто спиной. Главное было ниже локтя.
Вечером я вернулся в комнату. Дверь я открыл аккуратно, держа ручку двумя пальцами, чтобы не оторвать снова. — Извините, — сказал я замку. В комнате было тихо. Холодильник гудел. На столе лежала бутылка молока. Та самая, что я купил после кирпичей. Я посмотрел на неё. — Ты тоже станешь частью меня, — сказал я молоку.
Но сегодня была ночь ткани. В шаблоне моей трансформации было написано: «обминать подушку и одеяло пока они сами не захотят меня сжать до смерти». Я постелил одеяло на пол. Положил сверху подушку. Я лег на них. — Начинаем, — прошептал я.
Я начал мять ткань. Не просто руками. Всем телом. Я скручивал её, выжимал, давил локтями, коленями, предплечьями. — Сопротивляйся, — шипел я. Ткань шуршала. В подушке шуршал наполнитель. Мне казалось, что она становится плотнее. Что она впитывает мой пот и возвращает его обратно давлением. Я ворочался. Я душил подушку локтем. Я заворачивался в одеяло так плотно, что воздух переставал проходить. — Сожми меня, — просил я темноту. — Попробуй.
И мне показалось. В тишине комнаты, среди шорохов, я услышал вдох. Не мой. Одеяло вдохнуло. Оно обвило мои ноги. Тяжелое, влажное от моего пота. Подушка прижалась к лицу. — Вот так, — прошептал я, не имея возможности вдохнуть полной грудью. — Души.
Я лежал под этим гнетом. Мои предплечья уперлись в ткань изнутри. Я давил наружу. Одеяло давило внутрь. Борьба. Мои мышцы горели. Ткань шуршала, будто смеялась. Я лежал так час. Может, два. Пока не почувствовал, что ткань ослабла. Что она устала бороться. — Ты сдалась, — сказал я в темноту. Одеяло лежало смирно. Я выбрался из-под него. Встал на четвереньки. — Извините, — сказал я полу. — Что беспокоил.
Я подошел к зеркалу. На коже остались следы от складок одеяла. Красные полосы. — Это мои шрамы, — сказал я отражению. — Не от отца. От ткани.
Я вспомнил мать. Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Наверное, там, в супермаркете, тоже есть одеяла. Из очередей. Из людей. Из товаров. И она задыхается под ними. — Я приду, мама, — сказал я зеркалу. — Я разорву эту ткань. Я разорву эту очередь.
Я лег на кровать. Без одеяла. Руки лежали на груди. Предплечья тяжелые, как чугунные трубы. Остальное тело было слабым. Грудь впалая. Ноги тонкие. Но если я сожму кулак... Я сжал. Воздух в комнате стал плотнее. — Завтра, — сказал я потолку. — Завтра я пойду на охоту. На голубей. В шаблоне было: «охотиться на голубей а затем их отпускать». Я делал это раньше. Но тогда я был слабым. Теперь я поймаю их так, что они не смогут улететь, пока я не разрешу. Я буду контролировать их полет своими пальцами.
Я закрыл глаза. Мне приснилась касса. Длинная, бесконечная лента. На ней лежат мои предплечья. Вместо товаров. Кассир сканирует их. Пик. — Цена: сила. Пик. — Цена: боль. Пик. — Цена: извинения.
Я проснулся в холодном поту. Руки сжаты в кулаки. — Извините, — сказал я сну. — Что я был дорогим.
Я встал. День начинался. Мои канаты ждали работы. А мир ждал моих извинений. И я дам ему и то, и другое. С процентами.
Глава 10. Перья и Пульс
Утро было серым. Небо нависло над городом низкими тучами, будто тоже извинялось за то, что не может быть синим. Я вышел на балкон. Мои предплечья были готовы. Они больше не ныли по утрам. Они гудели, как трансформаторная будка. — Извините, — сказал я голубям, сидевшим на карнизе. — Что я вышел.
В шестой главе я уже охотился на них. Но тогда я был новичком. Тогда я ловил их рывком, силой. Сегодня мне нужна была точность. В шаблоне моей трансформации было написано: «охотиться на голубей а затем их отпускать». Но не просто ловить. А чувствовать момент, когда жизнь находится в твоих руках, и не забирать её.
Я выбрал цель. Сизый голубь с белым пятном на крыле. Он клевал крошки, оставленные кем-то из соседей. Я замер. Дыхание остановилось. Мои мышцы не напрягались visibly. Они были внутри. Стальные канаты под кожей. Я сделал шаг. Еще шаг. Птица подняла голову. Я не моргнул. Рывок. Моя рука накрыла его. Не ударила. Накрыла. Как купол. Пальцы сомкнулись. Мягко. Но непреклонно. Я почувствовал, как бьется его сердце. Тук-тук-тук. Быстро. Испуганно. — Извините, — прошептал я, поднимая руку к лицу. — Что потревожил.
Голубь трепыхался. Но мои пальцы не сжимались сильнее. Они держали точно столько, сколько нужно. Ни больше, ни меньше. Это было сложнее, чем раздавить арбуз. Гораздо сложнее. Нужно было контролировать каждый миллиметр давления. Я чувствовал тепло его тела через перья. Оно было живым. Оно хотело лететь. Как мама хотела вернуться из магазина. Но она застряла на кассе навсегда. А этот голубь был в моей кассе. В моей ладони. — Ты свободен, — сказал я ему. — Но я решаю, когда.
Я держал его минуту. Две. Трепыхания прекратились. Он понял, что сила не снаружи, а внутри моей хватки. Он смирился. — Извините, — сказал я снова. — Что задерживаю.
Я разжал пальцы. Голубь не улетел сразу. Он посидел на моей ладони секунду, будто проверяя, не шутка ли это. Потом взмыл в серое небо. Я смотрел ему вслед. — Летите, — сказал я ветру. — Пока можете.
В университете приближалась сессия. Но перед ней был последний зачет по физре. Валерий Петрович обещал, что это будет «контрольная работа для всех недоразумений». Я сидел на лекции и читал книгу вверх дном. Шея не болела. Она стала частью каркаса, державшего голову. — Офгосев, — окликнул преподаватель экономики. — Вы меня слушаете? Я перевернул книгу правильно. — Извините, — сказал я. — Я слушал. Но текст был удобнее внизу. Аудитория захихикала. Но уже не так громко, как в начале года. Они видели мои руки. Они видели, как я держу ручку. Пластик больше не ломался. Теперь ломалась ручка, если я сжимал её слишком сильно. Я пользовался карандашами. Они были дешевле.
Вечером я пошел в супермаркет. Мне нужно было купить масло и молоко. В шаблоне моей жизни это было священным действом. Я ходил между рядами. Полки уходили вверх, как небоскребы. Люди стояли в очередях. Усталые лица. Тяжелые сумки. Я подошел к кассе. Девушка-кассир сканировала товары. Пик. Пик. Пик. Лента двигалась. — Пакет нужен? — спросила она. — Нет, — ответил я. — Извините. Я взял продукты. Посмотрел на ленту. Она исчезала в черном отверстии сканера. — Мама, — подумал я. — Ты где-то здесь?
Я представил, как она стоит в другой очереди. В другом времени. У нее в руках пакет. Она ждет меня. Застряв на кассе навсегда. Я сжал пакет с молоком. Картонная упаковка хрустнула, но не потекла. — Я найду тебя, — прошептал я. — Даже если мне придется разобрать эту кассу на запчасти.
Дома я поставил продукты в холодильник. — Извините, — сказал я холодильнику. — Что вы холодный. Я лег на диван. В шаблоне было: «подтягиваться лежа на диване». Я ухватился за края. — Вверх. Я поднялся. Не на сантиметр. На пять. Мои руки держали вес тела легко. Ноги висели в воздухе. Я сделал движение, будто подтягивался горизонтально. Мышцы спины напряглись. Они тоже выросли. Не так сильно, как предплечья. Но они стали плотными, как дерево. — Вы тоже стараетесь, — сказал я спине. — Но вы не канаты.
Я опустил себя. Диван вздохнул. Я посмотрел на свои руки. Вены пульсировали в ритме сердца голубя. — Завтра, — сказал я темноте. — Завтра будет физра. Последний зачет. Валерий Петрович ждет. Парни ждут. Девушки ждут. Они ждут, что я упаду. Что я извинюсь и уйду. — Я извинюсь, — сказал я потолку. — Но я не уйду.
Я закрыл глаза. Мне приснилась очередь. Бесконечная очередь из людей. Впереди стоял отец. У него в руках ремень. — Твоя очередь, — говорит он. — Извините, — отвечаю я. — Но я уже прошел. Я прохожу мимо него. Иду к кассе. Там стоит мама. Она оборачивается. — Нинон, — говорит она. — У тебя руки сильные? — Да, мама, — отвечаю я. — Стальные канаты. — Тогда разрежь эту очередь, — говорит она.
Я проснулся. Руки сжаты в кулаки. — Извините, — сказал я сну. — Что я прервал вас. Я встал. День зачета наступил. Я одел форму. Она стала тесной в предплечьях. Рукава давили на мышцы. — Извините, — сказал я форме. — Что я вырос не туда. Я вышел из комнаты. Дверь открылась легко. Я даже не коснулся ручки. Просто надавил пальцами на замок. Щелчок. Механизм сдался. — Извините, — сказал я замку. — Что вы были слабым.
Я шел по коридору. Соседи выглядывали из дверей. Они смотрели на мои руки. Я опустил глаза. — Извините, — сказал я соседям. — Что я прохожу. Но я шел быстро. Канаты требовали работы. Сегодня они будут работать на турнике. Или турник будет работать на них. Я не знал точно. Но я знал одно. Мама ждет. Застряв на кассе навсегда. И я должен прийти за ней. С маслом. И с молоком. И с силой, чтобы пробить любую очередь.
Глава 11. Канат и Вершина
Зал пах хлоркой и старым страхом. Этот запах я знал с первого курса. Он въедался в поры, становился частью кожи. Сегодня он пах иначе. Сегодня он пах ожиданием.
Валерий Петрович стоял у шведской стенки. Рядом висел канат. Толстый, грубый, сплетенный из волокон, которые царапали ладони до крови. — Итак, — сказал Петрович, обводя взглядом группу. — Последний зачет. Лазание по канату. Без помощи ног. Кто не доберется до верха — не сдал. Кто не доберется до середины — отчисление рекомендую.
