Автобус подъехал, чихая выхлопной трубой. Двери открылись, люди зашли. Двери закрылись. Мотор взревел. Я побежал. Не потому что опаздывал. А потому что должен был. Я бежал рядом с автобусом. Ноги вязли в пыли. Ветер бил в лицо. — Эй, парень! — крикнул водитель, глядя в зеркало. — Ты чего? Я не отвечал. Я смотрел на свои руки. Они работали как поршни. Я бежал, сжимая и разжимая кулаки на бегу. Автобус набирал скорость. Я тоже. Легкие горели. Ноги ныли. Трусы натянулись до предела. Я вспомнил пункт из плана: «бегать от собак до первых порваных трусов». Сегодня не было собак, но было ощущение, что я бегу от всей своей прошлой жизни.
Ткань на бедрах затрещала. Я чувствовал, как швы напрягаются. — Давай, — хрипел я. Автобус ушел вперед. Я отстал. Остановился, уперев руки в колени. Мои предплечья пульсировали. Вены вздулись, став похожими на синие канаты под тонкой кожей. Я посмотрел на них. — Вы помните удары? — спросил я их. Ветер шумел в ответ.
Я пошел пешком обратно. Дорога была длинной. По пути мне встретилась стая бродячих собак. Они сидели у обочины, скаля зубы. Я не свернул. Я шел прямо на них. — Извините, — сказал я собакам. — Что я прохожу.
Они не поняли. Но и не напали. Возможно, их сбила с толку моя странность. Возможно, они почувствовали, что я не мясо. Я был чем-то другим. Когда я вернулся в комнату, мои трусы действительно треснули по шву. Я снял их и выбросил. — Это хорошо, — сказал я. — Старое должно рваться.
Я лег на диван. Взял подушку. — Теперь ты, — сказал я ей. Я начал мять её снова. Но теперь иначе. Я не просто давил. Я скручивал её, будто выжимал белье. Я представлял, что внутри подушки спрятан механизм, который хочет меня задушить. — Попробуй, — шептал я, сжимая ткань так, что ногти впивались в ладони. — Попробуй сжать меня.
Подушка молчала. Но мне казалось, что она стала тяжелее. Что она впитала мой пот, мою злость, мою решимость. Я уставился в потолок. Мать не вернулась. Она застряла на кассе навсегда. Может быть, там, в супермаркете, она видит меня сейчас? Видит, как её сын мнет подушку в дешевой съемной комнате? — Я куплю тебе масло, мама, — прошептал я в темноту. — Когда стану сильным.
Я закрыл глаза. Предплечья горели огнем. Завтра я попробую таскать камни. Или найду бабушку, которой нужно на станцию. Мир был полон задач. И у меня наконец-то появились руки, чтобы их решить. Даже если эти руки будут кровоточить. Даже если они станут сталью ценой моей человечности.
Я уснул, сжав в руке пустой стручок от перца.
Глава 4. Камни и Чужой Вес
Мои предплечья изменились. Это было не видно снаружи, если не присматриваться. Кожа осталась бледной, но под ней что-то уплотнилось. Вены выступали жестче, будто под кожу загнали проволоку. Когда я сжимал кулак, сухожилия звенели внутри меня, как натянутые струны контрабаса.
Я вышел из дома рано. Университет мог подождать. Экономика никуда не убежит, а вот деревья в лесополосе за городом могут засохнуть без моих камней.
В шаблоне моей новой жизни было написано: «бежать по лесу кидая камни в деревья». Это казалось бредом. Зачем бить деревья? Они не обижали меня. Они не смеялись надо мной на физре. Они не требовали извинений. Но мне нужно было научиться попадать. Нужно было, чтобы мой бросок был точным, как удар судьбы.
Я бежал по грунтовке. Легкие работали ровно, несмотря на бешеный ритм. Я хватал камни с земли. Они были шершавыми, холодными, тяжелыми. — Простите, — шептал я камню, прежде чем швырнуть его. Камень свистел в воздухе и врезался в кору сосны. Щепки летели в стороны. — Извините, — говорил я дереву.
Я бежал и кидал. Правой рукой. Левой. Хват становился железным. Камни крошились в пальцах, если были слишком мягкими. Если были твердыми — они оставляли синяки на ладонях. Я не останавливался. Кровь смешивалась с пылью на руках. Я смотрел на это и чувствовал удовлетворение. Боль была сигналом. Signal that the system is working.
В универе было душно. Лектор говорил про инфляционные ожидания. Я сидел и сжимал ручку. Пластик хрустнул. Чернила потекли на пальцы. — Офгосев, — окликнул сосед по парте. — Ты чего руку сломал? Я посмотрел на свою ладонь. Она была испачкана синим. — Извините, — сказал я. — Я виноват. Что шумел. Что писал. — Да я просто спросил, — опешил парень. — Извините, — повторил я. — Что существую.
Я вышел из аудитории. Мне нужно было больше веса. Камни — это хорошо. Но мне нужен был живой вес. В шаблоне было написано: «таскать бабулек до станции на руках». Я знал эту станцию. Конечная трамвая, где старые женщины сидели на лавочках, обсуждая цены на масло и молоко. Масло и молоко. Эти слова всегда отдавались эхом в моей голове.
Я нашел её у остановки. Маленькая, сухая, как щепка. Она пыталась поднять сумку-тележку, но колесо застряло в выбоине. — Помочь? — спросил я. Голос прозвучал хрипло. — Ой, сынок, спасибо. Тяжелая ведь, картошка. — Не картошку, — сказал я. — Вас. — Что? — она испуганно отшатнулась. — До станции. На руках. Так нужно. — Ты чего, парень? — она посмотрела на меня как на сумасшедшего. — Извините, — сказал я. — Это тренировка. Я вас не украду. Я верну.
Она колебалась. Но я уже присел. Подхватил её под колени и спину. Она была легкой. Слишком легкой. Пятьдесят килограммов веса я таскал каждый день, когда смотрел на себя в зеркало. Она весила меньше. — Ну, если только чуть-чуть, — пробормотала она.
Я поднял её. Мои предплечья напряглись. Бицепсы не играли роли. Главное был хват.?? (Lock). Я держал её как груз, как штангу. Мы пошли. — Ты какой-то странный, — сказала она, когда мы отошли на сотню метров. — Молодежь нынче не такая. — Извините, — сказал я, чувствуя, как мышцы горят. — Я исправлюсь. — Да не надо извиняться. Ты хороший парень. — Нет, — сказал я. — Я просто тренируюсь.
Она замолчала. Я шел. Асфальт бил в подошвы. Руки начали ныть через десять минут. Не от веса. От статики. Держать вес на весу сложнее, чем жать. — Тяжело? — спросила она. — Нет, — соврал я. — Извините, что тяжело. — Да брось ты.
Когда мы дошли до станции, я опустил её на лавку. Ноги дрожали. Предплечья гудели, будто внутри них включили вибрацию. — Спасибо, сынок, — она полезла в сумку. — Вот, яблоко возьми. — Извините, — сказал я. — Я не могу брать подарки. — Почему? — Потому что я не заслужил. Я просто использовал вас. Она посмотрела на меня с жалостью. Такой же, какой смотрела мать перед тем, как уйти за маслом и молоком. — Ты береги себя, — сказала она.
Я ушел. Не взяв яблоко. Я шел обратно пешком. Руки висели плетьми, но внутри них нарастала твердость.
Вечером я вернулся в комнату. Нужно было закрепить результат. Я лег на диван. В шаблоне было: «подтягиваться лежа на диване». Это было невозможно с точки зрения физики. Но я не руководствовался физикой. Я руководствовался желанием. Я ухватился за края дивана. Напряг спину. Попытался подтянуть себя вверх, не отрывая таза. Мышцы спины затрещали. Позвононик хрустнул. Я висел в воздухе на несколько миллиметров, удерживаемый только силой сцепления ладоней с тканью и напряжением кора. — Вверх, — шипел я. Я дрожал. Пот заливал глаза. Я продержался десять секунд. Упал. — Мало, — сказал я потолку.
Потом был голубь. Я вышел на балкон. Они сидели на карнизе, воркуя. Серые, глупые птицы. В шаблоне было: «охотиться на голубей а затем их отпускать». Я не имел оружия. У меня были руки. Я выждал момент. Резкий выпад. Хват. Птица затрепыхалась в моих ладонях. Теплая, живая. Сердце билось так часто, будто хотело вырваться через мои пальцы. Я сжал её. Чуть сильнее. Чувствовал, как легко сломать шею. Как легко прекратить это биение. Моими руками, которые бил отец. Моими руками, которые не могли подтянуться на турнике. Я мог убить. Но в шаблоне было написано: «отпускать». Я разжал пальцы. Голубь взмыл в небо, даже не поблагодарив. — Извините, — сказал я ему вслед. — Что трогал.
Я стоял на балконе, глядя на свои руки. Они были в царапинах, в пыли, в синяках. Но они были моими. Отец бил по ним, чтобы я помнил боль. Теперь я бил по ним сам, чтобы я помнил силу. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Может, она видела этот полет голубя из своего супермаркета? Может, там, за кассой, тоже есть небо?
Я зашел в комнату. Включил свет. На столе лежал арбуз. Купленный на последние деньги. — Ты следующий, — сказал я ему.
Я сел на пол. Положил арбуз между колен. Обхватил его руками. Начал сжимать. Кора трещала. Мякоть сопротивлялась. Я давил. Вены на лбу надулись. Зубы скрипели. Внутри меня что-то щелкнуло. Не в руке. В голове. Арбуз лопнул. Красный сок брызнул мне на лицо, на волосы, на грудь. Я сидел в липкой красной каше и улыбался. В первый раз за долгое время я не извинился. Я просто вытер лицо рукой и попробовал сок на вкус. Сладкий. Завтра будет физра. Завтра будет турник. Завтра они увидят, что канаты затянулись.
Я лег спать, не смывая сок. Пусть засохнет. Пусть станет коркой. Второй кожей.
Глава 5. Ржавое кольцо
Я не смывал арбузный сок всю ночь. Он засох, превратившись в липкую корку, вторую кожу. Когда я проснулся, простыня прилипла к боку. Я отдирал её с усилием, чувствуя, как пальцы впиваются в ткань лучше, чем раньше.
Сегодня снова была физра. Валерий Петрович наверняка ждал меня. Ждал, чтобы снова посмеяться, чтобы снова отправить отжиматься до тошноты. Я оделся. Форма висела на мне так же мешковато, но под ней что-то изменилось. Предплечья гудели даже в покое.
В раздевалке было шумно. Парни обсуждали вечеринку, на которую меня, разумеется, не пригласили. — Офгосев, ты опять в своем углу? — крикнул кто-то. — Извините, — ответил я, завязывая шнурки. — Что мешаю??. — Да никто на тебя не смотрит, чудик.
Я вышел в зал. Валерий Петрович стоял у турников, скрестив руки. — Офгосев, — сказал он, как только я переступил черту зала. — Сегодня контрольный. Снова вис. Если меньше минуты — двойка в семестр. Класс затих. Все помнили, как я упал в прошлый раз. Помнили смех. — Извините, — сказал я, подходя к перекладине. — Что занимаю ваше время.
Я прыгнул. Хват. Металл был холодным, но мои ладони были горячими. Я повис. Гравитация тянула вниз. Мои пятьдесят килограммов — это ничто. Но сейчас дело было не в весе. Дело было в крюках, которыми стали мои пальцы. Десять секунд. Двадцать. Петрович смотрел на секундомер, ухмыляясь. Он ждал момента, когда мои руки разжмутся. Тридцать. Сорок. Предплечья налились свинцом. Вены вздулись, превращаясь в рельефную карту на бледной коже. Я смотрел в пол. Там было пятно. Я смотрел на него, как смотрел на стену в своей комнате. — Давай, трескайся, — прошептал я про себя. Пятьдесят секунд. Лицо Петровича вытянулось. Ухмылка сползла. — Хватит, — сказал он резко. — Слезай. — Извините, — сказал я, не разжимая рук. — Я еще не закончил. — Я сказал, слезай! Двойка стоит, идиот.
Я разжал пальцы. Упал на маты. Мягко. Без звука. — Извините, — повторил я, вставая. — Что продержался слишком долго. Класс молчал. Смеха не было. Было непонимание. Они видели мои тонкие руки, мою сутулую спину, но они видели также, как я держался. Будто мои руки были приварены к металлу.
После пар я не пошел домой. Я пошел на окраину. Там, где город кончался ржавыми ангаром и свалками, стоял старый трактор. «Беларусь», покрытый коррозией, без кабины, без двигателя. От него осталось только заднее колесо. Огромное, с глубоким протектором, тяжелое.
В шаблоне моей трансформации было написано: «Катиться сидя на колесе от трактора разгоняя его руками». Это было безумие. Чистое безумие. Человек не может разогнать тракторное колесо руками. Но я не был просто человеком. Я был проектом.
Я подошел к колесу. Оно пахло мазутом и старой землей. Я уперся в него руками. Холодная резина. — Покатимся, — сказал я.
Я налег. Колесо не двигалось. Слишком тяжелое. Я уперся ногами в землю, согнулся в поясе. Предплечья взвыли. — Извините, — сказал я колесу. — Что я слабый. Но я исправлюсь.
Я давил. Сухожилия натянулись как канаты. Кости скрипнули. Колесо дрогнуло. Потом покатилось. Я бежал рядом, толкая его ладонями. Резина терлась об асфальт с глухим гулом. Когда оно набрало инерцию, я сделал то, что планировал. Я прыгнул. Уселся сверху на протектор. Колесо пошло вниз под уклон. Я сидел на нем, балансируя, и продолжал грести руками по воздуху, будто плыл, будто ускорял его своей волей. Ветер свистел в ушах. Красно-черные волосы разметались по лицу. Меня трясло. Позвоночник стучал о жесткую резину. — Быстрее, — шипел я.
Колесо наехало на кочку. Меня подбросило. Я упал на землю, перекатился через голову. Встал. Оглядел себя. Царапины. Синяки. Грязь. Руки горели. Ладони были стерты в кровь. — Хорошо, — сказал я, разглядывая кровь. — Это смазка для канатов.
Я снова уперся в колесо. — Еще раз. Я толкал его вверх, обратно на горку. Мышцы спины кричали. Ноги подкашивались. Но руки держали. Они были отдельным организмом. Они жили своей жизнью. Отец бил по ним, чтобы я боялся. Теперь они били по реальности, чтобы она боялась меня.
Вечером я вернулся в комнату. Дверь скрипнула. — Извините, — сказал я дверной ручке. — Что повернул вас слишком резко. Я заперся. В комнате было тихо. Холодильник молчал. Я подошел к зеркалу. Смыл грязь теплой водой. Под кожей предплечий проступал рельеф. Не красивый, не бодибилдерский. Узловатый, жесткий, будто под кожей уложили стальные тросы. Я сжал кулак. Звук был сухим, как ломка ветки.
Мать не вернулась. Она застряла на кассе навсегда. Я представил эту кассу. Бесконечную ленту, на которой едут товары. Масло. Молоко. Хлеб. И она стоит там, пробивает чеки, стареет, а очередь не кончается. — Я приду за тобой, мама, — сказал я зеркалу. — Но мне нужно стать сильным enough, чтобы разорвать эту очередь.
Я лег на кровать. — Теперь ты, — сказал я кровати. В шаблоне было: «подтягиваться лежа на диване, кровати». Я ухватился за края матраса. Вдох. Попытался поднять себя над поверхностью, используя только силу хвата и спины. Матрас прогнулся. Пружины заскрипели. Я поднялся на сантиметр. Замер. Держал. Сердце билось в горле. — Извините, — сказал я кровати. — Что мучаю вас. Но я не опускался. Я висел над своей жизнью, удерживаемый только силой собственных рук. И я чувствовал, что скоро кровать сама начнет тянуться ко мне. Что скоро подушка сама обнимет меня. Что скоро мир начнет извиняться передо мной.
Но пока я извинялся первым. Это была моя тактика. Извиняться, чтобы не заметили, как растут канаты. Извиняться, чтобы не заметили, как исчезает страх. Извиняться, пока не придет время перестать.
Я опустил себя обратно. Пружины вздохнули с облегчением. Завтра я пойду к реке. Там есть бревно. В шаблоне было написано: «Плыть в реке ударя перед собой бревном двумя руками». Вода холодная. Течение быстрое. Но мои руки теперь теплые. И они станут еще горячее.
Я закрыл глаза. В темноте я видел только свои предплечья. Они светились тусклым стальным светом. Они были единственным, что было настоящим в этом мире. Остальное — универ, деньги, люди — было декорацией. А я был тем, кто ломает декорации.
— Спокойной ночи, — сказал я комнате. — Извините за беспокойство, — добавил я тишине. Тишина не ответила. Она боялась.
