Стальные канаты. Мышцы предплечий
Моя съемная комната пахла сырой штукатуркой и одиночеством. Это был запах, который въедался в одежду, в волосы, в кожу. Я сидел на краю продавленного дивана, сгорбившись так, что позвоночник ныл тупой, знакомой болью. На коленях лежала раскрытая тетрадь по макроэкономике, но цифры плыли перед глазами, превращаясь в серую кашу.
Я поднял руки и посмотрел на них. Тонкие, бледные запястья, на которых вены выступали слишком резко, будто нити, натянутые на барабан. Предплечья. Всегда предплечья. Они были моим проклятием.
Мне двадцать лет. Зовут Нинон Офгосев. Рост — сто семьдесят, вес — пятьдесят килограммов, если совсем плотно поесть. В зеркале на меня смотрело существо с красно-черными волосами, которые вечно лезли в глаза, и карими глазами, в которых давно погас огонь. Я учился на экономиста, но единственное, что я мог подсчитать — это сколько дней пройдет до следующей стипендии.
На столе лежали деньги. Скомканные купюры, мелочь. Стипендия плюс пособие для детей из неполноценных семей. Государство словно ставило клеймо: ты неполноценный, вот подачка. Я пересчитал их в третий раз. Хватит на аренду, на самые дешевые макароны и, возможно, на один раз сходить в столовую универа, если не брать мясо.
Я сжал кулак. Слабо. Кости хрустнули, но силы не было. Хват был таким же ничтожным, как и вся моя жизнь.
В памяти всплыло лицо отца. Оно всегда всплывало, когда я смотрел на свои руки. Он не бил меня по лицу или по спине. Нет, у него была своя методика. Каждый раз, когда ему что-то не нравилось — слишком громко чавкаю, слишком медленно отвечаю, просто существую не так — он бил по рукам. По предплечьям. Ремнем, палкой, просто тяжелым кулаком. — Чтобы запомнил, — говорил он. — Чтобы руки не забывали, кто здесь главный.
Они не забывали. Они помнили боль даже сейчас, спустя годы, когда его давно нет рядом.
А потом была мать. Я помню тот день идеально. Серое небо, запах сырости. Она вышла из подъезда, поправляя сумку. — Я быстро, Нинон. Только за маслом и молоком. Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда.
Так и написано в моей голове. Никаких поисков, никаких полиций. Просто она застряла на кассе навсегда. Возможно, там, в супермаркете, время течет иначе. Возможно, она до сих пор стоит в очереди, держа в руках холодный пакет, пока я здесь старею в этой съемной коробке.
Я встал и подошел к окну. За стеклом моросил противный дождь. В универе меня ждали. Там тоже было свое адаво колесо. Девушки смотрели сквозь меня, будто я был сделан из стекла, которое к тому же грязное. Парни... Парни неуважали. Для них я был мешком для битья, шуткой, недоразумением. Одиночка. Тень.
Вчера на физре я не смог подтянуться ни разу. Просто повис на турнике, и руки предательски разжались через десять секунд. Я упал на маты, а преподаватель, высокий мужчина с бычьей шеей, лишь усмехнулся: — Офгосев, ты хоть завтракал сегодня? Или снова воздухом питался? Класс захохотал. Кто-то пустил бумажный самолетик мне в затылок. Я молчал. Я всегда молчал. Проявлять уважение, извиняться — это было моим щитом. Даже если меня оскорбили, даже если толкнули. Я извинялся. Это делало меня еще меньше в их глазах, но зато бил реже.
Я вернулся к дивану и снова сжал кулак. Кожа на костяшках была белой. — Так нельзя, — прошептал я в пустоту.
Голос сорвался. В комнате было тихо. Только холодильник на кухне гудел, как старый улей. Я посмотрел на стену напротив. Обычная белая стена, покрытая трещинами. Мне вдруг показалось, что если я буду смотреть на нее достаточно долго, достаточно intensely, она треснет. Не от времени, а от моего взгляда. От моей ненависти к собственной слабости.
Я понимал, что экономия на еде не сделает меня сильнее. Стипендия не купит мне уважения. Мне нужно было что-то другое. Что-то, что изменит саму суть моих рук. Моих предплечий. Они были слабыми, потому что их ломали. Но что, если их собрать заново? Что, если сделать их не из мяса и костей, а из чего-то другого?
Я посмотрел на свои тонкие запястья. — Стальные канаты, — сказал я вслух.
Звучало безумно. Но безумие было единственным, что у меня оставалось. В голове начали рождаться странные образы. Не гантели, не штанги. Это было для нормальных людей. Для тех, у кого есть отцы, которые учат жить, и матери, которые возвращаются из магазина. Мне нужно было что-то дикое. Что-то, что заставит боль уйти, превратившись в силу.
Я взял со стола яблоко. Красное, дешевое, твердое. Положил его на ладонь и начал сжимать. Кожа натянулась, костяшки побелели. Яблоко хрустнуло, но не лопнуло. Руки затряслись через пять секунд. Я бросил его на стол.
— Мало, — сказал я.
Я подошел к окну. Дождь усиливался. Где-то внизу лаяла собака. Где-то ехал автобус в деревню, опаздывая на свой рейс. Мир жил своей жизнью, и ему было плевать на Нинона Офгосева. Но я чувствовал, как внутри, глубоко в мышцах, которые я никогда не использовал, начинает закипать что-то темное и густое. Это не была надежда. Надежда для таких, как я, — это роскошь. Это было решение.
Я повернулся к комнате. Здесь, в этом холоде, среди старых вещей и чужих запахов, должна была начаться моя работа. Не над дипломом. Не над поиском работы. Над собой. Я посмотрел на подушку, скомканную на диване. Она выглядела безобидной. Мягкой. — Ты тоже будешь сопротивляться, — пробормотал я ей.
Завтра была физра. Снова унижение. Снова смех. Но сегодня... Сегодня я просто буду смотреть на стену. Пока она не треснет. Или пока не тресну я. Но если тресну я, то только для того, чтобы из трещины выросло что-то новое.
Я сел на пол, скрестив ноги, и уперся взглядом в белый прямоугольник штукатурки. Я не моргал. Я ждал. Мое дыхание стало ровным. Пальцы рук непроизвольно сжимались в воздухе, будто хватая невидимые канаты.
История моя только начиналась. И она не будет про экономику. Она будет про хват.
Утро началось не с будильника, а с боли в предплечьях. Я проснулся и сразу сжал кулаки под одеялом. Мышцы ныли, хотя я ничего не делал. Это была фантомная боль. Память тела помнила удары ремня лучше, чем лицо отца.
Я оделся в свою спортивную форму. Она была мне велика. Ткань висела на мне, как на вешалке, подчеркивая угловатость плеч и тонкость запястий. Сегодня была физра. двойная пара.
В университете пахло старой линолеумной плиткой и чужим потом. Раздевалка гудела. Парни раздевались, демонстрируя друг другу рельефы, купленные в дорогих залах. Я забился в дальний угол, стараясь стать частью тени.
— Офгосев! — гаркнул преподаватель, Валерий Петрович. Он стоял посередине зала, скрестив руки на груди. Бицепсы натягивали ткань поло. — Ты сегодня тоже будешь отсиживаться?
— Извините, Валерий Петрович, — тихо сказал я, опуская глаза. — Я готов.
— Готов, — передразнил он. — Посмотрим. Сегодня проверяем хват. Вис на перекладине. Кто меньше минуты продержит — отжимается до рвоты.
Очередь двигалась быстро. Парни висели по две, по три минуты. Некоторые болтали ногами, смеялись. Девушки стояли сбоку, перешептываясь. Я видел, как одна из них, Катя, с которой я однажды пытался заговорить на лекции по микроэкономике, отвернулась, когда я посмотрел в её сторону. Её взгляд скользнул по мне, как по пустому месту. Или хуже — как по грязному стеклу.
— Офгосев, вперед!
Я подошел к турнику. Перекладина была холодной и шершавой. Я подпрыгнул, ухватился. Хват был слабым. Я это чувствовал сразу. Кожа скользила по металлу.
— Время! — скомандовал Петрович.
Десять секунд. Двадцать. Пальцы начали неметь. Предплечья загорелись огнем. Не тем огнем, который дает сила, а тем, который кричит о слабости. Тридцать секунд.
— Слабо, Нинон! — крикнул кто-то из парней. — Ты там уснул?
— Извините, — прошептал я, хотя был на турнике.
Сорок секунд. Кисти предательски разжимались. Я вспомнил отца. «Руки не забывай, кто здесь главный». Пятьдесят секунд. Меня словно ударило током. Пальцы разжались. Я упал на маты. Удар пришелся на лопатки.
— Сорок пять секунд, — констатировал Петрович, глядя в секундомер. — Позор для факультета экономики. Ты же будущий специалист, а не тряпка. Отжимания. Пока не упадешь.
— Извините, — сказал я, вставая на четвереньки.
Я отжимался. Руки дрожали. На десятом разе меня затошнило. На пятнадцатом я упал лицом в пыльный мат. Смех в зале был не громким, он был вязким. Он заполнял уши, давил на виски. — Смотрите, он даже отжаться нормально не может. — Может, ему пособие увеличат за инвалидность?
Я лежал и смотрел в пол. Нужно было извиниться. Это было правило. Если тебя бьют — извинись. Если тебя унижают — извинись. Если ты существуешь и мешаешь — извинись. — Простите, — сказал я в пол. — Я виноват.
Петрович лишь махнул рукой, будто отгоняя муху. — Всё, свободен. Иди умойся. От тебя потомством пахнет.
Я вышел из зала. В туалете я долго смотрел на свои руки в зеркале. Они были красными, царапины на костяшках кровоточили. Я включил воду. Ледяную. Держал руки под струей, пока они не посинели. Боль притупилась. — Ничего, — сказал я своему отражению. — Это только начало.
Вечер в съемной комнате встретил меня тишиной. Я закрыл дверь на все замки. Снял форму. Тело ломило, но внутри разгоралось странное чувство. Не обида. Обида — для слабых. Это было предвкушение.
Я подошел к стене. Той самой, белой, с трещинами. Вчерашний день не прошел даром. Я решил начать с главного. — Смотреть, пока не треснет, — проговорил я.
Я встал в метре от обои. Не моргал. Слезы потекли сами собой, размывая контуры штукатурки. Я стоял так час. Два. Ноги затекли. Спина ныла. Но я не отводил взгляд. Я внушал стене, что она должна разрушиться. Что мой взгляд тяжелее бетона. Трещина не появилась. Но мне показалось, что пятно в углу стало темнее. Или это мои глаза уставали.
Я отошел, моргая. Взял со стола яблоко. Вчерашнее, оно немного подсохло. Сел на диван. Положил яблоко в ладонь. — Стань кашей, — приказал я.
Сжимал. Сухожилия натянулись, как струны. Кожа на костяшках побелела. Яблоко хрустнуло, сок брызнул на рукав. Но оно не лопнуло полностью. Руки забились через пятнадцать секунд. Я бросил огрызок в угол. — Мало, — сказал я.
Взял грейпфрут. Он был больше. Тверже. Сжимал его обеими руками, уперев в живот. Лицо скривилось от напряжения. Вены на лбу вздулись. Грейпфрут сопротивлялся. Он был живым организмом, который не хотел умирать в руках Нинона Офгосева. Я давил. Зубы скрипнули. Вдруг кожура лопнула. Брызги кислоты попали в глаза. Я не моргнул. Пусть жжет. — Хорошо, — прошипел я, вытирая лицо липкой рукой.
Но настоящая тренировка началась ночью. Я постелил на пол одеяло и положил сверху подушку. В шаблоне моей жизни было написано: «обминать подушку и одеяло пока они сами не захотят меня сжать до смерти». Звучало как бред сумасшедшего. Но я больше не был нормальным.
Я лег на одеяло и начал его мять. Скручивал ткань в жгуты, давил коленями, сжимал кулаками. Я представлял, что это не ткань. Это мои враги. Это физрук. Это парни из группы. Это отец. Я ворочался, бил по подушке, душил её локтями. — Сдайся, — шептал я.
Ткань шуршала. Перья внутри подушки шуршали в ответ. Мне казалось, что одеяло начинает обвивать мои ноги. Что подушка становится тяжелее. Я устал. Лег на спину, раскинув руки. В тишине комнаты мне почудилось движение. Угол одеяла медленно пополз к моему горлу. Я не убрал его. Я лежал и ждал. Если оно задушит меня — значит, я был слаб. Если выживу — значит, канаты начинают затягиваться.
Одеяло не задушило. Оно просто накрыло меня сверху, тяжелое и душное. Я лежал под ним, чувствуя, как сердце бьется в ритме отжиманий. Завтра я попробую читать книгу вверх дном. Мозг должен тоже ломаться, чтобы перестроиться. Я закрыл глаза. Предплечья горели. Мать не вернулась из магазина. Отец умер или исчез. Но руки остались. И теперь они будут принадлежать только мне.
Я уснул с мыслью, что завтра побегу за автобусом. До деревни. Пока не порвутся трусы. Это будет хороший день.
Утро началось с ванны. Я набрал воду настолько горячую, насколько мог вытерпеть. Пар поднимался густыми клубами, заполняя маленькую ванную комнату. Я сидел в воде, погруженный по шею. Кожа краснела, становилась похожей на вареного рака. Мне нужно было приучить тело к температуре. К боли. — Кипяток, — шептал я, сжимая кулаки под водой. — Предплечья должны вариться, чтобы стать сталью.
Я сидел там, пока вода не остыла. Выходя, я не вытерся. Включил душ на самую ледяную температуру. Струи били по плечам, как дробь. Контраст был таким сильным, что перехватило дыхание. Я стоял под ледяным потоком, пока зубы не начали стучать так громко, что эхо отдавалось в плитке.
Затем пришел черед перца. На столе лежал стручок чили. Самый острый, какой я нашел на рынке. Маленький, темно-красный, похожий на засохший палец. Я откусил кусок. Огонь вспыхнул мгновенно. Язык онемел, горло свело спазмом. Слезы хлынули из глаз, нос затек. Но я стоял. Я ждал. — Жди, — сказал я себе, глядя в зеркало на свое перекошенное лицо. — Жди, пока боль не станет частью тебя.
Я не запивал водой. Я стоял и терпел, пока огонь в желудке не утих, превратившись в тлеющий уголь. Потом я оделся. Сегодня была пара по истории экономики. Я взял учебник. Сел на стул. Перевернул книгу вверх ногами. — Читай, — приказал я мозгу.
Буквы плясали. Смысл ускользал. Но я заставлял себя водить пальцем по строкам снизу вверх. Глаза болели. Шея затекала. Но я чувствовал, как в голове ломаются старые нейронные связи. Если я смогу читать перевернутый текст, я смогу перевернуть свою жизнь.
В универе было шумно. Я вошел в аудиторию и сразу же кого-то задел плечом. — Извините, — сказал я автоматически, хотя это был всего лишь поток людей. — Офгосев, ты опять извиняешься? — усмехнулся одногруппник, высокий парень с дорогой стрижкой. — Ты же ничего не сделал. — Извините, — повторил я, опуская взгляд на свои руки. — Я виноват.
Я сел на последнюю парту. Положил книгу вверх ногами. Преподаватель, старая женщина с голосом, как скрип двери, начала лекцию. Я слушал и одновременно читал текст вниз головой. — Нинон, ты чего там вертишься? — окликнул преподаватель. — Извините, — ответил я, не поднимая головы. — Я больше не буду. — Что не будешь? — Извините.
Кто-то хихикнул сзади. Бумажка прилетела мне в затылок. — Извините, — сказал я бумажке. Класс загудел. Даже преподаватель paused. — Офгосев, ты в порядке? — Извините, — сказал я. — Это я виноват. Что я существую. Что отвлекаю.
Я чувствовал их взгляды. Презрение. Жалость. Но внутри, глубоко в предплечьях, пульсировало что-то новое. Мои извинения были не слабостью. Они были броней. Если я извиняюсь за всё, мне не за что меня атаковать. Я становился пустотой. А пустоту нельзя ударить.
Вечером я пошел на окраину города. Там, где асфльт кончался и начиналась грунтовка, стояла конечная остановка пригородного автобуса. В шаблоне моей новой жизни было написано: «бегать за автобусом в деревню». Я видел этот автобус раньше. Старый, желтый, он уходил в поселок, где жили такие же потерянные люди, как я.
Глава 1. Холод и бетон
Моя съемная комната пахла сырой штукатуркой и одиночеством. Это был запах, который въедался в одежду, в волосы, в кожу. Я сидел на краю продавленного дивана, сгорбившись так, что позвоночник ныл тупой, знакомой болью. На коленях лежала раскрытая тетрадь по макроэкономике, но цифры плыли перед глазами, превращаясь в серую кашу.
Я поднял руки и посмотрел на них. Тонкие, бледные запястья, на которых вены выступали слишком резко, будто нити, натянутые на барабан. Предплечья. Всегда предплечья. Они были моим проклятием.
Мне двадцать лет. Зовут Нинон Офгосев. Рост — сто семьдесят, вес — пятьдесят килограммов, если совсем плотно поесть. В зеркале на меня смотрело существо с красно-черными волосами, которые вечно лезли в глаза, и карими глазами, в которых давно погас огонь. Я учился на экономиста, но единственное, что я мог подсчитать — это сколько дней пройдет до следующей стипендии.
На столе лежали деньги. Скомканные купюры, мелочь. Стипендия плюс пособие для детей из неполноценных семей. Государство словно ставило клеймо: ты неполноценный, вот подачка. Я пересчитал их в третий раз. Хватит на аренду, на самые дешевые макароны и, возможно, на один раз сходить в столовую универа, если не брать мясо.
Я сжал кулак. Слабо. Кости хрустнули, но силы не было. Хват был таким же ничтожным, как и вся моя жизнь.
В памяти всплыло лицо отца. Оно всегда всплывало, когда я смотрел на свои руки. Он не бил меня по лицу или по спине. Нет, у него была своя методика. Каждый раз, когда ему что-то не нравилось — слишком громко чавкаю, слишком медленно отвечаю, просто существую не так — он бил по рукам. По предплечьям. Ремнем, палкой, просто тяжелым кулаком. — Чтобы запомнил, — говорил он. — Чтобы руки не забывали, кто здесь главный.
Они не забывали. Они помнили боль даже сейчас, спустя годы, когда его давно нет рядом.
А потом была мать. Я помню тот день идеально. Серое небо, запах сырости. Она вышла из подъезда, поправляя сумку. — Я быстро, Нинон. Только за маслом и молоком. Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда.
Так и написано в моей голове. Никаких поисков, никаких полиций. Просто она застряла на кассе навсегда. Возможно, там, в супермаркете, время течет иначе. Возможно, она до сих пор стоит в очереди, держа в руках холодный пакет, пока я здесь старею в этой съемной коробке.
Я встал и подошел к окну. За стеклом моросил противный дождь. В универе меня ждали. Там тоже было свое адаво колесо. Девушки смотрели сквозь меня, будто я был сделан из стекла, которое к тому же грязное. Парни... Парни неуважали. Для них я был мешком для битья, шуткой, недоразумением. Одиночка. Тень.
Вчера на физре я не смог подтянуться ни разу. Просто повис на турнике, и руки предательски разжались через десять секунд. Я упал на маты, а преподаватель, высокий мужчина с бычьей шеей, лишь усмехнулся: — Офгосев, ты хоть завтракал сегодня? Или снова воздухом питался? Класс захохотал. Кто-то пустил бумажный самолетик мне в затылок. Я молчал. Я всегда молчал. Проявлять уважение, извиняться — это было моим щитом. Даже если меня оскорбили, даже если толкнули. Я извинялся. Это делало меня еще меньше в их глазах, но зато бил реже.
Я вернулся к дивану и снова сжал кулак. Кожа на костяшках была белой. — Так нельзя, — прошептал я в пустоту.
Голос сорвался. В комнате было тихо. Только холодильник на кухне гудел, как старый улей. Я посмотрел на стену напротив. Обычная белая стена, покрытая трещинами. Мне вдруг показалось, что если я буду смотреть на нее достаточно долго, достаточно intensely, она треснет. Не от времени, а от моего взгляда. От моей ненависти к собственной слабости.
Я понимал, что экономия на еде не сделает меня сильнее. Стипендия не купит мне уважения. Мне нужно было что-то другое. Что-то, что изменит саму суть моих рук. Моих предплечий. Они были слабыми, потому что их ломали. Но что, если их собрать заново? Что, если сделать их не из мяса и костей, а из чего-то другого?
Я посмотрел на свои тонкие запястья. — Стальные канаты, — сказал я вслух.
Звучало безумно. Но безумие было единственным, что у меня оставалось. В голове начали рождаться странные образы. Не гантели, не штанги. Это было для нормальных людей. Для тех, у кого есть отцы, которые учат жить, и матери, которые возвращаются из магазина. Мне нужно было что-то дикое. Что-то, что заставит боль уйти, превратившись в силу.
Я взял со стола яблоко. Красное, дешевое, твердое. Положил его на ладонь и начал сжимать. Кожа натянулась, костяшки побелели. Яблоко хрустнуло, но не лопнуло. Руки затряслись через пять секунд. Я бросил его на стол.
— Мало, — сказал я.
Я подошел к окну. Дождь усиливался. Где-то внизу лаяла собака. Где-то ехал автобус в деревню, опаздывая на свой рейс. Мир жил своей жизнью, и ему было плевать на Нинона Офгосева. Но я чувствовал, как внутри, глубоко в мышцах, которые я никогда не использовал, начинает закипать что-то темное и густое. Это не была надежда. Надежда для таких, как я, — это роскошь. Это было решение.
Я повернулся к комнате. Здесь, в этом холоде, среди старых вещей и чужих запахов, должна была начаться моя работа. Не над дипломом. Не над поиском работы. Над собой. Я посмотрел на подушку, скомканную на диване. Она выглядела безобидной. Мягкой. — Ты тоже будешь сопротивляться, — пробормотал я ей.
Завтра была физра. Снова унижение. Снова смех. Но сегодня... Сегодня я просто буду смотреть на стену. Пока она не треснет. Или пока не тресну я. Но если тресну я, то только для того, чтобы из трещины выросло что-то новое.
Я сел на пол, скрестив ноги, и уперся взглядом в белый прямоугольник штукатурки. Я не моргал. Я ждал. Мое дыхание стало ровным. Пальцы рук непроизвольно сжимались в воздухе, будто хватая невидимые канаты.
История моя только начиналась. И она не будет про экономику. Она будет про хват.
Глава 2. Узел на горле
Утро началось не с будильника, а с боли в предплечьях. Я проснулся и сразу сжал кулаки под одеялом. Мышцы ныли, хотя я ничего не делал. Это была фантомная боль. Память тела помнила удары ремня лучше, чем лицо отца.
Я оделся в свою спортивную форму. Она была мне велика. Ткань висела на мне, как на вешалке, подчеркивая угловатость плеч и тонкость запястий. Сегодня была физра. двойная пара.
В университете пахло старой линолеумной плиткой и чужим потом. Раздевалка гудела. Парни раздевались, демонстрируя друг другу рельефы, купленные в дорогих залах. Я забился в дальний угол, стараясь стать частью тени.
— Офгосев! — гаркнул преподаватель, Валерий Петрович. Он стоял посередине зала, скрестив руки на груди. Бицепсы натягивали ткань поло. — Ты сегодня тоже будешь отсиживаться?
— Извините, Валерий Петрович, — тихо сказал я, опуская глаза. — Я готов.
— Готов, — передразнил он. — Посмотрим. Сегодня проверяем хват. Вис на перекладине. Кто меньше минуты продержит — отжимается до рвоты.
Очередь двигалась быстро. Парни висели по две, по три минуты. Некоторые болтали ногами, смеялись. Девушки стояли сбоку, перешептываясь. Я видел, как одна из них, Катя, с которой я однажды пытался заговорить на лекции по микроэкономике, отвернулась, когда я посмотрел в её сторону. Её взгляд скользнул по мне, как по пустому месту. Или хуже — как по грязному стеклу.
— Офгосев, вперед!
Я подошел к турнику. Перекладина была холодной и шершавой. Я подпрыгнул, ухватился. Хват был слабым. Я это чувствовал сразу. Кожа скользила по металлу.
— Время! — скомандовал Петрович.
Десять секунд. Двадцать. Пальцы начали неметь. Предплечья загорелись огнем. Не тем огнем, который дает сила, а тем, который кричит о слабости. Тридцать секунд.
— Слабо, Нинон! — крикнул кто-то из парней. — Ты там уснул?
— Извините, — прошептал я, хотя был на турнике.
Сорок секунд. Кисти предательски разжимались. Я вспомнил отца. «Руки не забывай, кто здесь главный». Пятьдесят секунд. Меня словно ударило током. Пальцы разжались. Я упал на маты. Удар пришелся на лопатки.
— Сорок пять секунд, — констатировал Петрович, глядя в секундомер. — Позор для факультета экономики. Ты же будущий специалист, а не тряпка. Отжимания. Пока не упадешь.
— Извините, — сказал я, вставая на четвереньки.
Я отжимался. Руки дрожали. На десятом разе меня затошнило. На пятнадцатом я упал лицом в пыльный мат. Смех в зале был не громким, он был вязким. Он заполнял уши, давил на виски. — Смотрите, он даже отжаться нормально не может. — Может, ему пособие увеличат за инвалидность?
Я лежал и смотрел в пол. Нужно было извиниться. Это было правило. Если тебя бьют — извинись. Если тебя унижают — извинись. Если ты существуешь и мешаешь — извинись. — Простите, — сказал я в пол. — Я виноват.
Петрович лишь махнул рукой, будто отгоняя муху. — Всё, свободен. Иди умойся. От тебя потомством пахнет.
Я вышел из зала. В туалете я долго смотрел на свои руки в зеркале. Они были красными, царапины на костяшках кровоточили. Я включил воду. Ледяную. Держал руки под струей, пока они не посинели. Боль притупилась. — Ничего, — сказал я своему отражению. — Это только начало.
Вечер в съемной комнате встретил меня тишиной. Я закрыл дверь на все замки. Снял форму. Тело ломило, но внутри разгоралось странное чувство. Не обида. Обида — для слабых. Это было предвкушение.
Я подошел к стене. Той самой, белой, с трещинами. Вчерашний день не прошел даром. Я решил начать с главного. — Смотреть, пока не треснет, — проговорил я.
Я встал в метре от обои. Не моргал. Слезы потекли сами собой, размывая контуры штукатурки. Я стоял так час. Два. Ноги затекли. Спина ныла. Но я не отводил взгляд. Я внушал стене, что она должна разрушиться. Что мой взгляд тяжелее бетона. Трещина не появилась. Но мне показалось, что пятно в углу стало темнее. Или это мои глаза уставали.
Я отошел, моргая. Взял со стола яблоко. Вчерашнее, оно немного подсохло. Сел на диван. Положил яблоко в ладонь. — Стань кашей, — приказал я.
Сжимал. Сухожилия натянулись, как струны. Кожа на костяшках побелела. Яблоко хрустнуло, сок брызнул на рукав. Но оно не лопнуло полностью. Руки забились через пятнадцать секунд. Я бросил огрызок в угол. — Мало, — сказал я.
Взял грейпфрут. Он был больше. Тверже. Сжимал его обеими руками, уперев в живот. Лицо скривилось от напряжения. Вены на лбу вздулись. Грейпфрут сопротивлялся. Он был живым организмом, который не хотел умирать в руках Нинона Офгосева. Я давил. Зубы скрипнули. Вдруг кожура лопнула. Брызги кислоты попали в глаза. Я не моргнул. Пусть жжет. — Хорошо, — прошипел я, вытирая лицо липкой рукой.
Но настоящая тренировка началась ночью. Я постелил на пол одеяло и положил сверху подушку. В шаблоне моей жизни было написано: «обминать подушку и одеяло пока они сами не захотят меня сжать до смерти». Звучало как бред сумасшедшего. Но я больше не был нормальным.
Я лег на одеяло и начал его мять. Скручивал ткань в жгуты, давил коленями, сжимал кулаками. Я представлял, что это не ткань. Это мои враги. Это физрук. Это парни из группы. Это отец. Я ворочался, бил по подушке, душил её локтями. — Сдайся, — шептал я.
Ткань шуршала. Перья внутри подушки шуршали в ответ. Мне казалось, что одеяло начинает обвивать мои ноги. Что подушка становится тяжелее. Я устал. Лег на спину, раскинув руки. В тишине комнаты мне почудилось движение. Угол одеяла медленно пополз к моему горлу. Я не убрал его. Я лежал и ждал. Если оно задушит меня — значит, я был слаб. Если выживу — значит, канаты начинают затягиваться.
Одеяло не задушило. Оно просто накрыло меня сверху, тяжелое и душное. Я лежал под ним, чувствуя, как сердце бьется в ритме отжиманий. Завтра я попробую читать книгу вверх дном. Мозг должен тоже ломаться, чтобы перестроиться. Я закрыл глаза. Предплечья горели. Мать не вернулась из магазина. Отец умер или исчез. Но руки остались. И теперь они будут принадлежать только мне.
Я уснул с мыслью, что завтра побегу за автобусом. До деревни. Пока не порвутся трусы. Это будет хороший день.
Глава 3. Перец и Автобус
Утро началось с ванны. Я набрал воду настолько горячую, насколько мог вытерпеть. Пар поднимался густыми клубами, заполняя маленькую ванную комнату. Я сидел в воде, погруженный по шею. Кожа краснела, становилась похожей на вареного рака. Мне нужно было приучить тело к температуре. К боли. — Кипяток, — шептал я, сжимая кулаки под водой. — Предплечья должны вариться, чтобы стать сталью.
Я сидел там, пока вода не остыла. Выходя, я не вытерся. Включил душ на самую ледяную температуру. Струи били по плечам, как дробь. Контраст был таким сильным, что перехватило дыхание. Я стоял под ледяным потоком, пока зубы не начали стучать так громко, что эхо отдавалось в плитке.
Затем пришел черед перца. На столе лежал стручок чили. Самый острый, какой я нашел на рынке. Маленький, темно-красный, похожий на засохший палец. Я откусил кусок. Огонь вспыхнул мгновенно. Язык онемел, горло свело спазмом. Слезы хлынули из глаз, нос затек. Но я стоял. Я ждал. — Жди, — сказал я себе, глядя в зеркало на свое перекошенное лицо. — Жди, пока боль не станет частью тебя.
Я не запивал водой. Я стоял и терпел, пока огонь в желудке не утих, превратившись в тлеющий уголь. Потом я оделся. Сегодня была пара по истории экономики. Я взял учебник. Сел на стул. Перевернул книгу вверх ногами. — Читай, — приказал я мозгу.
Буквы плясали. Смысл ускользал. Но я заставлял себя водить пальцем по строкам снизу вверх. Глаза болели. Шея затекала. Но я чувствовал, как в голове ломаются старые нейронные связи. Если я смогу читать перевернутый текст, я смогу перевернуть свою жизнь.
В универе было шумно. Я вошел в аудиторию и сразу же кого-то задел плечом. — Извините, — сказал я автоматически, хотя это был всего лишь поток людей. — Офгосев, ты опять извиняешься? — усмехнулся одногруппник, высокий парень с дорогой стрижкой. — Ты же ничего не сделал. — Извините, — повторил я, опуская взгляд на свои руки. — Я виноват.
Я сел на последнюю парту. Положил книгу вверх ногами. Преподаватель, старая женщина с голосом, как скрип двери, начала лекцию. Я слушал и одновременно читал текст вниз головой. — Нинон, ты чего там вертишься? — окликнул преподаватель. — Извините, — ответил я, не поднимая головы. — Я больше не буду. — Что не будешь? — Извините.
Кто-то хихикнул сзади. Бумажка прилетела мне в затылок. — Извините, — сказал я бумажке. Класс загудел. Даже преподаватель paused. — Офгосев, ты в порядке? — Извините, — сказал я. — Это я виноват. Что я существую. Что отвлекаю.
Я чувствовал их взгляды. Презрение. Жалость. Но внутри, глубоко в предплечьях, пульсировало что-то новое. Мои извинения были не слабостью. Они были броней. Если я извиняюсь за всё, мне не за что меня атаковать. Я становился пустотой. А пустоту нельзя ударить.
Вечером я пошел на окраину города. Там, где асфльт кончался и начиналась грунтовка, стояла конечная остановка пригородного автобуса. В шаблоне моей новой жизни было написано: «бегать за автобусом в деревню». Я видел этот автобус раньше. Старый, желтый, он уходил в поселок, где жили такие же потерянные люди, как я.
