Но в нашем случае речь идёт не просто о том, чтобы его любимая племянница была психически здорова, а о гарантиях существования четырёх измерений. Так что я не осуждаю ни вас, как расспрашивавшего, ни его, как рассказывающего. И с вашей, и с его стороны это было благоразумно.
Во взгляде профессора лёгкое удивление смешалось с явным уважением, что заставило его поинтересоваться:
— Каким образом избалованность и эгоистичность сочетаются в тебе с умением абсолютно плевать на свои чувства, когда ты видишь в этом необходимость? — взгляд Волкова стал несколько озадаченным.
— Знаете… — я чуть поджала губы, думая, как бы понятнее объяснить. — Когда выбираешься из плена, как правило нужно освободить руки. Речь идёт о том, чтобы выжить, так что на то, что верёвка сдирает нежную кожу запястий, в такие моменты внимание обращать глупо. Тут та же ситуация, только не с плотью, а с чувствами. И жизнь нужно сохранить не мою, а чужую. Куда более светлую и достойную жизнь, нежели та, которую живу я. Мне, несомненно, неприятно то, что дядя рассказывал вам обо мне. Мне также неприятно отвечать на ваши вопросы. Но я знаю, как расставил ценности дядя, и понимаю, что в его глазах это было верным решением. Больше того, если отбросить мой эгоизм, руководствуясь которым я до этого не намеревалась лечиться, и посмотреть строго разумно, приоритеты дяди куда вернее. Я расставила ценности иначе, но и они привели к тому, что мне нужно снять артефакты. Так что моя неприязнь ко всему происходящему… Это как ободранные верёвкой руки. Поэтому я не считаю свои чувства чем-то достаточно важным, чтобы обвинить дядю или вас во вполне логичном поступке.
Волков посмотрел на меня долгим взглядом, словно раздумывал, что я такое и что с этим делать. Я такой реакции понять не могла. Да, я читала много книг по психологии — большую часть из которых была вынуждена отбросить как сущий бред — и, согласно почти всем из них мои рассуждения от нормальности достаточно далеки, но…
Он-то должен понимать! Сама не знаю, с какой стати, но я отчего-то почти болезненно верила, что именно этот человек, сидевший передо мной, совершенно точно должен меня понимать! Этой вере не было логичного объяснения, и в этот момент она стала открытием для меня самой, но эта вера была, и этот взгляд, настолько несовместимый с этой глупой верой, заставил на миг испытать что-то вроде отчаяния. Казалось, будто если и он меня не в состоянии понять, то никто не поймёт. Брови Волкова, увидевшего отражение этого чувства, совершенно неуместного сейчас, на моей ауре — единственное, чем я себя выдала — удивлённо взлетели вверх.
Тряхнув головой, я тут же подавила в себе все ненужные и абсурдные чувства, и ровно сказала:
— Не обращайте внимания. Я просто вновь придумала себе то, чего нет. Со мной такое бывает, но я давно умею возвращать себя с небес на землю.
— Что именно ты… как ты сказала, придумала? — почему-то вкрадчиво и очень мягко поинтересовался Волков.
Я, не удержавшись, поморщилась и уточнила:
— Мне обязательно отвечать на этот вопрос?
— Полагаю, что да, — кивнул Волков, не меняя интонаций. — Потому что отчаяние, которое я сейчас на несколько мгновений увидел, не было тебе свойственно даже тогда, когда ты чуть не сорвалась на Посвящении. Так что мне определённо стоит знать, какие мысли могут вызвать его в тебе.
— О, совершенная глупость, — я качнула головой, чувствуя раздражение и досаду на саму себя. — Сама не знаю, как так получилось, но во мне на несколько минут внезапно обнаружилась святая вера в то, что уж вы-то сможете меня понять. И ваш взгляд с этой верой был слишком уж несовместим. Не обращайте внимания, я и сама знаю, что это полнейший бред. Ту кашу из абсолютнейшего эгоизма, каким-то образом смешавшегося с нездоровой жертвенностью, и прочих крайностей, которых в одном и том же человеке в столь гипертрофированном виде быть не должно, вы не обязаны понимать.
Во взгляде Волкова вновь затеплилось сочувствие, заставившее почувствовать себя ещё паршивее.
— Тебя что, никогда не понимали? — задал он почему-то неожиданный, хотя и абсолютно логичный вопрос.
— Не то чтобы прямо никогда, — небрежно пожала плечами я, глядя на огонь, пляшущий в камине, поверх его плеча. — Когда я говорила о науке, музыке или ещё чём-то таком, люди с достаточным уровнем знаний и интеллекта меня понять могли. Но когда я говорю о своих взглядах на жизнь, как, например, только что излагала вам схему, в которой мои собственные чувства, чувства закоренелой эгоцентристки, оказываются в самом низу по шкале важности, словно мне на себя плевать, меня, как правило, не понимают. Это естественно, профессор. У меня, несомненно, гениальные мозги, но они давно уже набекрень, я это знаю. От того, чтобы стать окончательным психом, меня отделяет лишь то, что я понимаю свои проблемы, верно?
Волков, к моему давнему прискорбию, но совершенно ожидаемо, кивнул, не сообщив мне этим ничего нового. Я кивнула в ответ и продолжила:
— Вот и я о том же. А психов очень редко кто понимает.
— Не думала, что это у остальных в твоём прежнем окружении мозги, как ты выразилась, набекрень?
— Ну конечно же думала, — криво усмехнулась я, не скрывая высокомерной иронии. — Больше того, я знала, что крыша там поехала почти у всех и местами безнадёжно. Только вот у них она поехала в сторону денег и власти, а у меня в неизвестном даже мне направлении.
— Ясно, — кивнул Волков. — Но на счёт того, что я тебя не понимаю… Не знаю, как ты интерпретировала мой взгляд, но ты не совсем права. Я тебя понимаю, просто, возможно, не совсем правильно. Или же неправильно понимаешь себя ты, что тоже случается и нередко. В конце концов, мы здесь и собрались для того, чтобы разобраться. Возвращаясь к теме твоих родителей. Ты вполне правильно осознаёшь, что именно их предательство ранило тебя сильнее всего. Огромная травма, гнилью расползающаяся по твоей ауре в районе сердца, вспыхнула, когда ты заговорила о них. Но как ты думаешь, почему их поступок не просто стал травмой, а продолжает причинять ничуть не менее сильную боль до сих пор? Я хочу понять, на чём основывалась твоя с ними связь. Сильно сомневаюсь, что это были здоровые отношения родителей и дочери.
— Вы правы в своих сомнениях, — тихо ответила я, всё также смотря в огонь, словно бы он своим видом мог выжечь мои чувства и оставить ту пустоту, о которой я мечтала с шести лет. Когда не чувствуешь ничего, нет и боли. «Гнилью расползающаяся…». Да, так я себя и чувствовала. Словно с шести лет гнию изнутри, сломленная и превращённая в нечто отвратительное и совершенно иное предательством самых родных людей. — Скажите, вы когда-нибудь наблюдали за куклами?
— Допустим, — кивнул Волков.
— Тогда вы, возможно, поймёте, о чём я говорю, — мой голос был всё также тих и спокоен, как и вид в целом, но в душе вновь пылала боль, пробуждённая вопросами Волкова и решившая о себе напомнить. — Куклы всегда красивы, всегда улыбаются, никогда не жалуются, что бы с ними ни делали, всегда делают то, что от них хотят те, кто ими управляет, всегда оправдывают ожидания, и даже если их уродуют, они всё также не произносят ни слова.
Я прикрыла глаза, стараясь заставить себя говорить дальше. Больше на моём лице не дрогнуло ни мускула, но, думается мне, Волкову было достаточно и этого моего проявления слабоволия. Я знала, что этот сеанс не дастся мне легко, но правда не думала, что даже просто напросто говорить о том, что было тогда, вслух, будет так сложно.
Мне было по силам многое из того, что никогда не станет по силам большинству, но просто говорить — это, кажется, было выше меня. Просто рассказать… Нет, ни капельки это не просто. Но надо. Надо, чтобы Ядде могла жить без занесённого над головой топора. Чтобы хоть одному человеку, которому я создаю проблемы, перестать их создавать. Перестать быть такой огромной проблемой. Стать для моего милого Барашка чуть меньшей угрозой. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, потому что иначе болезненный спазм в горле, который появился по воле привычки всегда молчать о своей боли, не давал выдавить из себя ни звука, я всё же продолжила:
— Одиннадцать лет назад в этом мире жила одна девочка, наблюдая за которой вы бы вспомнили этих кукол. Весёлая когда надо, спокойная когда требуется, в нужный момент молчащая и в нужный момент говорящая. Кому надо? Её родителям. Эта девочка была невероятно красива, обладала выдающимся даже для куда более старших детей, что уж говорить о её сверстниках, умом, у неё было множество талантов, которые она с недетским упорством развивала… Она была как взрослый в детском теле. Всё понимающая, всё успевающая, умеющая всё, что от неё требуют, а если не умеющая, то очень быстро обучающаяся и так далее. Да что уж там, не каждый взрослый так умеет. О ней можно было с гордостью говорить: «Она у нас вундеркинд, наш маленький гений».
— Страшная картина, — также тихо, как и я, произнёс Волков, и почему-то в его голосе мне почудилась отдалённая боль, словно этому совершенно чужому мне человеку могло быть больно за меня.
— А для них безупречная, — в усмешке против моей воли прозвучала горечь. — Вы можете решить, будто родители её не любили, но вы будете не совсем правы. Они любили. Просто даже не отдавали себе отчёта в том, что любят куклу, а не живое существо со своими чувствами и эмоциями, которое за этой кукольной маской скрывается. Почему эта девочка надела такую маску? О, всё очень просто. Лет с трёх, а может быть с двух — как я уже говорила, развивалась она слишком быстро — девочка знала, что её будут обожать чуть ли не на грани помешательства ровно до того момента, пока она их маленькое совершенство. Это не было знанием, в котором она отдавала бы себе отчёт, скорее интуитивным пониманием. Оно не причиняло ей боли. Девочка была готова почти на всё, лишь бы гордость и любовь не гасли во взглядах мамы и папы, направленных на неё. Жаль, она не понимала одного — того, что это ненормально. Того, что её родители не способны любить живого ребёнка, а не идеальную картинку, которую нарисовали себе в голове и которую девочка так старательно воплощала в жизнь.
Я снова сделала перерыв на несколько минут молчания. Волков терпеливо ждал, не прерывая и не торопя. Я смотрела в огонь, а перед внутренним взором вставали картины тех дней, которые я так мечтала забыть.
— Эта девочка свято верила, что способна сделать всё, что требуется для того, чтобы её по-прежнему любили, — слова, к моему удивлению, начали поддаваться чуть легче, хоть боль и не утихла. — Но кое-что от неё не зависело. Пробуждение её силы. Впервые увидев, как над её ладонью закручиваются маленьким сказочным вихрем снежинки, она с восторгом показала это родителям.
Я, не выдержав, зажмурилась от отвратительно звонкого и радостного детского голоса, прозвучавшего в голове так, словно и не было этих одиннадцати лет. Губы сами собой прошептали, вторя этому голосу:
— «Мама, папа, смотрите, как я могу!», — шёпот вновь превратился в тихий равнодушный голос. — Это было утро её дня рождения. Она думала, что родители тоже восхитятся тому, что она совершенно неожиданно оказалась способна творить чудеса. Они ведь всегда были так рады, когда она делала то, чего не могли другие дети. Но родители испугались. Испугались собственного маленького ребёнка. Девочка, непонимающе глядя на мать, у которой подкосились ноги, взяла со стола стакан, собираясь налить ей воды. Она и сама уже начала волноваться, но как всегда не подавала виду. И стакан вдруг обратился в белый лёд, хотя она совершенно этого не хотела. Испуганный детский вскрик, стакан падает на пол и разбивается на сотни льдинок. Родители бормочут какую-то отмазку и спешно уезжают. Девочка остаётся одна, уже напуганная своей неожиданной силой, но совершенно не способная её контролировать. Каждое прикосновение её пальцев или ладоней к чему-либо обращает всё в лёд. К вечеру отец появляется на пороге с неизвестным и очень страшным из-за своего непроницаемо-холодного вида мужчиной, которого представляет как своего брата. Отец тоже заметно боится этого мужчину, но к удивлению девочки не пытается её защитить, а оставляет с этим мужчиной наедине. Идеальный кукольный мир идеальной кукольной девочки рушится, и она ощущает это слишком остро и болезненно в тот миг, когда за отцом, смотревшим что на неё, что на своего брата, как на чудовищ, захлопывается дверь. А страшный мужчина, продолжая смотреть на неё, сообщает, что его бояться не надо и он пришёл, чтобы помочь.
Я замолчала, но на этот раз потому, что рассказ был закончен.
— Полагаю, на сегодня мы закончим, — вдруг произнёс Волков через несколько минут тишины.
— Но два часа же не прошло, — я пустила на лицо лёгкое удивление.
— Да, но этот рассказ, как я вижу, слишком тебя утомил, — он был прав, но я не собиралась этого признавать. — Как и день в принципе. Тебе нужно отдохнуть, а мне всё обдумать. Ответь только на ещё один вопрос. Почему ты рассказывала о себе в третьем лице?
— Потому что у меня не получается до конца воспринимать себя того времени как на самом деле себя, — пожала плечами я. — Чувство, будто это какое-то другое существо, которое жило во мне до этого и, исчезнув, оставило мне свою боль. Слишком уж другой я стала.
Волков задумчиво кивнул, чуть хмурясь и смотря в стол. Я попрощалась и вышла. Да уж, день действительно слишком тяжёлый.
Сны, о которых не стоит рассказывать.
«Сознание выныривает из вязкой, затягивающей назад тьмы с не малым трудом. Но разве могла какая-то там тьма переупрямить меня? Нет конечно. Ощущения странные. Тело моё, оно мне подчиняется, но как будто бы и не моё одновременно. Воздух сырого подвала наполнен ароматом крови. Не запахом, не вонью, а именно что ароматом. Никогда не думала, что он может быть таким приятным…
В пятиугольной звезде, испещрённой странными символами, что видна на полу, в самом центре лежат пять вырванных, ещё бьющихся человеческих сердец. Я оборачиваюсь к вратам, за которыми клубится первозданный мрак. Сердце охватывает предвкушение. Он ждёт меня. Он зовёт меня. И сопротивляться этому зову уже нет никаких сил. Да и желания тоже. Поднимаю руку, чтобы прикоснуться к той великой силе, что пока ещё отделена от мира барьером, и озадаченно хмурюсь. Что-то не то… Почему рука такая белая? Откуда ни возьмись душу затапливает ужас…»
Я проснулась от того, что тело рывком подорвалось на кровати. В следующую секунду прозвучал колокол.
— Ратори, ты в порядке? — встрепенулась уже вставшая Барашек.
Осознав, что тяжело дышу после сна, сглотнула и усилием воли сделала вид, что всё в пределах нормы, через боль в лёгких заставляя себя выровнять дыхание. Тряхнув головой, поморщилась, отмахиваясь:
— В порядке. Просто снилась какая-то чертовщина.
— Бывает, — понимающе усмехнулась Ядде.
«Такого не бывает,» — покачала я головой про себя. Откуда-то я прекрасно знала, что мне только что приснилось. По крайней мере, что это были за врата. В прочем, у меня и вариантов-то было немного. Врата Хаоса, о которых рассказывал дядя. И, кажется, Всеслава говорила, что они прямиком в подвалах Колдоворота. Наверное, чтобы Велес мог приглядывать за ними. Но почему они мне снились? И этот зов… Меня чуть снова не передёрнуло, стоило его вспомнить.
Во взгляде профессора лёгкое удивление смешалось с явным уважением, что заставило его поинтересоваться:
— Каким образом избалованность и эгоистичность сочетаются в тебе с умением абсолютно плевать на свои чувства, когда ты видишь в этом необходимость? — взгляд Волкова стал несколько озадаченным.
— Знаете… — я чуть поджала губы, думая, как бы понятнее объяснить. — Когда выбираешься из плена, как правило нужно освободить руки. Речь идёт о том, чтобы выжить, так что на то, что верёвка сдирает нежную кожу запястий, в такие моменты внимание обращать глупо. Тут та же ситуация, только не с плотью, а с чувствами. И жизнь нужно сохранить не мою, а чужую. Куда более светлую и достойную жизнь, нежели та, которую живу я. Мне, несомненно, неприятно то, что дядя рассказывал вам обо мне. Мне также неприятно отвечать на ваши вопросы. Но я знаю, как расставил ценности дядя, и понимаю, что в его глазах это было верным решением. Больше того, если отбросить мой эгоизм, руководствуясь которым я до этого не намеревалась лечиться, и посмотреть строго разумно, приоритеты дяди куда вернее. Я расставила ценности иначе, но и они привели к тому, что мне нужно снять артефакты. Так что моя неприязнь ко всему происходящему… Это как ободранные верёвкой руки. Поэтому я не считаю свои чувства чем-то достаточно важным, чтобы обвинить дядю или вас во вполне логичном поступке.
Волков посмотрел на меня долгим взглядом, словно раздумывал, что я такое и что с этим делать. Я такой реакции понять не могла. Да, я читала много книг по психологии — большую часть из которых была вынуждена отбросить как сущий бред — и, согласно почти всем из них мои рассуждения от нормальности достаточно далеки, но…
Он-то должен понимать! Сама не знаю, с какой стати, но я отчего-то почти болезненно верила, что именно этот человек, сидевший передо мной, совершенно точно должен меня понимать! Этой вере не было логичного объяснения, и в этот момент она стала открытием для меня самой, но эта вера была, и этот взгляд, настолько несовместимый с этой глупой верой, заставил на миг испытать что-то вроде отчаяния. Казалось, будто если и он меня не в состоянии понять, то никто не поймёт. Брови Волкова, увидевшего отражение этого чувства, совершенно неуместного сейчас, на моей ауре — единственное, чем я себя выдала — удивлённо взлетели вверх.
Тряхнув головой, я тут же подавила в себе все ненужные и абсурдные чувства, и ровно сказала:
— Не обращайте внимания. Я просто вновь придумала себе то, чего нет. Со мной такое бывает, но я давно умею возвращать себя с небес на землю.
— Что именно ты… как ты сказала, придумала? — почему-то вкрадчиво и очень мягко поинтересовался Волков.
Я, не удержавшись, поморщилась и уточнила:
— Мне обязательно отвечать на этот вопрос?
— Полагаю, что да, — кивнул Волков, не меняя интонаций. — Потому что отчаяние, которое я сейчас на несколько мгновений увидел, не было тебе свойственно даже тогда, когда ты чуть не сорвалась на Посвящении. Так что мне определённо стоит знать, какие мысли могут вызвать его в тебе.
— О, совершенная глупость, — я качнула головой, чувствуя раздражение и досаду на саму себя. — Сама не знаю, как так получилось, но во мне на несколько минут внезапно обнаружилась святая вера в то, что уж вы-то сможете меня понять. И ваш взгляд с этой верой был слишком уж несовместим. Не обращайте внимания, я и сама знаю, что это полнейший бред. Ту кашу из абсолютнейшего эгоизма, каким-то образом смешавшегося с нездоровой жертвенностью, и прочих крайностей, которых в одном и том же человеке в столь гипертрофированном виде быть не должно, вы не обязаны понимать.
Во взгляде Волкова вновь затеплилось сочувствие, заставившее почувствовать себя ещё паршивее.
— Тебя что, никогда не понимали? — задал он почему-то неожиданный, хотя и абсолютно логичный вопрос.
— Не то чтобы прямо никогда, — небрежно пожала плечами я, глядя на огонь, пляшущий в камине, поверх его плеча. — Когда я говорила о науке, музыке или ещё чём-то таком, люди с достаточным уровнем знаний и интеллекта меня понять могли. Но когда я говорю о своих взглядах на жизнь, как, например, только что излагала вам схему, в которой мои собственные чувства, чувства закоренелой эгоцентристки, оказываются в самом низу по шкале важности, словно мне на себя плевать, меня, как правило, не понимают. Это естественно, профессор. У меня, несомненно, гениальные мозги, но они давно уже набекрень, я это знаю. От того, чтобы стать окончательным психом, меня отделяет лишь то, что я понимаю свои проблемы, верно?
Волков, к моему давнему прискорбию, но совершенно ожидаемо, кивнул, не сообщив мне этим ничего нового. Я кивнула в ответ и продолжила:
— Вот и я о том же. А психов очень редко кто понимает.
— Не думала, что это у остальных в твоём прежнем окружении мозги, как ты выразилась, набекрень?
— Ну конечно же думала, — криво усмехнулась я, не скрывая высокомерной иронии. — Больше того, я знала, что крыша там поехала почти у всех и местами безнадёжно. Только вот у них она поехала в сторону денег и власти, а у меня в неизвестном даже мне направлении.
— Ясно, — кивнул Волков. — Но на счёт того, что я тебя не понимаю… Не знаю, как ты интерпретировала мой взгляд, но ты не совсем права. Я тебя понимаю, просто, возможно, не совсем правильно. Или же неправильно понимаешь себя ты, что тоже случается и нередко. В конце концов, мы здесь и собрались для того, чтобы разобраться. Возвращаясь к теме твоих родителей. Ты вполне правильно осознаёшь, что именно их предательство ранило тебя сильнее всего. Огромная травма, гнилью расползающаяся по твоей ауре в районе сердца, вспыхнула, когда ты заговорила о них. Но как ты думаешь, почему их поступок не просто стал травмой, а продолжает причинять ничуть не менее сильную боль до сих пор? Я хочу понять, на чём основывалась твоя с ними связь. Сильно сомневаюсь, что это были здоровые отношения родителей и дочери.
— Вы правы в своих сомнениях, — тихо ответила я, всё также смотря в огонь, словно бы он своим видом мог выжечь мои чувства и оставить ту пустоту, о которой я мечтала с шести лет. Когда не чувствуешь ничего, нет и боли. «Гнилью расползающаяся…». Да, так я себя и чувствовала. Словно с шести лет гнию изнутри, сломленная и превращённая в нечто отвратительное и совершенно иное предательством самых родных людей. — Скажите, вы когда-нибудь наблюдали за куклами?
— Допустим, — кивнул Волков.
— Тогда вы, возможно, поймёте, о чём я говорю, — мой голос был всё также тих и спокоен, как и вид в целом, но в душе вновь пылала боль, пробуждённая вопросами Волкова и решившая о себе напомнить. — Куклы всегда красивы, всегда улыбаются, никогда не жалуются, что бы с ними ни делали, всегда делают то, что от них хотят те, кто ими управляет, всегда оправдывают ожидания, и даже если их уродуют, они всё также не произносят ни слова.
Я прикрыла глаза, стараясь заставить себя говорить дальше. Больше на моём лице не дрогнуло ни мускула, но, думается мне, Волкову было достаточно и этого моего проявления слабоволия. Я знала, что этот сеанс не дастся мне легко, но правда не думала, что даже просто напросто говорить о том, что было тогда, вслух, будет так сложно.
Мне было по силам многое из того, что никогда не станет по силам большинству, но просто говорить — это, кажется, было выше меня. Просто рассказать… Нет, ни капельки это не просто. Но надо. Надо, чтобы Ядде могла жить без занесённого над головой топора. Чтобы хоть одному человеку, которому я создаю проблемы, перестать их создавать. Перестать быть такой огромной проблемой. Стать для моего милого Барашка чуть меньшей угрозой. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, потому что иначе болезненный спазм в горле, который появился по воле привычки всегда молчать о своей боли, не давал выдавить из себя ни звука, я всё же продолжила:
— Одиннадцать лет назад в этом мире жила одна девочка, наблюдая за которой вы бы вспомнили этих кукол. Весёлая когда надо, спокойная когда требуется, в нужный момент молчащая и в нужный момент говорящая. Кому надо? Её родителям. Эта девочка была невероятно красива, обладала выдающимся даже для куда более старших детей, что уж говорить о её сверстниках, умом, у неё было множество талантов, которые она с недетским упорством развивала… Она была как взрослый в детском теле. Всё понимающая, всё успевающая, умеющая всё, что от неё требуют, а если не умеющая, то очень быстро обучающаяся и так далее. Да что уж там, не каждый взрослый так умеет. О ней можно было с гордостью говорить: «Она у нас вундеркинд, наш маленький гений».
— Страшная картина, — также тихо, как и я, произнёс Волков, и почему-то в его голосе мне почудилась отдалённая боль, словно этому совершенно чужому мне человеку могло быть больно за меня.
— А для них безупречная, — в усмешке против моей воли прозвучала горечь. — Вы можете решить, будто родители её не любили, но вы будете не совсем правы. Они любили. Просто даже не отдавали себе отчёта в том, что любят куклу, а не живое существо со своими чувствами и эмоциями, которое за этой кукольной маской скрывается. Почему эта девочка надела такую маску? О, всё очень просто. Лет с трёх, а может быть с двух — как я уже говорила, развивалась она слишком быстро — девочка знала, что её будут обожать чуть ли не на грани помешательства ровно до того момента, пока она их маленькое совершенство. Это не было знанием, в котором она отдавала бы себе отчёт, скорее интуитивным пониманием. Оно не причиняло ей боли. Девочка была готова почти на всё, лишь бы гордость и любовь не гасли во взглядах мамы и папы, направленных на неё. Жаль, она не понимала одного — того, что это ненормально. Того, что её родители не способны любить живого ребёнка, а не идеальную картинку, которую нарисовали себе в голове и которую девочка так старательно воплощала в жизнь.
Я снова сделала перерыв на несколько минут молчания. Волков терпеливо ждал, не прерывая и не торопя. Я смотрела в огонь, а перед внутренним взором вставали картины тех дней, которые я так мечтала забыть.
— Эта девочка свято верила, что способна сделать всё, что требуется для того, чтобы её по-прежнему любили, — слова, к моему удивлению, начали поддаваться чуть легче, хоть боль и не утихла. — Но кое-что от неё не зависело. Пробуждение её силы. Впервые увидев, как над её ладонью закручиваются маленьким сказочным вихрем снежинки, она с восторгом показала это родителям.
Я, не выдержав, зажмурилась от отвратительно звонкого и радостного детского голоса, прозвучавшего в голове так, словно и не было этих одиннадцати лет. Губы сами собой прошептали, вторя этому голосу:
— «Мама, папа, смотрите, как я могу!», — шёпот вновь превратился в тихий равнодушный голос. — Это было утро её дня рождения. Она думала, что родители тоже восхитятся тому, что она совершенно неожиданно оказалась способна творить чудеса. Они ведь всегда были так рады, когда она делала то, чего не могли другие дети. Но родители испугались. Испугались собственного маленького ребёнка. Девочка, непонимающе глядя на мать, у которой подкосились ноги, взяла со стола стакан, собираясь налить ей воды. Она и сама уже начала волноваться, но как всегда не подавала виду. И стакан вдруг обратился в белый лёд, хотя она совершенно этого не хотела. Испуганный детский вскрик, стакан падает на пол и разбивается на сотни льдинок. Родители бормочут какую-то отмазку и спешно уезжают. Девочка остаётся одна, уже напуганная своей неожиданной силой, но совершенно не способная её контролировать. Каждое прикосновение её пальцев или ладоней к чему-либо обращает всё в лёд. К вечеру отец появляется на пороге с неизвестным и очень страшным из-за своего непроницаемо-холодного вида мужчиной, которого представляет как своего брата. Отец тоже заметно боится этого мужчину, но к удивлению девочки не пытается её защитить, а оставляет с этим мужчиной наедине. Идеальный кукольный мир идеальной кукольной девочки рушится, и она ощущает это слишком остро и болезненно в тот миг, когда за отцом, смотревшим что на неё, что на своего брата, как на чудовищ, захлопывается дверь. А страшный мужчина, продолжая смотреть на неё, сообщает, что его бояться не надо и он пришёл, чтобы помочь.
Я замолчала, но на этот раз потому, что рассказ был закончен.
— Полагаю, на сегодня мы закончим, — вдруг произнёс Волков через несколько минут тишины.
— Но два часа же не прошло, — я пустила на лицо лёгкое удивление.
— Да, но этот рассказ, как я вижу, слишком тебя утомил, — он был прав, но я не собиралась этого признавать. — Как и день в принципе. Тебе нужно отдохнуть, а мне всё обдумать. Ответь только на ещё один вопрос. Почему ты рассказывала о себе в третьем лице?
— Потому что у меня не получается до конца воспринимать себя того времени как на самом деле себя, — пожала плечами я. — Чувство, будто это какое-то другое существо, которое жило во мне до этого и, исчезнув, оставило мне свою боль. Слишком уж другой я стала.
Волков задумчиво кивнул, чуть хмурясь и смотря в стол. Я попрощалась и вышла. Да уж, день действительно слишком тяжёлый.
Глава №4.
Сны, о которых не стоит рассказывать.
«Сознание выныривает из вязкой, затягивающей назад тьмы с не малым трудом. Но разве могла какая-то там тьма переупрямить меня? Нет конечно. Ощущения странные. Тело моё, оно мне подчиняется, но как будто бы и не моё одновременно. Воздух сырого подвала наполнен ароматом крови. Не запахом, не вонью, а именно что ароматом. Никогда не думала, что он может быть таким приятным…
В пятиугольной звезде, испещрённой странными символами, что видна на полу, в самом центре лежат пять вырванных, ещё бьющихся человеческих сердец. Я оборачиваюсь к вратам, за которыми клубится первозданный мрак. Сердце охватывает предвкушение. Он ждёт меня. Он зовёт меня. И сопротивляться этому зову уже нет никаких сил. Да и желания тоже. Поднимаю руку, чтобы прикоснуться к той великой силе, что пока ещё отделена от мира барьером, и озадаченно хмурюсь. Что-то не то… Почему рука такая белая? Откуда ни возьмись душу затапливает ужас…»
Я проснулась от того, что тело рывком подорвалось на кровати. В следующую секунду прозвучал колокол.
— Ратори, ты в порядке? — встрепенулась уже вставшая Барашек.
Осознав, что тяжело дышу после сна, сглотнула и усилием воли сделала вид, что всё в пределах нормы, через боль в лёгких заставляя себя выровнять дыхание. Тряхнув головой, поморщилась, отмахиваясь:
— В порядке. Просто снилась какая-то чертовщина.
— Бывает, — понимающе усмехнулась Ядде.
«Такого не бывает,» — покачала я головой про себя. Откуда-то я прекрасно знала, что мне только что приснилось. По крайней мере, что это были за врата. В прочем, у меня и вариантов-то было немного. Врата Хаоса, о которых рассказывал дядя. И, кажется, Всеслава говорила, что они прямиком в подвалах Колдоворота. Наверное, чтобы Велес мог приглядывать за ними. Но почему они мне снились? И этот зов… Меня чуть снова не передёрнуло, стоило его вспомнить.
