Это даже не проклятье. Это наваждение, помешательство, безумие. Мое родное безумие.
– Ты не будешь спать ни с какими мужчинами! – уже не рычал, а шипел Стальной Дон, всаживая зубы в мою шею точно вампир, и я почувствовала, как мое тело предательски обмякло. – Только со мной! Я – твой воздух. Твоя кровь. Твоя болезнь.
Он был абсолютно прав. Эта болезнь называлась «Данте Орсини». И лекарства от нее не существовало.
Он поднимал меня в воздух так легко, словно я – пушинка, продолжая оставлять поцелуи-укусы там, куда только мог дотянутся. Мои ноги привычно обнимали Данте за талию, руки – путались в волосах на загривке. А глаза закрывались, переключая сознание на другой уровень восприятия.
Шесть широких шагов. Моя обнаженная грудь упиралась в торс Данте, выглядывающий из варварски разодранной рубашки, и с одного тела на другое перескакивали снопы мурашек. Тихий шорох распахнутой двери был едва слышен за тяжелым, судорожным дыханием. Последний, какой-то отчаянный бросок вперед, и мою спину обожгло шелком покрывала.
Я хотела видеть Данте, но льющийся из коридора приглушенный свет оставлял только очертания, удачно подсвечивая знакомую фигуру моего личного демона, сдергивающего с себя пиджак вместе с остатками бесполезной ныне тряпки. Я подалась вперед, желая прикоснуться к открывшемуся передо мной совершенству, но твердая рука легко удержала меня на месте. Молчаливый, но приказ – я поняла. И подчинилась.
– Ты принадлежишь мне, – четко выговаривая каждое слово, Данте медленно склонился вниз, пока его руки проворно расстегивали ремень на брюках. Миг – и металлическая пряжка с гербом Орсини ударилась о пол где-то в стороне от кровати. – Только мне!
Я не собиралась спорить. Я лишь закусывала губы, ожидая прикосновения – любого. Поцелуя. Удара. Укуса. Господи, да пусть хоть кнутом меня отходит – я буду носить эти шрамы с гордостью, перекрывая ими следы от чужих рук и инструментов!
Что угодно, лишь бы меня касались эти руки. Его руки.
Шорох отброшенной в сторону одежды. Аккуратно отцепленный от бедра кинжал – в отличие от всего остального, он остался лежать рядом на покрывале. Медленно сползающее по моим ногам белье – последняя преграда. И Данте, приближающийся слишком неторопливо, хотя его самого едва ли не трясло от нетерпения.
Это касание нужно было нам обоим, но Стальной Дон растягивал момент, наказывая и меня, и себя.
– Моя, Трис, – шептал он мне в губы то, что давно было известно каждому из нас. – И это тоже приказ.
Он ворвался в меня резким, властным движением, от которого у меня потемнело в глазах. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Не в знак протеста. А чтобы удержаться в этом безумии.
– Повтори! – потребовал Данте, и в его рычании снова зазвучала та самая хрупкость.
Я бы повторила только для того, чтобы убрать из него это глупое, лишенное всяких оснований сомнение, но бедра Данте делали еще один выпад вперед, выбивая из меня полустон-полукрик, и я могла только глотать распахнутым ртом воздух – на что-то более осмысленное сознания просто не хватало.
– Повтори!
Я выгнулась ему навстречу, теряя связь с реальностью. Какие слова, если я не понимала, как дышать? Кислород покидал легкие, а вместо него просачивалось настоящее пламя. Внутри все трепетало и плавилось, и я уже не понимала, где заканчивалась я и начинался Данте. Мир расплывался перед глазами, а разум захлебывался от накатывающих эмоций.
Счастье. Острое, как лезвие, и такое же опасное. Оно впивалось в грудь с каждым движением, пронзая насквозь, оставляя раны, которые никогда не заживут. Не должны заживать. Потому что шрамы от него – единственное напоминание о том, что я жива.
Страсть. Не огонь, а лава. Густая, раскаленная, сжигающая все на своем пути. Она текла по венам вместо крови, плавила кости, превращала разум в пепел. Она не согревала – она испепеляла, оставляя после себя выжженную землю, на которой ничего не могло вырасти, кроме новой, еще более ядовитой жажды.
Верность. Не добродетель, а проклятие. Железный ошейник, впившийся в горло. Цепи, которые я сама себе надела и потеряла ключ. Не свобода выбора, а отсутствие его. Единственно возможный путь в мире, где не было других дорог, ведущих к моему Дону.
Подчинение. Не слабость, а странная, извращенная сила. Отдать себя. Разрушить себя. Позволить ему лепить из твоей глины что угодно – статую или уродину. И знать, что в его руках ты становишься тем, кем должна быть. Исчезала Беатрис, оставалась только Трис – его Трис. И в этом уничтожении была горькая, пьянящая свобода.
– ПОВТОРИ!
Терпение Данте таяло так же быстро, как я в его руках. Его пальцы захватывали волосы и дергали вниз, задирая мою голову почти до предела. В тот же момент подставленная шея оказывалась под атакой твердых губ, то ли целующих, то ли кусающих, то ли оставляющих новые метки. И каждое их касание вкупе с непрекращающимися выпадами вперед вызывало очередной стон, слетающий с губ моих.
– Твоя! – почти кричала, когда где-то внутри Данте задевал особенно чувствительную точку. Узел внизу живота стянулся настолько, что грозился взорваться с минуты на минуту. Это почти больно, но слишком сладко, чтобы отказаться. – Всегда… твоя...
Это сломленное признание, вырванное на самой грани сознания, казалось, сорвало с Данте последние оковы контроля. Его движения потеряли остатки сдерживающей ярости, обнажив голую, первобытную потребность, жгучую и всепоглощающую. В тот миг не осталось ни Дона, ни его палача. Были только мужчина и женщина, слившиеся в отчаянном единоборстве, где не могло быть победителя – лишь взаимное уничтожение.
Губы Орсини вновь нашли мои в немом, удушающем поцелуе, воруя мое дыхание вместе со стонами. Его дыхание стало моим. Руки, крепкие и неумолимые, скользили по моей спине, прижимая так близко, что я чувствовала каждый толчок его сердца, каждый перекатывающийся мускул под кожей.
Я цеплялась за него – мой маяк и якорь, впиваясь пальцами в напряженные мышцы плеч, в сбившиеся от пота темные волосы на затылке. Вселенная сжалась до размеров этой кровати, до липкого жара его кожи, до гула в ушах и нарастающего, нестерпимого давления в самой глубине, грозившего разорвать меня на части.
Но разрывал меня на части в итоге он – Данте. Как ракета, разносящая на осколки целую скалу. Как метеорит, уничтожающий целую планету. Как ураган, вырывающий с корнем все, что когда-то казалось прочным. Я распалась. Не на осколки – на атомы. На пыль. На ничто, в котором осталось только одно – его имя, выжженное в каждом кванте моего существа.
Данте пережидал мой взрыв, прижавшись губами к моему плечу. Нерушимый, как целая адамантовая глыба. Единственный утес, способный выдержать этот шторм – мой шторм.
– Моя, – то ли шептал он, то ли выжигали его губы на моем теле, давая прийти в себя. Но вряд ли это вообще возможно в ближайшем будущем.
И все же в этом – его забота. Даже в такие моменты. Даже в таком состоянии. Когда он зверь, когда он Дон – роль не важна. Данте – олицетворение заботы. Странной, жестокой, в чем-то приказной, но заботы. Обо мне. Он – единственный, кто делал это для меня.
Его тяжелое дыхание постепенно выравнивалось, горячее и влажное у моей кожи. Он все еще был во мне, и это последнее, что удерживало меня от полного распада. Как будто только эта физическая связь не давала моим атомам разлететься в небытие.
– Дыши, – голос Данте был низким и хриплым. Никакой больше ярости – его демоны получили, что хотели – мое признание – и улеглись на дне, довольные и сытые. – Просто дыши, Трис.
Я попыталась сделать вдох, и он получился сдавленным, прерывистым. Слезы выступили на глазах – не от боли, а от переполнявшего меня чувства. От этой странной, извращенной заботы, которая разрывала на куски похлеще оргазма.
Данте медленно, почти нежно, провел рукой по моим волосам, откидывая мокрые пряди с лица.
– Я здесь, – прошептал он, и в этих словах была вся наша обреченная правда. – Всегда здесь.
Я кивнула, не в силах говорить. Потому что это было единственное, что имело значение. Не его власть, не его приказы, не даже эта всепоглощающая страсть. А вот это – тихое «я здесь», звучащее в тишине после бури.
Все изменилось. Страсть никуда не делась, она трансформировалась. И следующий толчок Данте делал уже не с целью подчинить, а в попытке доставить удовольствие – хотя для меня это одно и то же. Любое его движение – удовольствие. Чистое, незамутненное, яркое, как пролетающая комета. Только не такое быстротечное.
Каждая секунда откладывалась в моей памяти, заботливо уложенная в темный ящик, запрятанный в самый дальний угол. Это только мое сокровище – самое ценное, что было в моей жизни.
Руки Данте скользили по моей коже уже не как оковы, а как проводники. Каждое движение было выверенным, точным, направленным не на завоевание, а на отдачу. Он знал мое тело лучше, чем я сама – каждую точку, каждый изгиб, каждое место, от прикосновения к которому мир переворачивался с ног на голову.
Когда следующая волна накрыла меня, это было не сокрушительным цунами, а бесконечным набором высоты. Я не разбивалась о скалы – я парила, и Данте парил со мной, разделяя момент на двоих.
Он не торопил финал, растягивая его, заставляя каждый нерв в моем теле петь от перегрузки. И когда наконец наступила разрядка, это было не взрывом, а медленным, бесконечным падением в бездну блаженства.
Мы лежали, связанные нашим общим безумием. Его губы касались моего виска такими легкими поцелуями, что их почти нельзя было ощутить, а мое дыхание разбивалось о его горячую грудь. Я вдыхала его запах – пота, кедра, сандала и черного перца – и понимала, что напряжение, в котором я жила с момента отъезда с виллы, только сейчас меня отпустило. Схлынуло, как накатившая на берег волна, оставив за собой острые камни и обломки ракушек.
La Fortezza всегда воспринималась мною как дом, который я выбрала себе сама. Но только со временем я поняла, что выбирала не стены с крышей, а человека. Одного. Того, кому отдала всю себя, без остатка. Ради которого наряжалась в дурацкое платье, пытала людей или просыпалась по утрам.
Плевать на место и время. Я могла любую халупу назвать домом, если там был Данте.
– Тш-ш-ш, Трис, – чуть шершавая подушечка большого пальца прошлась по моей щеке, стирая слезинку, которую я не заметила. – Все будет хорошо. Верь мне.
Стальной Дон, несмотря на свое прозвище, улавливал эти моменты моей беспомощности даже раньше, чем я сама, и стремился вернуть мне силы одной фразой или одним обещанием.
– Верю, – выдохнула я, и это было правдой. Единственной правдой, которая имела значение в этом мире лжи и предательств. Я верила Данте, даже когда он ломал меня. Особенно когда он ломал. Потому что только он и мог собрать обратно.
Его рука легла на мою спину, большая, теплая, тяжелая. Прижала к себе, как будто Дон боялся, что я рассыплюсь или исчезну. И в этом был странный парадокс: чем сильнее он держал, тем свободнее я себя чувствовала.
– Я знаю, что делаю, – прошептал он мне в волосы. – Всегда знаю.
И снова – верила. Потому что этот человек, мой Дон, мой демон, мой спаситель и палач, никогда не делал ничего просто так. Каждое его действие, каждое слово, каждый жест – все было частью сложной мозаики, которую только он один видел целиком.
Но кто бы знал, как порой это сложно – слепо верить, когда внутри все чувства в ошметки.
– Данте?
– М?
Эти мгновения уязвимости были для меня редки, и каждый раз настигали только в этих объятиях. Тогда я позволяла себе это: выпустить наружу ту маленькую девочку, которую бросили одну против целого мира. Потому что знала – мужчина напротив никогда ее не обидит.
Я подняла голову, встречая вопросительный мягкий взгляд, и призналась в том, что никогда бы не открыла никому иному:
– Я хочу домой.
Не в Крепость. Я хотела к нему – снова засыпать вместе, не бывая в своей комнате месяцами. Встречать вечера играми в шахматы под мирный треск камина. Наслаждаться тишиной утра за завтраком на террасе. Молча гулять по саду, наблюдая за бегающим неподалеку псом и делая вид, что мы – просто Дон и его Тень.
Я хотела обратно нашу жизнь: странную, неидеальную, но ту, где нас было двое. Всегда рядом. Вместе.
Данте понял – я видела это в его дымчатых глазах: миг на осознание, и они становились стальными, полными решимости и несгибаемой воли.
– Скоро, – пообещал Стальной Дон, притягивая меня так крепко, что мой нос уперся в его ключицу. Но я не собиралась возмущаться, я обнимала его в ответ и прикрывала глаза, зная, что свое слово дон Орсини сдержит всегда. – Я избавлюсь от лис и верну тебя, Трис. Потерпи немного.
Он не приказывал, он – просил, и если приказам я следовала неукоснительно, то перед просьбами была совершенно безоружна. Просящий Данте – мой криптонит. Отсюда и безграничная вера любому его обещанию.
– Как скажешь.
Я устроилась поудобнее в его руках. Завтра он уйдет, превратиться снова в дона, мужа, несгибаемого Орсини. Я нацеплю на себя привычный образ циничной стервы, всаживающий кинжал кому-то в печень. Но у нас еще остался кусочек ночи, который мы могли подарить друг другу.
Засыпать, чувствуя себя в безопасности – лучшее, что я испытывала в своей жизни. Если не считать Данте.
– Ты – мой дом, Трис, – донеслось до меня на самой границы сна и яви, вызывая счастливую улыбку. – Только ты.
Сил ответить ему у меня не было, но я могла ответить себе.
Ты – мой дом, Данте. Поэтому я буду за тебя бороться. Всегда. До последнего вздоха. Даже когда весь остальной мир будет против нас.
Веришь?
Мое утро началось в обед, когда осеннее солнце уже высоко поднялось над крышами Санта-Люминии, но за свинцовыми облаками этого видно не было.
Как и за плотными шторами, закрывавшими окна в спальне – а ведь когда мы с Данте сюда завалились, они точно были раскрытыми, давая оценить подсвеченные огнями и фонарями ближайшие здания.
Самого Данте не было, что предсказуемо: в отличие от меня, он привык соблюдать режим. Я же так долго жила по графику, что теперь только и делала, что нарушала его.
Контрастный душ помог согнать сонливость, а найденная на кресле стопка одежды и аккуратно пристроенный сверху кинжал окончательно закрепили за этим утром определение приятного. Никаких платьев! Никаких туфель! Удобные джинсы, простая футболка, теплый свитер и черные кроссовки. Но самое важное: все – мое. Привезенное не со склада, а из моей комнаты на вилле. Белье, носки и резинка для волос – Данте ничего не забыл.
Готова спорить, что он собирал все лично, ведь знал, как я ненавидела, когда в мою комнату вламывался кто-то посторонний.
На столе в гостиной нашлась моя сумка – единственное, что уцелело после вчерашнего вечера. Туфли, как я надеялась, давно уже отправились на помойку; огрызков платья в номере не наблюдалось. Только маленький клатч и бесполезная губная помада, которые я без сожаления отправила в мусорное ведро. И лишь после этого, разблокировав телефон, обнаружила оставленное сообщение.
«Заткни гордость и закажи обед в номер. Я проверю.»
Абонент без имени, с одними только цифрами, вне списка контактов. Но я даже читала, представляя его интонации – его, Данте. Ведь кто бы еще мог приказать мне поесть?
Только тот, кто прекрасно знал, что я просплю все на свете и буду голодна достаточно, чтобы послушаться. Особенно когда желудок уже напоминал о себе оглушительным урчанием.
– Ты не будешь спать ни с какими мужчинами! – уже не рычал, а шипел Стальной Дон, всаживая зубы в мою шею точно вампир, и я почувствовала, как мое тело предательски обмякло. – Только со мной! Я – твой воздух. Твоя кровь. Твоя болезнь.
Он был абсолютно прав. Эта болезнь называлась «Данте Орсини». И лекарства от нее не существовало.
Он поднимал меня в воздух так легко, словно я – пушинка, продолжая оставлять поцелуи-укусы там, куда только мог дотянутся. Мои ноги привычно обнимали Данте за талию, руки – путались в волосах на загривке. А глаза закрывались, переключая сознание на другой уровень восприятия.
Шесть широких шагов. Моя обнаженная грудь упиралась в торс Данте, выглядывающий из варварски разодранной рубашки, и с одного тела на другое перескакивали снопы мурашек. Тихий шорох распахнутой двери был едва слышен за тяжелым, судорожным дыханием. Последний, какой-то отчаянный бросок вперед, и мою спину обожгло шелком покрывала.
Я хотела видеть Данте, но льющийся из коридора приглушенный свет оставлял только очертания, удачно подсвечивая знакомую фигуру моего личного демона, сдергивающего с себя пиджак вместе с остатками бесполезной ныне тряпки. Я подалась вперед, желая прикоснуться к открывшемуся передо мной совершенству, но твердая рука легко удержала меня на месте. Молчаливый, но приказ – я поняла. И подчинилась.
– Ты принадлежишь мне, – четко выговаривая каждое слово, Данте медленно склонился вниз, пока его руки проворно расстегивали ремень на брюках. Миг – и металлическая пряжка с гербом Орсини ударилась о пол где-то в стороне от кровати. – Только мне!
Я не собиралась спорить. Я лишь закусывала губы, ожидая прикосновения – любого. Поцелуя. Удара. Укуса. Господи, да пусть хоть кнутом меня отходит – я буду носить эти шрамы с гордостью, перекрывая ими следы от чужих рук и инструментов!
Что угодно, лишь бы меня касались эти руки. Его руки.
Шорох отброшенной в сторону одежды. Аккуратно отцепленный от бедра кинжал – в отличие от всего остального, он остался лежать рядом на покрывале. Медленно сползающее по моим ногам белье – последняя преграда. И Данте, приближающийся слишком неторопливо, хотя его самого едва ли не трясло от нетерпения.
Это касание нужно было нам обоим, но Стальной Дон растягивал момент, наказывая и меня, и себя.
– Моя, Трис, – шептал он мне в губы то, что давно было известно каждому из нас. – И это тоже приказ.
Он ворвался в меня резким, властным движением, от которого у меня потемнело в глазах. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Не в знак протеста. А чтобы удержаться в этом безумии.
– Повтори! – потребовал Данте, и в его рычании снова зазвучала та самая хрупкость.
Я бы повторила только для того, чтобы убрать из него это глупое, лишенное всяких оснований сомнение, но бедра Данте делали еще один выпад вперед, выбивая из меня полустон-полукрик, и я могла только глотать распахнутым ртом воздух – на что-то более осмысленное сознания просто не хватало.
– Повтори!
Я выгнулась ему навстречу, теряя связь с реальностью. Какие слова, если я не понимала, как дышать? Кислород покидал легкие, а вместо него просачивалось настоящее пламя. Внутри все трепетало и плавилось, и я уже не понимала, где заканчивалась я и начинался Данте. Мир расплывался перед глазами, а разум захлебывался от накатывающих эмоций.
Счастье. Острое, как лезвие, и такое же опасное. Оно впивалось в грудь с каждым движением, пронзая насквозь, оставляя раны, которые никогда не заживут. Не должны заживать. Потому что шрамы от него – единственное напоминание о том, что я жива.
Страсть. Не огонь, а лава. Густая, раскаленная, сжигающая все на своем пути. Она текла по венам вместо крови, плавила кости, превращала разум в пепел. Она не согревала – она испепеляла, оставляя после себя выжженную землю, на которой ничего не могло вырасти, кроме новой, еще более ядовитой жажды.
Верность. Не добродетель, а проклятие. Железный ошейник, впившийся в горло. Цепи, которые я сама себе надела и потеряла ключ. Не свобода выбора, а отсутствие его. Единственно возможный путь в мире, где не было других дорог, ведущих к моему Дону.
Подчинение. Не слабость, а странная, извращенная сила. Отдать себя. Разрушить себя. Позволить ему лепить из твоей глины что угодно – статую или уродину. И знать, что в его руках ты становишься тем, кем должна быть. Исчезала Беатрис, оставалась только Трис – его Трис. И в этом уничтожении была горькая, пьянящая свобода.
– ПОВТОРИ!
Терпение Данте таяло так же быстро, как я в его руках. Его пальцы захватывали волосы и дергали вниз, задирая мою голову почти до предела. В тот же момент подставленная шея оказывалась под атакой твердых губ, то ли целующих, то ли кусающих, то ли оставляющих новые метки. И каждое их касание вкупе с непрекращающимися выпадами вперед вызывало очередной стон, слетающий с губ моих.
– Твоя! – почти кричала, когда где-то внутри Данте задевал особенно чувствительную точку. Узел внизу живота стянулся настолько, что грозился взорваться с минуты на минуту. Это почти больно, но слишком сладко, чтобы отказаться. – Всегда… твоя...
Это сломленное признание, вырванное на самой грани сознания, казалось, сорвало с Данте последние оковы контроля. Его движения потеряли остатки сдерживающей ярости, обнажив голую, первобытную потребность, жгучую и всепоглощающую. В тот миг не осталось ни Дона, ни его палача. Были только мужчина и женщина, слившиеся в отчаянном единоборстве, где не могло быть победителя – лишь взаимное уничтожение.
Губы Орсини вновь нашли мои в немом, удушающем поцелуе, воруя мое дыхание вместе со стонами. Его дыхание стало моим. Руки, крепкие и неумолимые, скользили по моей спине, прижимая так близко, что я чувствовала каждый толчок его сердца, каждый перекатывающийся мускул под кожей.
Я цеплялась за него – мой маяк и якорь, впиваясь пальцами в напряженные мышцы плеч, в сбившиеся от пота темные волосы на затылке. Вселенная сжалась до размеров этой кровати, до липкого жара его кожи, до гула в ушах и нарастающего, нестерпимого давления в самой глубине, грозившего разорвать меня на части.
Но разрывал меня на части в итоге он – Данте. Как ракета, разносящая на осколки целую скалу. Как метеорит, уничтожающий целую планету. Как ураган, вырывающий с корнем все, что когда-то казалось прочным. Я распалась. Не на осколки – на атомы. На пыль. На ничто, в котором осталось только одно – его имя, выжженное в каждом кванте моего существа.
Данте пережидал мой взрыв, прижавшись губами к моему плечу. Нерушимый, как целая адамантовая глыба. Единственный утес, способный выдержать этот шторм – мой шторм.
– Моя, – то ли шептал он, то ли выжигали его губы на моем теле, давая прийти в себя. Но вряд ли это вообще возможно в ближайшем будущем.
И все же в этом – его забота. Даже в такие моменты. Даже в таком состоянии. Когда он зверь, когда он Дон – роль не важна. Данте – олицетворение заботы. Странной, жестокой, в чем-то приказной, но заботы. Обо мне. Он – единственный, кто делал это для меня.
Его тяжелое дыхание постепенно выравнивалось, горячее и влажное у моей кожи. Он все еще был во мне, и это последнее, что удерживало меня от полного распада. Как будто только эта физическая связь не давала моим атомам разлететься в небытие.
– Дыши, – голос Данте был низким и хриплым. Никакой больше ярости – его демоны получили, что хотели – мое признание – и улеглись на дне, довольные и сытые. – Просто дыши, Трис.
Я попыталась сделать вдох, и он получился сдавленным, прерывистым. Слезы выступили на глазах – не от боли, а от переполнявшего меня чувства. От этой странной, извращенной заботы, которая разрывала на куски похлеще оргазма.
Данте медленно, почти нежно, провел рукой по моим волосам, откидывая мокрые пряди с лица.
– Я здесь, – прошептал он, и в этих словах была вся наша обреченная правда. – Всегда здесь.
Я кивнула, не в силах говорить. Потому что это было единственное, что имело значение. Не его власть, не его приказы, не даже эта всепоглощающая страсть. А вот это – тихое «я здесь», звучащее в тишине после бури.
Все изменилось. Страсть никуда не делась, она трансформировалась. И следующий толчок Данте делал уже не с целью подчинить, а в попытке доставить удовольствие – хотя для меня это одно и то же. Любое его движение – удовольствие. Чистое, незамутненное, яркое, как пролетающая комета. Только не такое быстротечное.
Каждая секунда откладывалась в моей памяти, заботливо уложенная в темный ящик, запрятанный в самый дальний угол. Это только мое сокровище – самое ценное, что было в моей жизни.
Руки Данте скользили по моей коже уже не как оковы, а как проводники. Каждое движение было выверенным, точным, направленным не на завоевание, а на отдачу. Он знал мое тело лучше, чем я сама – каждую точку, каждый изгиб, каждое место, от прикосновения к которому мир переворачивался с ног на голову.
Когда следующая волна накрыла меня, это было не сокрушительным цунами, а бесконечным набором высоты. Я не разбивалась о скалы – я парила, и Данте парил со мной, разделяя момент на двоих.
Он не торопил финал, растягивая его, заставляя каждый нерв в моем теле петь от перегрузки. И когда наконец наступила разрядка, это было не взрывом, а медленным, бесконечным падением в бездну блаженства.
Мы лежали, связанные нашим общим безумием. Его губы касались моего виска такими легкими поцелуями, что их почти нельзя было ощутить, а мое дыхание разбивалось о его горячую грудь. Я вдыхала его запах – пота, кедра, сандала и черного перца – и понимала, что напряжение, в котором я жила с момента отъезда с виллы, только сейчас меня отпустило. Схлынуло, как накатившая на берег волна, оставив за собой острые камни и обломки ракушек.
La Fortezza всегда воспринималась мною как дом, который я выбрала себе сама. Но только со временем я поняла, что выбирала не стены с крышей, а человека. Одного. Того, кому отдала всю себя, без остатка. Ради которого наряжалась в дурацкое платье, пытала людей или просыпалась по утрам.
Плевать на место и время. Я могла любую халупу назвать домом, если там был Данте.
– Тш-ш-ш, Трис, – чуть шершавая подушечка большого пальца прошлась по моей щеке, стирая слезинку, которую я не заметила. – Все будет хорошо. Верь мне.
Стальной Дон, несмотря на свое прозвище, улавливал эти моменты моей беспомощности даже раньше, чем я сама, и стремился вернуть мне силы одной фразой или одним обещанием.
– Верю, – выдохнула я, и это было правдой. Единственной правдой, которая имела значение в этом мире лжи и предательств. Я верила Данте, даже когда он ломал меня. Особенно когда он ломал. Потому что только он и мог собрать обратно.
Его рука легла на мою спину, большая, теплая, тяжелая. Прижала к себе, как будто Дон боялся, что я рассыплюсь или исчезну. И в этом был странный парадокс: чем сильнее он держал, тем свободнее я себя чувствовала.
– Я знаю, что делаю, – прошептал он мне в волосы. – Всегда знаю.
И снова – верила. Потому что этот человек, мой Дон, мой демон, мой спаситель и палач, никогда не делал ничего просто так. Каждое его действие, каждое слово, каждый жест – все было частью сложной мозаики, которую только он один видел целиком.
Но кто бы знал, как порой это сложно – слепо верить, когда внутри все чувства в ошметки.
– Данте?
– М?
Эти мгновения уязвимости были для меня редки, и каждый раз настигали только в этих объятиях. Тогда я позволяла себе это: выпустить наружу ту маленькую девочку, которую бросили одну против целого мира. Потому что знала – мужчина напротив никогда ее не обидит.
Я подняла голову, встречая вопросительный мягкий взгляд, и призналась в том, что никогда бы не открыла никому иному:
– Я хочу домой.
Не в Крепость. Я хотела к нему – снова засыпать вместе, не бывая в своей комнате месяцами. Встречать вечера играми в шахматы под мирный треск камина. Наслаждаться тишиной утра за завтраком на террасе. Молча гулять по саду, наблюдая за бегающим неподалеку псом и делая вид, что мы – просто Дон и его Тень.
Я хотела обратно нашу жизнь: странную, неидеальную, но ту, где нас было двое. Всегда рядом. Вместе.
Данте понял – я видела это в его дымчатых глазах: миг на осознание, и они становились стальными, полными решимости и несгибаемой воли.
– Скоро, – пообещал Стальной Дон, притягивая меня так крепко, что мой нос уперся в его ключицу. Но я не собиралась возмущаться, я обнимала его в ответ и прикрывала глаза, зная, что свое слово дон Орсини сдержит всегда. – Я избавлюсь от лис и верну тебя, Трис. Потерпи немного.
Он не приказывал, он – просил, и если приказам я следовала неукоснительно, то перед просьбами была совершенно безоружна. Просящий Данте – мой криптонит. Отсюда и безграничная вера любому его обещанию.
– Как скажешь.
Я устроилась поудобнее в его руках. Завтра он уйдет, превратиться снова в дона, мужа, несгибаемого Орсини. Я нацеплю на себя привычный образ циничной стервы, всаживающий кинжал кому-то в печень. Но у нас еще остался кусочек ночи, который мы могли подарить друг другу.
Засыпать, чувствуя себя в безопасности – лучшее, что я испытывала в своей жизни. Если не считать Данте.
– Ты – мой дом, Трис, – донеслось до меня на самой границы сна и яви, вызывая счастливую улыбку. – Только ты.
Сил ответить ему у меня не было, но я могла ответить себе.
Ты – мой дом, Данте. Поэтому я буду за тебя бороться. Всегда. До последнего вздоха. Даже когда весь остальной мир будет против нас.
Веришь?
Глава 13.3
Мое утро началось в обед, когда осеннее солнце уже высоко поднялось над крышами Санта-Люминии, но за свинцовыми облаками этого видно не было.
Как и за плотными шторами, закрывавшими окна в спальне – а ведь когда мы с Данте сюда завалились, они точно были раскрытыми, давая оценить подсвеченные огнями и фонарями ближайшие здания.
Самого Данте не было, что предсказуемо: в отличие от меня, он привык соблюдать режим. Я же так долго жила по графику, что теперь только и делала, что нарушала его.
Контрастный душ помог согнать сонливость, а найденная на кресле стопка одежды и аккуратно пристроенный сверху кинжал окончательно закрепили за этим утром определение приятного. Никаких платьев! Никаких туфель! Удобные джинсы, простая футболка, теплый свитер и черные кроссовки. Но самое важное: все – мое. Привезенное не со склада, а из моей комнаты на вилле. Белье, носки и резинка для волос – Данте ничего не забыл.
Готова спорить, что он собирал все лично, ведь знал, как я ненавидела, когда в мою комнату вламывался кто-то посторонний.
На столе в гостиной нашлась моя сумка – единственное, что уцелело после вчерашнего вечера. Туфли, как я надеялась, давно уже отправились на помойку; огрызков платья в номере не наблюдалось. Только маленький клатч и бесполезная губная помада, которые я без сожаления отправила в мусорное ведро. И лишь после этого, разблокировав телефон, обнаружила оставленное сообщение.
«Заткни гордость и закажи обед в номер. Я проверю.»
Абонент без имени, с одними только цифрами, вне списка контактов. Но я даже читала, представляя его интонации – его, Данте. Ведь кто бы еще мог приказать мне поесть?
Только тот, кто прекрасно знал, что я просплю все на свете и буду голодна достаточно, чтобы послушаться. Особенно когда желудок уже напоминал о себе оглушительным урчанием.
