В ее взгляде при этом не было укора, лишь желание прояснить спорный момент, который на самом деле вообще не должен был возникнуть. Ведь я – будущий дон. Я по определению всегда прав, даже если в итоге в чем-то и ошибался. Поэтому мои люди не должны задавать вопросов – они должны выполнять то, что им говорят.
Но я смотрел на сидящую напротив девчонку и понимал, что она никогда не станет послушной собачкой, которую из нее так старательно лепили Старик и мой отец. Сколько бы ее ни били, сколько бы ни ломали, сколько бы на нее ни давили – ее внутренние устои все равно крепче. Она не будет делать то, чего не захочет сама, и не важно, кто именно отдаст приказ.
Мой единственный шанс на ее расположение – это добиться у Трис желания даже не подчиняться, а просто идти следом. И если она пойдет за мной… ее друг потянется следом. Без вариантов.
Поэтому сейчас от одного моего ответа зависело, получу ли я возможность на это или похороню заживо все будущие попытки.
– Вы можете говорить мне в лицо, если я не прав, – позволял я девчонке, которая младше, но сильнее меня, то, что не позволял даже брату. – Я вас выслушаю, но не обещаю, что изменю свое решение после этого.
– Хочешь сделать из нас своих марионеток? – уже не так уверенно поинтересовался Марко.
– Нет, – я покачал головой. – Вы будете моей гвардией. Моими советниками. Теми, на кого я могу положиться, когда все остальные предадут. Вы будете свободны. Потому что ваша свобода в моих интересах.
Парнишка пристально смотрел на меня, и я видел, как в глубине его темных глаз что-то шевелилось. Не доверие. Еще нет. Но тень сомнения в той затаенной уверенности, что я – просто еще один тиран.
– А Ковач? – тихо спросила Трис, заставляя меня отвлечься от ее друга.
– Ковач, – мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, – ответит. Не сегодня и не завтра, а тогда, когда мы все будем готовы.
Я обвел взглядом их обоих.
– Помогите мне стать доном. Помогите построить другой мир. Не ради меня. Ради себя. Чтобы то, что случилось с вами или парнями в подвале винодельни, больше никогда не повторилось ни с кем.
В комнате воцарилась тишина. Воздух стал густым, как мед. Марко смотрел на Трис, ожидая ее решения. А она смотрела на меня, пытаясь разглядеть в моих глазах ложь.
Но я не собирался их обманывать. Потому что в вопросе Трис «Кому станет лучше?» был и мой собственный. И ответ на него был единственным, что придавало смысл всей этой грязной, кровавой игре за власть.
Возможно, мир и не станет лучше. Но я смогу защитить свой маленький кусочек. Свою стаю. И для начала этого было достаточно.
Когда я вышел от них спустя десять минут, с моих плеч свалился огромный булыжник, который я носил с собой последние восемь лет. За дверью я замер, прислушиваясь к тишине. Не к голосам – к их отсутствию. Марко и Беатрис не спорили, не возмущались. Значит, обдумывали. А там, где есть пространство для мысли, всегда найдется место и для решения в мою пользу. И я уже не сомневался, что оно точно будет. Пусть не в ближайшие дни, но будет обязательно.
Антонио Орсини спрашивал, какого черта я творил. Теперь я мог с уверенностью ответить, что я творил свое будущее.
И только что я заложил самый крепкий его фундамент из всех возможных. Тот, что был высечен не из камня, а из адамантовой воли двух истерзанных, но не сломленных душ.
Беатрис Кастелли. Настоящее. 1 ночь
– Какого черта ты творишь?!
Мой локоть резко рванул назад – без моего желания, а уже через секунду я влетала в каменную грудь, от которой мне уже не позволили отстраниться. Чужая рука грубо обхватила лицо за подбородок, вынуждая поднять взгляд.
Я догадывалась, что именно увижу, но эта буря в глазах Данте значительно превосходила мои ожидания.
Я хотела его злости. Хотела, чтобы ему было плохо. Но… не настолько.
Стальной Дон был даже не в ярости. Он был в состоянии берсерка, когда глаза наливались кровью, а единственным желанием оставалось стремление ломать кости и рвать зубами чужую плоть. Данте в шутку называл это «припадками», но мы оба понимали, что все намного серьезнее.
Это – проявление его страха, запрятанного под убойным коктейлем из ярости, злобы и попытки вернуть себе контроль над собственным разумом и чувствами.
Я знала, насколько неконтролируем Стальной Дон в такие моменты. Я понимала, что кому-то от этого будет не просто больно – для кого-то этот период закончится смертью. Я не хотела, чтобы этой ночью хоть кто-то умирал, но…
Я получала темное наслаждение от того, что Данте так же хреново, как и мне.
– Я выполнила твой приказ, – бросила ему в лицо, не заботясь о том, как наш разговор выглядел со стороны. – Сразу два. Сыграла послушную собачку старой Ведьмы и свалила с глаз твоей жены. Чем же ты недоволен, Стальной Дон?
– Я просил не провоцировать, – кажется, Данте даже не услышал то, что я говорила. Он притягивал мое лицо к своему, вынуждая подниматься на носочки, и это было почти больно. – Просто уйти, Трис. Разве это так сложно?
А не дышать – это сложно? Не спать, не смотреть, не слышать? И зачем спрашивать то, на что ты сам можешь ответить?
– А ты? – я рычала, цепляясь пальцами за мужские плечи – иначе удержаться на ногах было просто невозможно, настолько высоко Данте заставлял меня задирать голову. Но даже несмотря на то, что я от всей души воткнула ногти в его пиджак, эта скала не вздрогнула. – Уйди сам. Разве это так сложно?!
Мы оба знали ответ на этот вопрос, и он не был ни положительным, ни отрицательным.
Невозможно. Вот наше общее проклятье. Невозможно уйти, невозможно оторваться. Невозможно смотреть, как твое место занимает кто-то другой.
– Шанс избавиться от меня ты упустила.
Он нагнулся вниз так резко, что я не успела сообразить, а уже в следующий миг оказалась перекинута через широкое плечо.
– Отпусти!
Мои кулаки встретились с мужской спиной, но не принесли никакого результата. Ноги путались в подоле, не давая размахнуться со всей силой, только Данте и не позволил – обхватил меня под коленями рукой, прижал так крепко, что не дернешься, и потащил в одном ему ведомом направлении.
– Данте!
Его властные замашки меня злили, но… глупо не признать, что злость – далеко не центральное чувство в моей душе. Да, мне не нравилось чувствовать себя куклой в его руках. Но мне нравилось быть в его руках. Дышать им, ощущать тепло его тела сквозь ткань, понимать, что он – рядом. Сейчас, в эту минуту, в эту секунду. Не прогоняет, не кидается фразами-кинжалами, от которых сердце в клочья. А напоминает, что я все еще в его власти.
Поэтому я возмущалась лишь для вида. А он так же для вида мне грубил.
– Заткнись, Трис!
Я подняла голову, насколько это было возможно, и наткнулась взглядом на вышагивающего с отставанием в три шага Марко. Он не улыбался, но его глаза блестели от плохо скрываемого удовлетворения.
– Предатель! – обвинила я его, предпринимая еще одну попытку вырваться. Снова безуспешно.
– Прости, – без раскаяния в голосе ответил мой бывший, судя по всему, друг. – Но либо он сорвется на тебе, либо на всех нас.
Я понимала, о чем он. Данте невыносим, когда ему не давали выплеснут эмоции – и не важно, какие: радость, злость, наслаждение или гнев. Он терял контроль и связь с миром, и в такие моменты рядом должен быть тот, кто умел эти состояния гасить. А таких людей всего двое: я и Марко.
Очевидно, сегодня роль боксерской груши выпала мне. Да только грустить по этому поводу не получалось: у меня была впереди целая ночь не в одиночестве. Никто даже не представлял себе, какая это награда.
И все же я попыталась найти глазами хоть одного из Кустоди, прекрасно при этом понимая, насколько бесполезна моя затея, но не удалось: и темнота мешала, и поза.
– У них приказ не вмешиваться, – словно прочитав мысли, просветил меня Вителло. – И подчистить камеры.
Вероятно, не только камеры, потому что в холле отеля, куда затащил меня Данте, не было ни одной живой души. Лифт приветственно распахнул перед нами дверцы, будто только нас и ждал, но внутри мы оказались вдвоем: ни Марко, ни охрана за нами не последовали.
Кнопка последнего этажа загорелась одновременно с тем, как нас отрезало от остального мира.
– Теперь ты можешь поставить меня на место, – не просила, а приказывала я, в очередной раз пытаясь дернуться из крепких рук.
– Нет.
– Данте! – я снова срывалась на рычание, но если подобное поведение кого и пугало, то точно не Стального Дона.
– Нужно было думать об этом до того, как сбрасывать туфли.
– Нужно было думать об этом до того, как выгонять меня!
Один рывок, и вот я уже на своих двоих, но никакого удовлетворения этим фактом не возникло: Данте грубо впечатал меня в стену, от чего кабина лифта опасно задрожала, и прижался своим телом так, что не вздохнуть.
– То есть ты признаешь, что весь этот спектакль был для меня?
И опять эти глупые вопросы! А для кого еще я могла так вырядиться?
Но, оказывается, спрашивал Данте совсем не об этом.
– Все эти переглядки с Шейном, прогулки под ручку, совместные посиделки? – с каждым словом голос Дона все больше и больше походил на рычание дикого зверя. – Специально, чтобы довести меня?!
Орсини заводился все сильнее и сильнее, накручивая себя до состояния, когда даже я не смогла бы справиться с его психозом. Но возможности хоть как-то оправдаться меня лишил звон остановившегося лифта, а дальше Данте уже ни о чем не спрашивал: отработанным движением он закидывал меня обратно на то же плечо, и все, что мне оставалось, это безуспешно дергаться, как и раньше.
– Ты сам отправил меня к Ведьме! – особо сильным ударом я всадила кулак в мужскую поясницу, но Данте только перехватил меня удобнее и продолжил движение вглубь коридора. На этом этаже было всего четыре номера, и я вполне могла догадаться, к какому именно шел дон. – Это была ее идея и ее приказ!
Щелчок умного замка потонул в моих оправданиях. Пинком Стальной Дон открыл дверь, вынуждая ее удариться о противоположную стену, а уже через миг она же с оглушительным грохотом захлопывалась, оставляя нас без каких-либо свидетелей.
С плеча мне позволили соскользнуть, и я благоразумно заняла место посередине прохода, чтобы кто-то слишком сильный не познакомил мои лопатки с очередной вертикальной поверхностью. Я-то его, конечно, всегда прощу, но неприятных последствий хотелось бы избежать.
– Ты забыла, чьи приказы ты должна выполнять? – ревел Данте, наступая на меня.
Гребанные рефлексы заставили отступить на шаг, но я вовремя себя остановила. Бежать от зверя – это провоцировать его охотничьи инстинкты. А у дона они и так сейчас выкручены на максимум.
– Ты приказал помочь Ла Стриге! – не осталась я в долгу, повышая интонации. Я никогда не кричала на Данте при свидетелях. А без них предпочитала делать это по другому поводу, но сегодня… сегодня его беспочвенные обвинения накладывались на мою обиду и злость, выпуская наружу ядовитую Тень. – Это был твой приказ! Это всегда только твои приказы!
Потому что больше я никого не слушалась. Никогда. С тех самых пор, когда долговязый парень поделился со мной футболкой и планами на свой собственный мир, который я помогла ему завоевать. Я подарила ему свою преданность, не зная, что в подарок к ней шла еще и душа – во всяком случае, те ее ошметки, что еще оставались.
– Тогда вот тебе еще один мой приказ!
Руки Данте метнулись к моей шее, не вызывая никакого желания защититься. Долбаное доверие работало даже в такие моменты, когда Дон был катастрофически далек от нормы и максимально близок к состоянию аффекта.
Но я ему верила. Это тоже сродни рефлекса.
Раздался оглушительный треск – и воротник платья разошелся, больно обжигая шею. Вслед за этим пуговица, громко стукнув о мрамор, ускакала прочь. Однако зверю и этого показалось недостаточно: уже через миг изумрудная ткань стала рваться, превращаясь в неровные лоскуты, которые опали к моим ногам жалкими ошметками.
– Никаких больше платьев! – рык Данте эхом разнесся по просторной гостиной номера.
В голове всколыхнулось негодование, но тело… тело предательски отозвалось на эту дикую, ревностную жажду. Холодный воздух кондиционера коснулся обнаженной кожи, покрывая ее мурашками. Я не пыталась прикрыться – бесполезно, да и ниже собственного достоинства. Вместо этого я бросила вызов взглядом, полным яда и нескрываемого восхищения.
– Может, мне тогда вообще ничего не носить? – я развела руки в стороны, демонстрируя себя во всей красе, если так можно назвать мой костюм из низко сидящих слипов, дурацких чулок и опоясывающих бедро ножен кинжала. – Пусть все смотрят!
Следующий рывок Данте был предсказуем, и, если уж быть откровенной, я целенаправленно добивалась именно этой реакции. Без его рук мне было холодно, но совсем не от установившейся температуры в номере. Этот холод шел изнутри.
Он не просто схватил меня. Данте вобрал. Его руки, грубые и знающие, прижали меня к груди так сильно, что я почувствовала сквозь тонкую ткань рубашки биение его сердца – бешеное, хаотичное, в унисон моему собственному. Губы обрушились на мои не с яростью, которую я ожидала, а с какой-то отчаянной, жадной требовательностью, словно Дон пытался не просто поцеловать, а вдохнуть меня в себя, проверить, доказать что-то самому себе.
И я отвечала. Не с покорностью, а с той же яростной отдачей. Мои пальцы впились в его волосы, коротко остриженные и жесткие, удерживая его, не давая отступить. Это была не капитуляция. Это было сражение на новом уровне, где слова стали ненужными, а оружием было само дыхание.
Данте оторвался, чтобы перевести дух, его лоб уперся в мой. Сбитое, горячее дыхание оседало на моей коже, лаская до мурашек.
– Никаких больше взглядов, – как в бреду шептали ядовитые губы, задевая мои. – Никаких прикосновений. Никаких мужчин. Это гребанный приказ!
В его голосе звенела та самая хрупкая сталь, которая сводила меня с ума. Я чувствовала, как дрожала рука Данте, сжимающая мой затылок. Не от ярости. От невозможности контролировать собственное тело, мысли и слова.
– А если ослушаюсь? – прошептала я, касаясь уголка его рта кончиком языка.
Я слишком любила провокации, чтобы отказаться от них даже в такие моменты: когда мы оба на грани. Я, наверное, мазохистка, но я хотела, чтобы Данте срывался – на мне. Со всей доступной ему яростью. Со всей доступной ему страстью.
Он издал низкий горловой звук, нечто среднее между стоном и рыком, и впился зубами в мою нижнюю губу. Не для того, чтобы причинить боль – для того, чтобы заклеймить.
– Тогда я выколю глаза каждому, кто посмеет на тебя смотреть. А тебя прикую к своей кровати. Навсегда.
Сердце ушло в пятки и от этих слов, и от той первобытной, дикой ревности, что сквозила в них. Это было страшно. Это было порочно. Это было именно то, чего я хотела.
– Попробуй, – выдохнула я, одним рывком разрывая полы его рубашки. Пуговицы, как град, забарабанили по полу. – Никогда не спала с женатыми мужчинами. Даже интересно попробовать.
Его руки скользнули по моей спине, владея моим телом лучше, чем я сама. Каждый шрам, каждую родинку он помнил наизусть. Каждую уязвимость. Равно как и я знала каждый узор на его груди, руках, шее, висках. Могла повторить кончиками пальцев. Могла обрисовать контуры языком. Могла представлять их, просто закрывая глаза.
Но я смотрел на сидящую напротив девчонку и понимал, что она никогда не станет послушной собачкой, которую из нее так старательно лепили Старик и мой отец. Сколько бы ее ни били, сколько бы ни ломали, сколько бы на нее ни давили – ее внутренние устои все равно крепче. Она не будет делать то, чего не захочет сама, и не важно, кто именно отдаст приказ.
Мой единственный шанс на ее расположение – это добиться у Трис желания даже не подчиняться, а просто идти следом. И если она пойдет за мной… ее друг потянется следом. Без вариантов.
Поэтому сейчас от одного моего ответа зависело, получу ли я возможность на это или похороню заживо все будущие попытки.
– Вы можете говорить мне в лицо, если я не прав, – позволял я девчонке, которая младше, но сильнее меня, то, что не позволял даже брату. – Я вас выслушаю, но не обещаю, что изменю свое решение после этого.
– Хочешь сделать из нас своих марионеток? – уже не так уверенно поинтересовался Марко.
– Нет, – я покачал головой. – Вы будете моей гвардией. Моими советниками. Теми, на кого я могу положиться, когда все остальные предадут. Вы будете свободны. Потому что ваша свобода в моих интересах.
Парнишка пристально смотрел на меня, и я видел, как в глубине его темных глаз что-то шевелилось. Не доверие. Еще нет. Но тень сомнения в той затаенной уверенности, что я – просто еще один тиран.
– А Ковач? – тихо спросила Трис, заставляя меня отвлечься от ее друга.
– Ковач, – мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, – ответит. Не сегодня и не завтра, а тогда, когда мы все будем готовы.
Я обвел взглядом их обоих.
– Помогите мне стать доном. Помогите построить другой мир. Не ради меня. Ради себя. Чтобы то, что случилось с вами или парнями в подвале винодельни, больше никогда не повторилось ни с кем.
В комнате воцарилась тишина. Воздух стал густым, как мед. Марко смотрел на Трис, ожидая ее решения. А она смотрела на меня, пытаясь разглядеть в моих глазах ложь.
Но я не собирался их обманывать. Потому что в вопросе Трис «Кому станет лучше?» был и мой собственный. И ответ на него был единственным, что придавало смысл всей этой грязной, кровавой игре за власть.
Возможно, мир и не станет лучше. Но я смогу защитить свой маленький кусочек. Свою стаю. И для начала этого было достаточно.
Когда я вышел от них спустя десять минут, с моих плеч свалился огромный булыжник, который я носил с собой последние восемь лет. За дверью я замер, прислушиваясь к тишине. Не к голосам – к их отсутствию. Марко и Беатрис не спорили, не возмущались. Значит, обдумывали. А там, где есть пространство для мысли, всегда найдется место и для решения в мою пользу. И я уже не сомневался, что оно точно будет. Пусть не в ближайшие дни, но будет обязательно.
Антонио Орсини спрашивал, какого черта я творил. Теперь я мог с уверенностью ответить, что я творил свое будущее.
И только что я заложил самый крепкий его фундамент из всех возможных. Тот, что был высечен не из камня, а из адамантовой воли двух истерзанных, но не сломленных душ.
Глава 13.1
Беатрис Кастелли. Настоящее. 1 ночь
– Какого черта ты творишь?!
Мой локоть резко рванул назад – без моего желания, а уже через секунду я влетала в каменную грудь, от которой мне уже не позволили отстраниться. Чужая рука грубо обхватила лицо за подбородок, вынуждая поднять взгляд.
Я догадывалась, что именно увижу, но эта буря в глазах Данте значительно превосходила мои ожидания.
Я хотела его злости. Хотела, чтобы ему было плохо. Но… не настолько.
Стальной Дон был даже не в ярости. Он был в состоянии берсерка, когда глаза наливались кровью, а единственным желанием оставалось стремление ломать кости и рвать зубами чужую плоть. Данте в шутку называл это «припадками», но мы оба понимали, что все намного серьезнее.
Это – проявление его страха, запрятанного под убойным коктейлем из ярости, злобы и попытки вернуть себе контроль над собственным разумом и чувствами.
Я знала, насколько неконтролируем Стальной Дон в такие моменты. Я понимала, что кому-то от этого будет не просто больно – для кого-то этот период закончится смертью. Я не хотела, чтобы этой ночью хоть кто-то умирал, но…
Я получала темное наслаждение от того, что Данте так же хреново, как и мне.
– Я выполнила твой приказ, – бросила ему в лицо, не заботясь о том, как наш разговор выглядел со стороны. – Сразу два. Сыграла послушную собачку старой Ведьмы и свалила с глаз твоей жены. Чем же ты недоволен, Стальной Дон?
– Я просил не провоцировать, – кажется, Данте даже не услышал то, что я говорила. Он притягивал мое лицо к своему, вынуждая подниматься на носочки, и это было почти больно. – Просто уйти, Трис. Разве это так сложно?
А не дышать – это сложно? Не спать, не смотреть, не слышать? И зачем спрашивать то, на что ты сам можешь ответить?
– А ты? – я рычала, цепляясь пальцами за мужские плечи – иначе удержаться на ногах было просто невозможно, настолько высоко Данте заставлял меня задирать голову. Но даже несмотря на то, что я от всей души воткнула ногти в его пиджак, эта скала не вздрогнула. – Уйди сам. Разве это так сложно?!
Мы оба знали ответ на этот вопрос, и он не был ни положительным, ни отрицательным.
Невозможно. Вот наше общее проклятье. Невозможно уйти, невозможно оторваться. Невозможно смотреть, как твое место занимает кто-то другой.
– Шанс избавиться от меня ты упустила.
Он нагнулся вниз так резко, что я не успела сообразить, а уже в следующий миг оказалась перекинута через широкое плечо.
– Отпусти!
Мои кулаки встретились с мужской спиной, но не принесли никакого результата. Ноги путались в подоле, не давая размахнуться со всей силой, только Данте и не позволил – обхватил меня под коленями рукой, прижал так крепко, что не дернешься, и потащил в одном ему ведомом направлении.
– Данте!
Его властные замашки меня злили, но… глупо не признать, что злость – далеко не центральное чувство в моей душе. Да, мне не нравилось чувствовать себя куклой в его руках. Но мне нравилось быть в его руках. Дышать им, ощущать тепло его тела сквозь ткань, понимать, что он – рядом. Сейчас, в эту минуту, в эту секунду. Не прогоняет, не кидается фразами-кинжалами, от которых сердце в клочья. А напоминает, что я все еще в его власти.
Поэтому я возмущалась лишь для вида. А он так же для вида мне грубил.
– Заткнись, Трис!
Я подняла голову, насколько это было возможно, и наткнулась взглядом на вышагивающего с отставанием в три шага Марко. Он не улыбался, но его глаза блестели от плохо скрываемого удовлетворения.
– Предатель! – обвинила я его, предпринимая еще одну попытку вырваться. Снова безуспешно.
– Прости, – без раскаяния в голосе ответил мой бывший, судя по всему, друг. – Но либо он сорвется на тебе, либо на всех нас.
Я понимала, о чем он. Данте невыносим, когда ему не давали выплеснут эмоции – и не важно, какие: радость, злость, наслаждение или гнев. Он терял контроль и связь с миром, и в такие моменты рядом должен быть тот, кто умел эти состояния гасить. А таких людей всего двое: я и Марко.
Очевидно, сегодня роль боксерской груши выпала мне. Да только грустить по этому поводу не получалось: у меня была впереди целая ночь не в одиночестве. Никто даже не представлял себе, какая это награда.
И все же я попыталась найти глазами хоть одного из Кустоди, прекрасно при этом понимая, насколько бесполезна моя затея, но не удалось: и темнота мешала, и поза.
– У них приказ не вмешиваться, – словно прочитав мысли, просветил меня Вителло. – И подчистить камеры.
Вероятно, не только камеры, потому что в холле отеля, куда затащил меня Данте, не было ни одной живой души. Лифт приветственно распахнул перед нами дверцы, будто только нас и ждал, но внутри мы оказались вдвоем: ни Марко, ни охрана за нами не последовали.
Кнопка последнего этажа загорелась одновременно с тем, как нас отрезало от остального мира.
– Теперь ты можешь поставить меня на место, – не просила, а приказывала я, в очередной раз пытаясь дернуться из крепких рук.
– Нет.
– Данте! – я снова срывалась на рычание, но если подобное поведение кого и пугало, то точно не Стального Дона.
– Нужно было думать об этом до того, как сбрасывать туфли.
– Нужно было думать об этом до того, как выгонять меня!
Один рывок, и вот я уже на своих двоих, но никакого удовлетворения этим фактом не возникло: Данте грубо впечатал меня в стену, от чего кабина лифта опасно задрожала, и прижался своим телом так, что не вздохнуть.
– То есть ты признаешь, что весь этот спектакль был для меня?
И опять эти глупые вопросы! А для кого еще я могла так вырядиться?
Но, оказывается, спрашивал Данте совсем не об этом.
– Все эти переглядки с Шейном, прогулки под ручку, совместные посиделки? – с каждым словом голос Дона все больше и больше походил на рычание дикого зверя. – Специально, чтобы довести меня?!
Орсини заводился все сильнее и сильнее, накручивая себя до состояния, когда даже я не смогла бы справиться с его психозом. Но возможности хоть как-то оправдаться меня лишил звон остановившегося лифта, а дальше Данте уже ни о чем не спрашивал: отработанным движением он закидывал меня обратно на то же плечо, и все, что мне оставалось, это безуспешно дергаться, как и раньше.
– Ты сам отправил меня к Ведьме! – особо сильным ударом я всадила кулак в мужскую поясницу, но Данте только перехватил меня удобнее и продолжил движение вглубь коридора. На этом этаже было всего четыре номера, и я вполне могла догадаться, к какому именно шел дон. – Это была ее идея и ее приказ!
Щелчок умного замка потонул в моих оправданиях. Пинком Стальной Дон открыл дверь, вынуждая ее удариться о противоположную стену, а уже через миг она же с оглушительным грохотом захлопывалась, оставляя нас без каких-либо свидетелей.
С плеча мне позволили соскользнуть, и я благоразумно заняла место посередине прохода, чтобы кто-то слишком сильный не познакомил мои лопатки с очередной вертикальной поверхностью. Я-то его, конечно, всегда прощу, но неприятных последствий хотелось бы избежать.
– Ты забыла, чьи приказы ты должна выполнять? – ревел Данте, наступая на меня.
Гребанные рефлексы заставили отступить на шаг, но я вовремя себя остановила. Бежать от зверя – это провоцировать его охотничьи инстинкты. А у дона они и так сейчас выкручены на максимум.
– Ты приказал помочь Ла Стриге! – не осталась я в долгу, повышая интонации. Я никогда не кричала на Данте при свидетелях. А без них предпочитала делать это по другому поводу, но сегодня… сегодня его беспочвенные обвинения накладывались на мою обиду и злость, выпуская наружу ядовитую Тень. – Это был твой приказ! Это всегда только твои приказы!
Потому что больше я никого не слушалась. Никогда. С тех самых пор, когда долговязый парень поделился со мной футболкой и планами на свой собственный мир, который я помогла ему завоевать. Я подарила ему свою преданность, не зная, что в подарок к ней шла еще и душа – во всяком случае, те ее ошметки, что еще оставались.
– Тогда вот тебе еще один мой приказ!
Руки Данте метнулись к моей шее, не вызывая никакого желания защититься. Долбаное доверие работало даже в такие моменты, когда Дон был катастрофически далек от нормы и максимально близок к состоянию аффекта.
Но я ему верила. Это тоже сродни рефлекса.
Глава 13.2
Раздался оглушительный треск – и воротник платья разошелся, больно обжигая шею. Вслед за этим пуговица, громко стукнув о мрамор, ускакала прочь. Однако зверю и этого показалось недостаточно: уже через миг изумрудная ткань стала рваться, превращаясь в неровные лоскуты, которые опали к моим ногам жалкими ошметками.
– Никаких больше платьев! – рык Данте эхом разнесся по просторной гостиной номера.
В голове всколыхнулось негодование, но тело… тело предательски отозвалось на эту дикую, ревностную жажду. Холодный воздух кондиционера коснулся обнаженной кожи, покрывая ее мурашками. Я не пыталась прикрыться – бесполезно, да и ниже собственного достоинства. Вместо этого я бросила вызов взглядом, полным яда и нескрываемого восхищения.
– Может, мне тогда вообще ничего не носить? – я развела руки в стороны, демонстрируя себя во всей красе, если так можно назвать мой костюм из низко сидящих слипов, дурацких чулок и опоясывающих бедро ножен кинжала. – Пусть все смотрят!
Следующий рывок Данте был предсказуем, и, если уж быть откровенной, я целенаправленно добивалась именно этой реакции. Без его рук мне было холодно, но совсем не от установившейся температуры в номере. Этот холод шел изнутри.
Он не просто схватил меня. Данте вобрал. Его руки, грубые и знающие, прижали меня к груди так сильно, что я почувствовала сквозь тонкую ткань рубашки биение его сердца – бешеное, хаотичное, в унисон моему собственному. Губы обрушились на мои не с яростью, которую я ожидала, а с какой-то отчаянной, жадной требовательностью, словно Дон пытался не просто поцеловать, а вдохнуть меня в себя, проверить, доказать что-то самому себе.
И я отвечала. Не с покорностью, а с той же яростной отдачей. Мои пальцы впились в его волосы, коротко остриженные и жесткие, удерживая его, не давая отступить. Это была не капитуляция. Это было сражение на новом уровне, где слова стали ненужными, а оружием было само дыхание.
Данте оторвался, чтобы перевести дух, его лоб уперся в мой. Сбитое, горячее дыхание оседало на моей коже, лаская до мурашек.
– Никаких больше взглядов, – как в бреду шептали ядовитые губы, задевая мои. – Никаких прикосновений. Никаких мужчин. Это гребанный приказ!
В его голосе звенела та самая хрупкая сталь, которая сводила меня с ума. Я чувствовала, как дрожала рука Данте, сжимающая мой затылок. Не от ярости. От невозможности контролировать собственное тело, мысли и слова.
– А если ослушаюсь? – прошептала я, касаясь уголка его рта кончиком языка.
Я слишком любила провокации, чтобы отказаться от них даже в такие моменты: когда мы оба на грани. Я, наверное, мазохистка, но я хотела, чтобы Данте срывался – на мне. Со всей доступной ему яростью. Со всей доступной ему страстью.
Он издал низкий горловой звук, нечто среднее между стоном и рыком, и впился зубами в мою нижнюю губу. Не для того, чтобы причинить боль – для того, чтобы заклеймить.
– Тогда я выколю глаза каждому, кто посмеет на тебя смотреть. А тебя прикую к своей кровати. Навсегда.
Сердце ушло в пятки и от этих слов, и от той первобытной, дикой ревности, что сквозила в них. Это было страшно. Это было порочно. Это было именно то, чего я хотела.
– Попробуй, – выдохнула я, одним рывком разрывая полы его рубашки. Пуговицы, как град, забарабанили по полу. – Никогда не спала с женатыми мужчинами. Даже интересно попробовать.
Его руки скользнули по моей спине, владея моим телом лучше, чем я сама. Каждый шрам, каждую родинку он помнил наизусть. Каждую уязвимость. Равно как и я знала каждый узор на его груди, руках, шее, висках. Могла повторить кончиками пальцев. Могла обрисовать контуры языком. Могла представлять их, просто закрывая глаза.
