После этого в каждый город входила небольшая войсковая команда. Человек пятнадцать, не больше. Но каждого из них отбирал Хасем лично. Каждый из них родился и вырос в городе, где сейчас восстали жрецы. Пара человек засылалась в город дня за три до часа «Икс». Они собирали информацию и к приходу остальных уже знали расклад.
Не слишком хорошо организованные войска восставших или разбегались при виде рушащихся храмов, или сдавались. Никакие денежные вливания не могли убедить наёмников, что с ними сила богов, если камни храма горели и трескались у них на глазах.
Команда объединялась с верными трону силами и жрецов брали живьём. Каждого из членов воинской команды я переносила на место лично и от такого мотания туда-сюда уже плохо соображала, день или ночь на дворе. Если бы не Амина – я бы даже не успевала поесть.
Через десять дней всё было кончено. С разных сторон к Мемфису шли войска. Шли своим ходом и вели жрецов. В белых, но ободранных и грязных хламидах, в измятых алых и синих плащах, которые уже совсем не похожи были на роскошные одеяния, с золотыми украшениями на шее и руках, но идущих пешком.
Путь некоторых в столицу займёт не менее месяца. Те, что придут раньше, будут дожидаться подельников в темнице. Вместе с Амоном.
В некоторых местах крестьяне пытались кидать в пленников камни. Стража не допускала самосуда — они посягнули на власть царицы, перед ней они и ответят…
У меня было достаточно времени отоспаться после гонки. Привести себя в порядок и решить, что делать с изменниками.
Я запретила в стране публичные казни. Уже несколько месяцев, с момента моего прихода к власти, все церемонии такого рода проводились во дворах тюрем, без лишних свидетелей. Потом тело выставлялось за ворота. Если у казнённого были друзья или родственники – они могли беспрепятственно забрать тело и похоронить. Если желающих не находилось – тело просто зарывали в землю. Иногда незабранные тела уносили медики – для изучения. Я не запрещала такое.
И, хотя я и правила уже более полугода, мне удавалось избежать сцен казни. Но сейчас была совсем другая ситуация. Нравится мне это или нет, но казнь будет публичной. Государственные преступники умрут на глазах у всех. И я лично должна присутствовать.
Мысль о предстоящей казни выворачивала мне внутренности заранее. В какой-то степени это был для меня экзамен на профпригодность. Хоть и тошнило от одной мысли, хоть и снились кошмары, но если я этого не сделаю, будет похоже на то, что я трушу. Да, самой мне топором орудовать не придётся. Но для каждого жителя, стоящего в толпе, палачом буду я. Это моя воля и мой приказ, значит я должна сесть и смотреть в лицо своему ужасу.
Я не повторю глупостей последнего из Романовых. Это он своей мягкостью и трусостью расплодил революционные массы. Вспоминая, какой кровью это кончилось, я поклялась себе – никогда! Никогда я не допущу подобных ошибок.
Я не Сталин, не будет никаких чисток инакомыслящих. Пусть верят в то, во что хотят, это личное дело каждого. Но никаких массовых нажимов на власть. Никаких восстаний и революций.
Раз уж я в это ввязалась, я обязана найти то самое лезвие бритвы и пройти по нему. Рано или поздно, в любой жизни любого человека есть это лезвие. И, коли ты соскользнул в одну сторону – ты меняешься. Даже если потом стараешься выпрямиться. Да и не всегда это получается – выпрямиться.
Начав свою деятельность на благо народа с эксов, с убийств и грабежей, тот же Джугашавили потом так и не смог остановиться. Да, убийство банковской охраны – не то же самое, что убийство бывших соратников. Но как быстро он преодолел этот путь! И там, и там гибли невиновные.
Сейчас, в преддверии казни жрецов, мне страшно… Удержусь ли я? Не пойду ли по тому же пути? Какие демоны в душе Сталина толкали его на бесконечные «чистки» людей и истории?
Казнь состоялась в конце сезона ахет и собрала значительно больше народу, чем, когда-то, моя коронация.
Я знала, что публичные казни и жертвоприношения – это такой местный обряд, который видел каждый житель города. На них ходили, как в моё время собирались на футбольный матч. Смертная казнь хоть и назначалась не часто, но за преступление против богов или против власти была довольно жестока. Ограбившего или осквернившего храм сжигали заживо. Так же поступали и с посягнувшими на государственные устои.
Вера египтян в загробное царство иногда кажется мне чем-то иррациональным, привнесённым извне. Иначе откуда это стремление сохранять тела после смерти?! Именно поэтому огненная казнь кажется им столь ужасной – человек лишается не только жизни, но и посмертия.
Не знаю, что за напиток мне приготовил Имхотеп на утро казни. Да и знать не хочу. Но я благодарна ему за это питьё.
Мой трон, обитый золотыми пластинами, вынесли и установили так, чтобы каждый стоящий на площади мог видеть меня. Алое платье и алый плащ Амина приготовила с вечера.
Сорок семь человек, сорок семь столбов, к которым их привязали…
Вязанки хвороста и дров уложены вокруг высокого помоста так, чтобы зрители могли видеть фигуры в полный рост.
Меня окружает кольцо охраны в одинаковых золочёных нагрудниках и поножах. У каждого из них в руках лук с наброшенной тетивой. Это лучшие лучники государства. Они стоят высоко на ступенях и между мной и людьми на площади – только преступники. Люди, которые хотели крови и власти.
Чиновник в белой хламиде зачитывает с папируса их имена и их преступления… Тишина нарушается только его зычным голосом. Даже жрецы затихли и слушают. До этого некоторые молили о пощаде, кричали и проклинали меня, грозили карой богов… А сейчас – тишина…
Лучники, по команде Хасема, посылают в людей, привязанных к столбам, стрелы. Залп и почти мгновенно – второй залп… Это мой дар милосердия преступникам, желающим утопить страну в крови…
В каждом из жрецов по две стрелы, но, увы, не все мертвы. Четверо из них стонут, один кричит и молит о пощаде…
Только это больше не имеет значения…
Я встаю, держа в руках диск. Сефу подаёт мне небольшой факел и центр площади вспыхивает с такой силой, что толпа шарахается и с криком бежит…
Минута… Вторая… Третья… Ревущее пламя опадает…
На месте помоста, где были заваленные хворостом жрецы – оплавленная вмятина в мощёной камнем площади.
_______________________
Мне плохо…
Мне плохо так, что Имхотеп опасается за мою жизнь. Я слышу его, я слышу, как вздыхает Сефу и плачет Амина…
Говорить я не могу, жар сжигает моё тело… Когда впадаю в дрёму, кажется, что я снова и снова вижу эту стену огня. И с каждым сном она ближе и ближе…
Останавливается дыхание…
Приходит Баська, топчется по мне и царапает когтями грудь… Она делает мне больно, но я не могу согнать её…
А потом я усыпаю и вижу сон…
Удивительный сон, где прохлада космоса тушит жар в крови, где хрустальные Чертоги распахивают мне двери и я лечу туда, куда меня зовут...
Прекрасная статуя с золотой кожей рассматривала меня с любопытством.
— Скажи, зачем ты сожгла их сама?
Ответить я не успела…
Женщина-львица оскалилась на статую:
— Маат! Я предупреждала!
— Сехмет, она спит… Просто спит.
— Зачем ты тревожишь её душу?!
Львица всё ещё злилась, тонкий хвост с густой кисточкой на кончике нервно хлестал по полу.
Я невольно опустила глаза, следя за движением кисточки, и задохнулась от восторга! Это было не просто – красиво! Это было совершенно невероятно! Звёзды, планеты и кометы, такие далёкие и прекрасные, кружили в медленном торжественном водовороте. Я видела полотнища света разных звёзд, что переплетались и сливались в мощную цветовую симфонию… Я почти утонула в этом удивительном сне, но голос золотой Маат вернул меня:
— Скажи, зачем ты сожгла их сама?
— Их смерть была неизбежна, они преступники. Я дала им лёгкую, почти мгновенную смерть.
— Зачем? Ты из другого мира, у тебя другое отношение к смерти. И тебе было страшно и противно, я знаю… Тебе было их жалко! – её палец обвиняюще направлен в мою грудь. Её густой медовый голос отражается от стен, от хрустальных колонн, от теряющегося в потоках света потолка. Он завораживает и вынуждает отвечать.
Мне становится немного смешно. Такой удивительный сон, золотая колдунья, а манеры – как у ребёнка. Тыкать пальцем – неприлично. Но разговор – странный. И серьёзный. И нужно отвечать…
— Жалко. Но раз я их приговорила, значит и казнить должна сама.
— Почему? У тебя достаточно слуг. Но ты… Ты совершила насилие над собой.
— Раз я высшая власть страны, я не должна отворачиваться от грязи. И насилие над собой, иногда, способ понять своё место в мире.
— Но ты же не казнишь сама всех остальных. Чем этот случай для тебя отличается от других?
— Тем, что я защищала свою страну от революции и крови. Казнить воришку может палач. Казнить за высшее преступление в государстве – должна верховная власть. Сама. Своими руками. Это даёт мне понимание того, чем оплачено моё царское место. Заодно, это ещё и ограничивает меня. Не даёт худшим чертам характера проявляться.
Хвост львицы перестал метаться, она прислушивается к нашему разговору.
— Скажи, а ты не боишься смерти?
— Уже нет. Один раз я умерла, хотя и странно… Не важно, что меня ждёт там. Важно, что я успею сделать здесь.
— Зачем тебе что-то делать? Ты уже и так на вершине.
— Я туда никогда не стремилась, но ведь власть не для того даётся, чтобы почивать на вершине. Это ответственность. Это возможность сделать жизнь людей лучше и спокойнее. Большинства людей.
Львица подходит ближе к нам, смотрит на меня с любопытством и спрашивает:
— В твоём мире уже были попытки править от имени большинства. И не один раз… Почему ты думаешь, что у тебя получится?
— Я не знаю, получится ли лучше. Я могу только стараться избегать ошибок прошлого.
— Но ты не всеведуща, ошибки всё равно будут.
— Да, конечно, будут. Но и ничего не делать я не могу. Я правлю не от имени большинства, а для этого самого большинства.
— Почему? Ты сознательно ограничиваешь себя во многом. Ты могла бы есть, что пожелаешь, завести мужчину или несколько, носить самые дорогие украшения и ткани… Родить ребёнка. Женщины любят детей. Тебе подвластно всё, что только может дать этот мир. Так зачем ты утруждаешь и ограничиваешь себя?
— Может быть, именно для того, чтобы быть примером. Это не слишком скромно, да…Только не может человек, ведущий жизнь для утехи, а не для созидания, требовать от других ограничивать себя. Не знаю, как правильно сказать, как выразить… Мне просто стыдно есть на золоте и знать, что другие голодают. Вот и всё…
Львица и золотая Маат переглянулись.
— Сехмет, я никогда не слышала этого слова от правителей…
— Да, стыд – это не то, что присуще им. Но неужели разница столь ничтожна?!
— Может быть, Сехмет…
— Но ты же видишь сама энергетические потоки. Они меняются. Медленно, но верно – меняются. Они оттягивают Исход. Возможно, навсегда.
— И это – самое непонятное для меня. Что именно так сильно влияет на энергию…
— Маат, её пора возвращать. Она забудет?
— Она будет помнить сон. Ты чувствуешь в ней каплю крови Великого Ра? Она будет помнить…
Я падала среди бесчисленных миллиардов звёзд и сгустков энергии, мне казалось, что я могу дотянуться до плывущего рядом астероида и погасить звезду… Это было не падение, скорее – полёт. Совершенно восхитительный полёт к голубой искре Земли.
_________________________________
— Уйди, Бася! Что за манера топтаться у меня на груди? Ты тяжёлая! Амина!
— Небхти! Небхти, ты живая…
Амина плакала, стоя у моего ложа. Потом упала на колени и прижалась мокрым лицом к моей руке… Хати вскочила с подушек на полу и тихонько выскользнула за дверь.
— В каком смысле – живая? Я проснулась и хочу умываться. А что случилось?
Я села в кровати и тихонько поглаживала её по плечу. Амина успокоилась не сразу.
— Царица, ты очень долго болела.
— Долго – это сколько?
— Десять дней, царица.
Ого! Я была удивлена её слезам — чувствовала я себя прекрасно. Но вдруг вспомнила – вчера была казнь, вечером у меня начался жар… А потом я летала во сне и разговаривала с львицей и статуей. Сон был очень красив, я помню. Но что хотели от меня эти женщины – вспоминалось с трудом.
— Ступай, Амина. Я хочу побыть одна. Приготовь мне умыться и одежду.
Я сидела на кровати, поглаживала урчащую Басю и вспоминала. Странный сон. Не слишком понятный. И разговор такой же. Чего они добивались? Почему им было важно узнать, зачем я сама казнила преступников? Кто они вообще такие? Какая энергия меняется?
Оглядела спальню – на столике несколько кувшинов с питьём. У кровати, на табуретке – тазик с водой и в нём плавает тряпка. От тазика сильный, почти уксусный запах кислого вина. Похоже, это жаропонижающие примочки.
В дверь постучали. Обычай, который я ввела лично и неукоснительно следила за выполнением. Я повыше натянула покрывало.
— Войдите!
Имхотеп, Идогб, которому я дозволила носить короткое имя – Идо. Хасем и Сефу, Одит и ещё несколько человек, те, которые являлись ближним кругом, кому разрешён доступ в мои личные покои в любое время. Целая толпа получилась. За спиной у них стоит Хати. Похоже, она и собрала народ.
— Ты здорова, царица!
На всех лицах – радость. Мне кланялись, улыбались искренне, но я прервала эти излияния довольно резко:
— Хати, попроси накрыть на стол в приёмной на всех. И подай моим гостям умыться.
Меня просто поразил их вид. Такое ощущение, что все они не спали по несколько дней, что их косметологи и слуги больны. Ни краски, защищающей лицо от солнца, ни париков, мятая одежда и щетина на лицах. Как будто не первые лица государства, а группа вернувшихся из длительного похода туристов.
Пожалуй, в этом окружении я чувствую себя лучше всех.
Похоже, это и есть самый лучший день в моей новой жизни.
За время моей болезни что-то стронулось в душах моих друзей. Пропал иррациональный страх перед моей «божественной сутью». Они вдруг поняли, что я, пусть и обладаю некоторыми необычными способностями, но в целом – простая смертная. И у них было время определить своё отношение к этому факту. Они приняли меня, мою суть, такую, какая есть.
Когда я поняла это, у меня на глаза навернулись слёзы. Мы такие разные, из разных миров и эпох, но сумели найти друг в друге что-то близкое по духу.
Сейчас, во время завтрака, где все ели так, будто голодали неделю, первый раз за этим столом царила удивительная атмосфера. Атмосфера любви и дружелюбия, лёгких подначек и счастья от того, что общая неприятность осталась позади.
Пожалуй, это было то, чего мне так не хватало всю жизнь – чувство семьи. У меня появилась семья, да, странная, что уж там… Но моя, близкая мне и родная.
Немного отвлекшись от общего разговора, я невольно вспомнила женщину, которая родила меня в том мире, а также её сына. Люди, которые хотели меня использовать, играя только на моей тяге к ним.
Все, что сидели со мной сейчас за столом, были и богаты, и уважаемы. Да, они безусловно ценили это, но… В личной жизни все они были достаточно скромны, а главное – никогда и никто из них ни разу не просил ничего для себя лично – земель, золота, слуг. У них и так всё это было, а выпрашивать ещё и ещё они не стремились.
Не слишком хорошо организованные войска восставших или разбегались при виде рушащихся храмов, или сдавались. Никакие денежные вливания не могли убедить наёмников, что с ними сила богов, если камни храма горели и трескались у них на глазах.
Команда объединялась с верными трону силами и жрецов брали живьём. Каждого из членов воинской команды я переносила на место лично и от такого мотания туда-сюда уже плохо соображала, день или ночь на дворе. Если бы не Амина – я бы даже не успевала поесть.
Через десять дней всё было кончено. С разных сторон к Мемфису шли войска. Шли своим ходом и вели жрецов. В белых, но ободранных и грязных хламидах, в измятых алых и синих плащах, которые уже совсем не похожи были на роскошные одеяния, с золотыми украшениями на шее и руках, но идущих пешком.
Путь некоторых в столицу займёт не менее месяца. Те, что придут раньше, будут дожидаться подельников в темнице. Вместе с Амоном.
В некоторых местах крестьяне пытались кидать в пленников камни. Стража не допускала самосуда — они посягнули на власть царицы, перед ней они и ответят…
У меня было достаточно времени отоспаться после гонки. Привести себя в порядок и решить, что делать с изменниками.
Я запретила в стране публичные казни. Уже несколько месяцев, с момента моего прихода к власти, все церемонии такого рода проводились во дворах тюрем, без лишних свидетелей. Потом тело выставлялось за ворота. Если у казнённого были друзья или родственники – они могли беспрепятственно забрать тело и похоронить. Если желающих не находилось – тело просто зарывали в землю. Иногда незабранные тела уносили медики – для изучения. Я не запрещала такое.
И, хотя я и правила уже более полугода, мне удавалось избежать сцен казни. Но сейчас была совсем другая ситуация. Нравится мне это или нет, но казнь будет публичной. Государственные преступники умрут на глазах у всех. И я лично должна присутствовать.
Мысль о предстоящей казни выворачивала мне внутренности заранее. В какой-то степени это был для меня экзамен на профпригодность. Хоть и тошнило от одной мысли, хоть и снились кошмары, но если я этого не сделаю, будет похоже на то, что я трушу. Да, самой мне топором орудовать не придётся. Но для каждого жителя, стоящего в толпе, палачом буду я. Это моя воля и мой приказ, значит я должна сесть и смотреть в лицо своему ужасу.
Я не повторю глупостей последнего из Романовых. Это он своей мягкостью и трусостью расплодил революционные массы. Вспоминая, какой кровью это кончилось, я поклялась себе – никогда! Никогда я не допущу подобных ошибок.
Я не Сталин, не будет никаких чисток инакомыслящих. Пусть верят в то, во что хотят, это личное дело каждого. Но никаких массовых нажимов на власть. Никаких восстаний и революций.
Раз уж я в это ввязалась, я обязана найти то самое лезвие бритвы и пройти по нему. Рано или поздно, в любой жизни любого человека есть это лезвие. И, коли ты соскользнул в одну сторону – ты меняешься. Даже если потом стараешься выпрямиться. Да и не всегда это получается – выпрямиться.
Начав свою деятельность на благо народа с эксов, с убийств и грабежей, тот же Джугашавили потом так и не смог остановиться. Да, убийство банковской охраны – не то же самое, что убийство бывших соратников. Но как быстро он преодолел этот путь! И там, и там гибли невиновные.
Сейчас, в преддверии казни жрецов, мне страшно… Удержусь ли я? Не пойду ли по тому же пути? Какие демоны в душе Сталина толкали его на бесконечные «чистки» людей и истории?
Казнь состоялась в конце сезона ахет и собрала значительно больше народу, чем, когда-то, моя коронация.
Я знала, что публичные казни и жертвоприношения – это такой местный обряд, который видел каждый житель города. На них ходили, как в моё время собирались на футбольный матч. Смертная казнь хоть и назначалась не часто, но за преступление против богов или против власти была довольно жестока. Ограбившего или осквернившего храм сжигали заживо. Так же поступали и с посягнувшими на государственные устои.
Вера египтян в загробное царство иногда кажется мне чем-то иррациональным, привнесённым извне. Иначе откуда это стремление сохранять тела после смерти?! Именно поэтому огненная казнь кажется им столь ужасной – человек лишается не только жизни, но и посмертия.
Не знаю, что за напиток мне приготовил Имхотеп на утро казни. Да и знать не хочу. Но я благодарна ему за это питьё.
Мой трон, обитый золотыми пластинами, вынесли и установили так, чтобы каждый стоящий на площади мог видеть меня. Алое платье и алый плащ Амина приготовила с вечера.
Сорок семь человек, сорок семь столбов, к которым их привязали…
Вязанки хвороста и дров уложены вокруг высокого помоста так, чтобы зрители могли видеть фигуры в полный рост.
Меня окружает кольцо охраны в одинаковых золочёных нагрудниках и поножах. У каждого из них в руках лук с наброшенной тетивой. Это лучшие лучники государства. Они стоят высоко на ступенях и между мной и людьми на площади – только преступники. Люди, которые хотели крови и власти.
Чиновник в белой хламиде зачитывает с папируса их имена и их преступления… Тишина нарушается только его зычным голосом. Даже жрецы затихли и слушают. До этого некоторые молили о пощаде, кричали и проклинали меня, грозили карой богов… А сейчас – тишина…
Лучники, по команде Хасема, посылают в людей, привязанных к столбам, стрелы. Залп и почти мгновенно – второй залп… Это мой дар милосердия преступникам, желающим утопить страну в крови…
В каждом из жрецов по две стрелы, но, увы, не все мертвы. Четверо из них стонут, один кричит и молит о пощаде…
Только это больше не имеет значения…
Я встаю, держа в руках диск. Сефу подаёт мне небольшой факел и центр площади вспыхивает с такой силой, что толпа шарахается и с криком бежит…
Минута… Вторая… Третья… Ревущее пламя опадает…
На месте помоста, где были заваленные хворостом жрецы – оплавленная вмятина в мощёной камнем площади.
_______________________
Мне плохо…
Мне плохо так, что Имхотеп опасается за мою жизнь. Я слышу его, я слышу, как вздыхает Сефу и плачет Амина…
Говорить я не могу, жар сжигает моё тело… Когда впадаю в дрёму, кажется, что я снова и снова вижу эту стену огня. И с каждым сном она ближе и ближе…
Останавливается дыхание…
Приходит Баська, топчется по мне и царапает когтями грудь… Она делает мне больно, но я не могу согнать её…
А потом я усыпаю и вижу сон…
Удивительный сон, где прохлада космоса тушит жар в крови, где хрустальные Чертоги распахивают мне двери и я лечу туда, куда меня зовут...
Глава 36
Прекрасная статуя с золотой кожей рассматривала меня с любопытством.
— Скажи, зачем ты сожгла их сама?
Ответить я не успела…
Женщина-львица оскалилась на статую:
— Маат! Я предупреждала!
— Сехмет, она спит… Просто спит.
— Зачем ты тревожишь её душу?!
Львица всё ещё злилась, тонкий хвост с густой кисточкой на кончике нервно хлестал по полу.
Я невольно опустила глаза, следя за движением кисточки, и задохнулась от восторга! Это было не просто – красиво! Это было совершенно невероятно! Звёзды, планеты и кометы, такие далёкие и прекрасные, кружили в медленном торжественном водовороте. Я видела полотнища света разных звёзд, что переплетались и сливались в мощную цветовую симфонию… Я почти утонула в этом удивительном сне, но голос золотой Маат вернул меня:
— Скажи, зачем ты сожгла их сама?
— Их смерть была неизбежна, они преступники. Я дала им лёгкую, почти мгновенную смерть.
— Зачем? Ты из другого мира, у тебя другое отношение к смерти. И тебе было страшно и противно, я знаю… Тебе было их жалко! – её палец обвиняюще направлен в мою грудь. Её густой медовый голос отражается от стен, от хрустальных колонн, от теряющегося в потоках света потолка. Он завораживает и вынуждает отвечать.
Мне становится немного смешно. Такой удивительный сон, золотая колдунья, а манеры – как у ребёнка. Тыкать пальцем – неприлично. Но разговор – странный. И серьёзный. И нужно отвечать…
— Жалко. Но раз я их приговорила, значит и казнить должна сама.
— Почему? У тебя достаточно слуг. Но ты… Ты совершила насилие над собой.
— Раз я высшая власть страны, я не должна отворачиваться от грязи. И насилие над собой, иногда, способ понять своё место в мире.
— Но ты же не казнишь сама всех остальных. Чем этот случай для тебя отличается от других?
— Тем, что я защищала свою страну от революции и крови. Казнить воришку может палач. Казнить за высшее преступление в государстве – должна верховная власть. Сама. Своими руками. Это даёт мне понимание того, чем оплачено моё царское место. Заодно, это ещё и ограничивает меня. Не даёт худшим чертам характера проявляться.
Хвост львицы перестал метаться, она прислушивается к нашему разговору.
— Скажи, а ты не боишься смерти?
— Уже нет. Один раз я умерла, хотя и странно… Не важно, что меня ждёт там. Важно, что я успею сделать здесь.
— Зачем тебе что-то делать? Ты уже и так на вершине.
— Я туда никогда не стремилась, но ведь власть не для того даётся, чтобы почивать на вершине. Это ответственность. Это возможность сделать жизнь людей лучше и спокойнее. Большинства людей.
Львица подходит ближе к нам, смотрит на меня с любопытством и спрашивает:
— В твоём мире уже были попытки править от имени большинства. И не один раз… Почему ты думаешь, что у тебя получится?
— Я не знаю, получится ли лучше. Я могу только стараться избегать ошибок прошлого.
— Но ты не всеведуща, ошибки всё равно будут.
— Да, конечно, будут. Но и ничего не делать я не могу. Я правлю не от имени большинства, а для этого самого большинства.
— Почему? Ты сознательно ограничиваешь себя во многом. Ты могла бы есть, что пожелаешь, завести мужчину или несколько, носить самые дорогие украшения и ткани… Родить ребёнка. Женщины любят детей. Тебе подвластно всё, что только может дать этот мир. Так зачем ты утруждаешь и ограничиваешь себя?
— Может быть, именно для того, чтобы быть примером. Это не слишком скромно, да…Только не может человек, ведущий жизнь для утехи, а не для созидания, требовать от других ограничивать себя. Не знаю, как правильно сказать, как выразить… Мне просто стыдно есть на золоте и знать, что другие голодают. Вот и всё…
Львица и золотая Маат переглянулись.
— Сехмет, я никогда не слышала этого слова от правителей…
— Да, стыд – это не то, что присуще им. Но неужели разница столь ничтожна?!
— Может быть, Сехмет…
— Но ты же видишь сама энергетические потоки. Они меняются. Медленно, но верно – меняются. Они оттягивают Исход. Возможно, навсегда.
— И это – самое непонятное для меня. Что именно так сильно влияет на энергию…
— Маат, её пора возвращать. Она забудет?
— Она будет помнить сон. Ты чувствуешь в ней каплю крови Великого Ра? Она будет помнить…
Я падала среди бесчисленных миллиардов звёзд и сгустков энергии, мне казалось, что я могу дотянуться до плывущего рядом астероида и погасить звезду… Это было не падение, скорее – полёт. Совершенно восхитительный полёт к голубой искре Земли.
_________________________________
— Уйди, Бася! Что за манера топтаться у меня на груди? Ты тяжёлая! Амина!
— Небхти! Небхти, ты живая…
Амина плакала, стоя у моего ложа. Потом упала на колени и прижалась мокрым лицом к моей руке… Хати вскочила с подушек на полу и тихонько выскользнула за дверь.
— В каком смысле – живая? Я проснулась и хочу умываться. А что случилось?
Я села в кровати и тихонько поглаживала её по плечу. Амина успокоилась не сразу.
— Царица, ты очень долго болела.
— Долго – это сколько?
— Десять дней, царица.
Ого! Я была удивлена её слезам — чувствовала я себя прекрасно. Но вдруг вспомнила – вчера была казнь, вечером у меня начался жар… А потом я летала во сне и разговаривала с львицей и статуей. Сон был очень красив, я помню. Но что хотели от меня эти женщины – вспоминалось с трудом.
— Ступай, Амина. Я хочу побыть одна. Приготовь мне умыться и одежду.
Я сидела на кровати, поглаживала урчащую Басю и вспоминала. Странный сон. Не слишком понятный. И разговор такой же. Чего они добивались? Почему им было важно узнать, зачем я сама казнила преступников? Кто они вообще такие? Какая энергия меняется?
Оглядела спальню – на столике несколько кувшинов с питьём. У кровати, на табуретке – тазик с водой и в нём плавает тряпка. От тазика сильный, почти уксусный запах кислого вина. Похоже, это жаропонижающие примочки.
В дверь постучали. Обычай, который я ввела лично и неукоснительно следила за выполнением. Я повыше натянула покрывало.
— Войдите!
Имхотеп, Идогб, которому я дозволила носить короткое имя – Идо. Хасем и Сефу, Одит и ещё несколько человек, те, которые являлись ближним кругом, кому разрешён доступ в мои личные покои в любое время. Целая толпа получилась. За спиной у них стоит Хати. Похоже, она и собрала народ.
— Ты здорова, царица!
На всех лицах – радость. Мне кланялись, улыбались искренне, но я прервала эти излияния довольно резко:
— Хати, попроси накрыть на стол в приёмной на всех. И подай моим гостям умыться.
Меня просто поразил их вид. Такое ощущение, что все они не спали по несколько дней, что их косметологи и слуги больны. Ни краски, защищающей лицо от солнца, ни париков, мятая одежда и щетина на лицах. Как будто не первые лица государства, а группа вернувшихся из длительного похода туристов.
Пожалуй, в этом окружении я чувствую себя лучше всех.
Глава 37
Похоже, это и есть самый лучший день в моей новой жизни.
За время моей болезни что-то стронулось в душах моих друзей. Пропал иррациональный страх перед моей «божественной сутью». Они вдруг поняли, что я, пусть и обладаю некоторыми необычными способностями, но в целом – простая смертная. И у них было время определить своё отношение к этому факту. Они приняли меня, мою суть, такую, какая есть.
Когда я поняла это, у меня на глаза навернулись слёзы. Мы такие разные, из разных миров и эпох, но сумели найти друг в друге что-то близкое по духу.
Сейчас, во время завтрака, где все ели так, будто голодали неделю, первый раз за этим столом царила удивительная атмосфера. Атмосфера любви и дружелюбия, лёгких подначек и счастья от того, что общая неприятность осталась позади.
Пожалуй, это было то, чего мне так не хватало всю жизнь – чувство семьи. У меня появилась семья, да, странная, что уж там… Но моя, близкая мне и родная.
Немного отвлекшись от общего разговора, я невольно вспомнила женщину, которая родила меня в том мире, а также её сына. Люди, которые хотели меня использовать, играя только на моей тяге к ним.
Все, что сидели со мной сейчас за столом, были и богаты, и уважаемы. Да, они безусловно ценили это, но… В личной жизни все они были достаточно скромны, а главное – никогда и никто из них ни разу не просил ничего для себя лично – земель, золота, слуг. У них и так всё это было, а выпрашивать ещё и ещё они не стремились.
