Одна, самая длинная юбка была из серого трикотажа с разрезом во всё бедро, скреплённым несколькими стежками в самом низу у щиколотки, вторая заканчивалась у колен рваными треугольниками, а последняя оказалась мини-юбкой с какими-то гипюровыми кружевами, словно из-под юбки торчала комбинация… Одним словом – ужас, но всё же под выжидающим взглядом Аманды я поднялась с ковра и приложила к себе юбки, все три сразу, самой короткой вверх.
– Аманда, спасибо, но я не очень представляю себя…
– Вот, с индейскими бусами самое то будет, – перебила она меня то ли серьёзно, то ли смеясь.
А я как-то сразу сжалась от неприятных воспоминаний, связанных со Стивом, которые аккумулировались в таком красивом подарке. Явно я никогда не надену их, не говоря уже о тех, что подарены им Аманде. Вдруг я почувствовала в носу влагу и потянула носом. Я продолжала стоять рядом с ёлкой, но вместо запаха хвои в нос мне ударил терпкий запах шоколада.
– Девочки, я даже не знаю, что предложить вам, меня в этом году просто задарили…
Я обернулась к вошедшей миссис О’Kоннер: та держала в руках две открытые коробки с шоколадом.
– Один бельгийский, это тот, что в форме ракушек, а это горький пористый, тот, что просто кусочками, и ещё…
– Мам, кто это есть будет?
Аманда поднялась из кресла совсем по-беременному, опираясь руками в подлокотники, выставляя вперёд живот, выгибая спину. Неудобнее телодвижения не придумаешь, и руки Аманды тотчас легли на поясницу, чтобы растереть мышцы, затёкшие от долгого сидения.
– Вы будете есть, кто же ещё! Можем шоколадное фондю сделать с фруктами... Аманда, не смотри так на меня. Рождество сегодня. Ты только взгляни, как хорошо смотрится на мне шарфик.
Скажем так, смотрелся он совершенно обыкновенно, и я могла бы сделать палитру намного ярче, а вот улыбка, которая освещала шарфик, была великолепна, и она сглаживала все допущенные мной при валянии шерсти огрехи. Но Аманда, не удостоив мать ответом, прошествовала к роялю и, откинув крышку, провела по белым клавишам рукой, словно стирала пыль. Тяжело вздохнув, села на скамью и опустила руки на клавиши, нашла ногой педаль. Глядя, как упирается в корпус инструмента огромный живот, я представляла скрюченную фигурку малыша. Ночью мы отыскали в дебрях интернета шикарный фильм, снятый аж тридцать лет назад, который качеством исполнения полностью соответствует названию "Чудо жизни". Боже ж мой, какое же это ни с чем не сравнимое чувство – наблюдать, как из головастика постепенно формируется кто-то, похожий на человечка, и как формы его становятся всё более и более привычными, чтобы через сорок недель появиться на свет куклой-пупсом. В начале третьего триместра, этот малыш уже сидит вниз головой, хотя и не догадывается об это, и с ногами, закинутыми за уши. Интересно, а когда он родится, его можно таким вот клубочком опять свернуть? Что за идиотские мысли лезут в голову, когда… Что?
Я ведь продолжала смотреть на Амандин живот и совершенно не услышала, как гостиную заполнили звуки рояля. Аманда наигрывала что-то до боли знакомое, но я не могла вспомнить слова песни, пока она не запела:
– It's Christmas once again in San Francisco. There is not a chance that it will snow. Forty-niners playing in a pool of green. Back east it's ten degrees below. I can hear the mission bells a-ringing. Union Square's all dressed in Christmas cheer. Kids are counting days till Christmas morning. It's my favorite time of year. It's Christmas once again in San Francisco. There is not a snowflake to be found. No sleigh rides, no snowmen like you see on the Christmas cards. Oh, but we've got a lot of Christmas in our hearts. Some folks say it doesn't feel like Christmas if you can't look outside and see some snow. But I don't recall that it was snowing in Bethlehem two thousand years ago...
Я не могла оторвать глаз от бегающих по клавишам длинным – я только сейчас заметила, насколько они у неё длинны – пальцам, рождающим феерические звуки, то взметающиеся к потолку, то, словно мячик, падающие на пол и вновь отскакивающие от него... Вместе с музыкой взметались ввысь мои мысли о том, что я абсолютно ничего не знаю об Аманде. Оказывается, она великолепно играет, что, конечно, не удивительно для дочери учителя музыки, но я не знала и о том, что её мать преподаёт фортепьяно, и мне казалось, что чёрный рояль в комнате всего лишь красивая часть интерьера.
Аманда продолжала играть и петь, и пусть пела она намного хуже, чем играла, но музыка и голос дурманили меня больше запаха свежей хвои, и я даже не поняла, как в моей руке оказалась шоколадная конфета. Я машинально запихнула её в рот и плюхнулась на диван, чуть не промахнувшись и не сев на пол. Миссис О’Коннер присела рядом, продолжая держать в руках коробки, и я выудила ещё пару конфет, глотая их, похоже, не жуя.
– Ешь, ешь, – подбадривала меня хозяйка. – Я после Рождества каждый год не знаю, к кому пристроить весь тот шоколад, которым задаривают меня ученики. Я вам с собой обязательно дам шоколада, с друзьями съедите.
– Мам, – Аманда убрала руки с клавиш. – Я тебе не хотела говорить заранее, чтобы настроение не портить, но мы с Кейти прямо сейчас уезжаем.
Я уставилась на Аманду с не меньшим удивлением, чем её мать.
– Завтра тебе будет не до нас, а я не пойду туда, что бы ты сейчас мне ни сказала, потому что мне лишние плохие эмоции не нужны. Потом сейчас дорога пуста, а завтра народ потянётся с гор в долину, и потом мы хотим съездить к отцу Кейти, а то ему скучно.
Она выпалила всё это на одном дыхании, словно боялась, что мать перебьёт и попросит разъяснить каждый пункт подробно, а в подробности дочь явно не желала её посвящать, да и я сама знала всё лишь отрывками.
– Аманда, ты ведь только приехала.
Миссис О'Kоннер переложила коробки с шоколадом мне на колени и стянула с шеи шарфик, чтобы, как и дочь недавно, нервно скомкать в руках.
– Мам, ну никто не знал, что такое случится, а сейчас я просто не могу здесь оставаться. Я же не запрусь дома, а все они только и будут говорить, что… Я не хочу никакого негатива. Моему ребёнку это вредно. И я ещё раз повторяю тебе, что это не ребёнок Стива, чтобы ты там не вбила себе в голову. Я ни разу с ним не спала, даже в школе. Мы друзья. Были… Сейчас у меня здесь нет друзей. Мам, и не надо таких глаз! Я знаю, что мы до лета не увидимся, но это ж не конец света.
– Как до лета? – хозяйка отбросила шарф в сторону. – У тебя интенсив заканчивается в конце января, а следующий семестр ты не берёшь…
– Мам, я не приеду в Рино. У меня врач в долине, я буду там рожать, и я вообще, мам, не собираюсь возвращаться в Рино.
Повисла тишина. Я даже постаралась не дышать, потому что дыхание миссис О’Коннер было слишком громким.
– А как ты собралась там жить? – наконец спросила она дочь.
– Мам, у меня есть подработка, я постараюсь найти ещё что-то… И ты, ты ведь будешь присылать деньги? Ну всё те же, мне не надо больше, мы с Кейти справляемся.
– С Кейти? – миссис О’Коннер скосила на меня глаза. – А при чём тут Кейти? Ладно, у нас контракт на вашу квартиру до мая, и быть может, она согласится жить с твоим ребёнком пару месяцев, в чём я сомневаюсь, потому что малыш не даст ей учиться, но потом-то? Она найдёт себе другую соседку, а вот ты…
– Я останусь с Амандой! – выпалила я так громко, что хозяйка чуть не подскочила с дивана, а я вся сжалась от неловкости. – Мы с Амандой решили помогать друг другу, и сделать всё возможное, чтобы она вернулась на учёбу в осенний семестр. И ещё, у моего отца пустой дом, и там воздух намного лучше Рино и долины, и вообще моему отцу будет веселее, и я буду приезжать на выходные. Потом до родов Аманда может взять какие-то курсы онлайн… Не надо только переживать, мы справимся. И мы ведь не соседки, а подруги.
Теперь они обе смотрели на меня, и я чувствовала, какими тёплыми стали мои уши и радовалась, что не убрала с них волосы. Извинившись, я направилась в свою комнату, решив, что матери с дочерью надо переговорить без посторонних ушей. И вообще у меня не были собраны вещи, потому что я не знала, что мы уезжаем. В комнате я быстро покидала всё в сумку – благо вчера перестирали грязное. Только Аманда вернулась слишком быстро и как-то странно посмотрела на меня, словно хотела отругать за то, что я влезла в их разговор, но она лишь сказала тихо-тихо:
– Спасибо.
Потом вновь замолчала и добавила:
– Я своё уже кинула в машину. Мать там шоколад собирает. Возьмём в школу, раздадим народу или можешь сама съесть, ты же любишь…
Через полчаса мы уже отъехали от дома Аманды. Она – за рулём, а я держала стиснутые замком руки между разведённых коленок. В голове была каша из мыслей о Стиве, Майке, матери Аманды и Санта-Клаусе, потому что из динамиком лилась рождественская музыка.
– Знаешь, – вдруг нарушила тишину Аманда. – Я вдруг подумала, как же я смогу научить ребёнка верить в Санту, когда сама не верю? Вообще не верю в чудо…
Я повернула к ней голову и поразилась серьёзному выражению её лица.
– Ну, ты сама поверишь снова… Ты же будешь песенки ему петь, ну там про алфавит, паучка… Ну это как второй раз детство пережить, и вера сама придёт… Ну я так думаю.
– А ты веришь в предсказания из китайских булочек? – снова спросила Аманда серьёзным тоном.
– Верю, – ответила я быстро. – Я вообще во всё верю. И я в тебя верю, в то, что всё у тебя получится… И я, я серьёзно про отца говорила.
– Ему что, собаки мало? – бросила Аманда, сбавляя скорость на светофоре. – Хватит того, что я сижу на шее у матери и на твоей, твоего отца хотя бы трогать не будем. Я хочу найти работу, очень хочу…
– Не дури, даже в компаниях дают три месяца после родов. Какая работа! Я вообще не уверена, что ты спать-то будешь…
– И где твоя вера в лучшее?
– Погибла под натиском здравого смысла, – парировала я и увидела, как Аманда поджала губы.
Но что я могла сделать? Говорить ей, что она спокойно справится с учёбой, работой, материнством без посторонней помощи? Или убеждать её, что я не отступлю и буду ей помогать, но разве я понимаю сейчас, что потребуется от меня. Хотя я постараюсь всё сделать, постараюсь… Пока я убеждала себя в том, что не просто сотрясала воздух в гостиной Амандиного дома, мы покинули город и направились к горному перевалу. Мы с Амандой договорились, что как кончится снег, я сяду за руль и доведу машину до дома. У первой, а теперь для нас последней, снежной горки мы вновь купили себе по стакану горячего шоколада и отправились дальше. Дорога домой отчего-то всегда короче, или всё же Аманда была права, и дорога пока пустовала, поэтому в восемь вечера мы уже припарковались в долине подле китайской забегаловки с огромной пандой на эмблеме.
– Подожди, – остановила я Аманду, которая первым делом решила разломить булочку с пожеланием. – Обычно принято делать это после еды.
Аманда тяжело вздохнула. Ну, конечно, она не мечтала о лапше со сладкой курицей или даже брокколи, которую заказала себе, потому что вычитала, что острая еда вредна при беременности. Она хотела попытать счастья у китайской мудрости. И вот Аманда с горящими глазами разломила булочку, чтобы вытащить мятую полоску бумаги.
– Ну? – подалась я вперёд, потому что лицо её стало каким-то странным после прочтения пожелания.
– После тебя, – изрекла Аманда загадочно, и я вытащила свою полоску.
– Все вокруг считают, что ты всегда говоришь в лицо, что думаешь, – прочитала я.
– Ну так это правда, – тут же отозвалась Аманда. – Только ты иногда не думаешь, хотят ли твои друзья это слышать. Ну, что ты хочешь мне сказать?
– Ничего, – сказала я обиженно и, закрыв коробку, поднялась из-за стола, чтобы выкинуть её в урну.
– Ты чего? – схватила меня за руку Аманда, когда я ещё не успела отойти от стола. – У меня просто написано, что у друга есть для меня хорошие новости.
Пришлось улыбнуться, потому что лицо Аманды вновь было серьёзным, как будто она говорила с самим Конфуцием.
– Я рада, что мы дома, – выдохнула я. – Почти дома. Так что допивай и поехали, а то у меня уже руки окоченели, а у тебя спина отвалилась.
Аманда, не доедая лапшу, схватила свою коробку, и мы почти одновременно выбросили остатки китайской еды в мусорный бак. Рождество заканчивалось, но мне отчего-то совсем не было грустно.
После многочасовой дороги из Рино я спала как убитая и проснулась достаточно поздно, когда солнечные лучи уже пробивались сквозь полоски жалюзи. Мне полночи снилась заснеженная трасса и сломанные щётки. Сновидение было, конечно же, не из приятных, но, как и от любого кошмара, проснуться от него не удавалось. Хоть я на краткие мгновения и возвращалась к реальности, но потом вновь погружалась с головой в пучину страха, стискивая пальцами край одеяла, будто то был автомобильный руль. Однако ближе к утру мне всё же удалось забыться пустым сном, потому что Аманда, которая тоже, наверное, не спала сном младенца, скомкала во сне ногами свою длинную бананообразную подушку, и я сумела прижаться к половине её спины, в который раз со стыдом признаваясь себе в том, что тайно мечтаю спать в такой позе все ночи напролёт. Впрочем, усталость взяла верх над размышлением о бессознательном, и я променяла все свои дневные тревоги на краткий покой предутренних часов.
Проснулась же я, уткнувшись лицом в спинку дивана, хотя всегда спала с краю, чтобы Аманда во сне не упала и не навредила малышу. Я обернулась, всё ещё продолжая лежать с подтянутым к носу одеялом, хотя и чувствовала, как нагрет воздух в комнате, и с удивлением воззрилась на Аманду, которая стояла подле дивана на четвереньках и на манер кошки выгибала спину. Руки были вытянуты вперёд, а голова лежала между локтями так низко, что Аманда лбом касалась пола. Я смотрела на её живот, который в этой странной позе тоже трогал ворсинки ковролина. Аманда не заметила моего пробуждения, поэтому я свесила с дивана босые ноги и пожелала доброго утра первой. Однако она же всё равно никак не реагировала на моё приветствие и продолжала тянуть спину. Я присела рядом на корточки и положила руку ей на поясницу. Аманда лишь тихо простонала в ответ, и я просто предложила то, что, мне казалось, было ей сейчас нужнее моих приветствий:
– Сделать массаж?
Она повернула в мою сторону голову и тихо сказала:
– Мне уже легче, но если не трудно, потри ладонями бока.
Не знаю, как давно Аманда проснулась и лежала на полу в кошачьей позе, но на ней была лишь майка, собравшаяся под грудью в складки словно шея мопса, и бикини, резинка которых до красноты врезалась в по-зимнему бледную кожу. Мы обычно не грели на ночь, потому что Аманда не любила сухой воздух, но сейчас она явно поставила термостат выше семидесяти градусов по Фаренгейту, чтобы не одеваться и не замёрзнуть. Мои же руки, хоть и были спрятаны под одеялом, сейчас послужили бы хорошей заменой холодному компрессу, поэтому я принялась неистово тереть ладони, словно желала высечь искру. Наконец почувствовав исходящее от рук тепло, Аманда опустила голову ещё ниже, чуть не поцеловав ковролин, и я поняла, насколько ей плохо.
– Знаешь, – сказала она глухо,
– Аманда, спасибо, но я не очень представляю себя…
– Вот, с индейскими бусами самое то будет, – перебила она меня то ли серьёзно, то ли смеясь.
А я как-то сразу сжалась от неприятных воспоминаний, связанных со Стивом, которые аккумулировались в таком красивом подарке. Явно я никогда не надену их, не говоря уже о тех, что подарены им Аманде. Вдруг я почувствовала в носу влагу и потянула носом. Я продолжала стоять рядом с ёлкой, но вместо запаха хвои в нос мне ударил терпкий запах шоколада.
– Девочки, я даже не знаю, что предложить вам, меня в этом году просто задарили…
Я обернулась к вошедшей миссис О’Kоннер: та держала в руках две открытые коробки с шоколадом.
– Один бельгийский, это тот, что в форме ракушек, а это горький пористый, тот, что просто кусочками, и ещё…
– Мам, кто это есть будет?
Аманда поднялась из кресла совсем по-беременному, опираясь руками в подлокотники, выставляя вперёд живот, выгибая спину. Неудобнее телодвижения не придумаешь, и руки Аманды тотчас легли на поясницу, чтобы растереть мышцы, затёкшие от долгого сидения.
– Вы будете есть, кто же ещё! Можем шоколадное фондю сделать с фруктами... Аманда, не смотри так на меня. Рождество сегодня. Ты только взгляни, как хорошо смотрится на мне шарфик.
Скажем так, смотрелся он совершенно обыкновенно, и я могла бы сделать палитру намного ярче, а вот улыбка, которая освещала шарфик, была великолепна, и она сглаживала все допущенные мной при валянии шерсти огрехи. Но Аманда, не удостоив мать ответом, прошествовала к роялю и, откинув крышку, провела по белым клавишам рукой, словно стирала пыль. Тяжело вздохнув, села на скамью и опустила руки на клавиши, нашла ногой педаль. Глядя, как упирается в корпус инструмента огромный живот, я представляла скрюченную фигурку малыша. Ночью мы отыскали в дебрях интернета шикарный фильм, снятый аж тридцать лет назад, который качеством исполнения полностью соответствует названию "Чудо жизни". Боже ж мой, какое же это ни с чем не сравнимое чувство – наблюдать, как из головастика постепенно формируется кто-то, похожий на человечка, и как формы его становятся всё более и более привычными, чтобы через сорок недель появиться на свет куклой-пупсом. В начале третьего триместра, этот малыш уже сидит вниз головой, хотя и не догадывается об это, и с ногами, закинутыми за уши. Интересно, а когда он родится, его можно таким вот клубочком опять свернуть? Что за идиотские мысли лезут в голову, когда… Что?
Я ведь продолжала смотреть на Амандин живот и совершенно не услышала, как гостиную заполнили звуки рояля. Аманда наигрывала что-то до боли знакомое, но я не могла вспомнить слова песни, пока она не запела:
– It's Christmas once again in San Francisco. There is not a chance that it will snow. Forty-niners playing in a pool of green. Back east it's ten degrees below. I can hear the mission bells a-ringing. Union Square's all dressed in Christmas cheer. Kids are counting days till Christmas morning. It's my favorite time of year. It's Christmas once again in San Francisco. There is not a snowflake to be found. No sleigh rides, no snowmen like you see on the Christmas cards. Oh, but we've got a lot of Christmas in our hearts. Some folks say it doesn't feel like Christmas if you can't look outside and see some snow. But I don't recall that it was snowing in Bethlehem two thousand years ago...
Я не могла оторвать глаз от бегающих по клавишам длинным – я только сейчас заметила, насколько они у неё длинны – пальцам, рождающим феерические звуки, то взметающиеся к потолку, то, словно мячик, падающие на пол и вновь отскакивающие от него... Вместе с музыкой взметались ввысь мои мысли о том, что я абсолютно ничего не знаю об Аманде. Оказывается, она великолепно играет, что, конечно, не удивительно для дочери учителя музыки, но я не знала и о том, что её мать преподаёт фортепьяно, и мне казалось, что чёрный рояль в комнате всего лишь красивая часть интерьера.
Аманда продолжала играть и петь, и пусть пела она намного хуже, чем играла, но музыка и голос дурманили меня больше запаха свежей хвои, и я даже не поняла, как в моей руке оказалась шоколадная конфета. Я машинально запихнула её в рот и плюхнулась на диван, чуть не промахнувшись и не сев на пол. Миссис О’Коннер присела рядом, продолжая держать в руках коробки, и я выудила ещё пару конфет, глотая их, похоже, не жуя.
– Ешь, ешь, – подбадривала меня хозяйка. – Я после Рождества каждый год не знаю, к кому пристроить весь тот шоколад, которым задаривают меня ученики. Я вам с собой обязательно дам шоколада, с друзьями съедите.
– Мам, – Аманда убрала руки с клавиш. – Я тебе не хотела говорить заранее, чтобы настроение не портить, но мы с Кейти прямо сейчас уезжаем.
Я уставилась на Аманду с не меньшим удивлением, чем её мать.
– Завтра тебе будет не до нас, а я не пойду туда, что бы ты сейчас мне ни сказала, потому что мне лишние плохие эмоции не нужны. Потом сейчас дорога пуста, а завтра народ потянётся с гор в долину, и потом мы хотим съездить к отцу Кейти, а то ему скучно.
Она выпалила всё это на одном дыхании, словно боялась, что мать перебьёт и попросит разъяснить каждый пункт подробно, а в подробности дочь явно не желала её посвящать, да и я сама знала всё лишь отрывками.
– Аманда, ты ведь только приехала.
Миссис О'Kоннер переложила коробки с шоколадом мне на колени и стянула с шеи шарфик, чтобы, как и дочь недавно, нервно скомкать в руках.
– Мам, ну никто не знал, что такое случится, а сейчас я просто не могу здесь оставаться. Я же не запрусь дома, а все они только и будут говорить, что… Я не хочу никакого негатива. Моему ребёнку это вредно. И я ещё раз повторяю тебе, что это не ребёнок Стива, чтобы ты там не вбила себе в голову. Я ни разу с ним не спала, даже в школе. Мы друзья. Были… Сейчас у меня здесь нет друзей. Мам, и не надо таких глаз! Я знаю, что мы до лета не увидимся, но это ж не конец света.
– Как до лета? – хозяйка отбросила шарф в сторону. – У тебя интенсив заканчивается в конце января, а следующий семестр ты не берёшь…
– Мам, я не приеду в Рино. У меня врач в долине, я буду там рожать, и я вообще, мам, не собираюсь возвращаться в Рино.
Повисла тишина. Я даже постаралась не дышать, потому что дыхание миссис О’Коннер было слишком громким.
– А как ты собралась там жить? – наконец спросила она дочь.
– Мам, у меня есть подработка, я постараюсь найти ещё что-то… И ты, ты ведь будешь присылать деньги? Ну всё те же, мне не надо больше, мы с Кейти справляемся.
– С Кейти? – миссис О’Коннер скосила на меня глаза. – А при чём тут Кейти? Ладно, у нас контракт на вашу квартиру до мая, и быть может, она согласится жить с твоим ребёнком пару месяцев, в чём я сомневаюсь, потому что малыш не даст ей учиться, но потом-то? Она найдёт себе другую соседку, а вот ты…
– Я останусь с Амандой! – выпалила я так громко, что хозяйка чуть не подскочила с дивана, а я вся сжалась от неловкости. – Мы с Амандой решили помогать друг другу, и сделать всё возможное, чтобы она вернулась на учёбу в осенний семестр. И ещё, у моего отца пустой дом, и там воздух намного лучше Рино и долины, и вообще моему отцу будет веселее, и я буду приезжать на выходные. Потом до родов Аманда может взять какие-то курсы онлайн… Не надо только переживать, мы справимся. И мы ведь не соседки, а подруги.
Теперь они обе смотрели на меня, и я чувствовала, какими тёплыми стали мои уши и радовалась, что не убрала с них волосы. Извинившись, я направилась в свою комнату, решив, что матери с дочерью надо переговорить без посторонних ушей. И вообще у меня не были собраны вещи, потому что я не знала, что мы уезжаем. В комнате я быстро покидала всё в сумку – благо вчера перестирали грязное. Только Аманда вернулась слишком быстро и как-то странно посмотрела на меня, словно хотела отругать за то, что я влезла в их разговор, но она лишь сказала тихо-тихо:
– Спасибо.
Потом вновь замолчала и добавила:
– Я своё уже кинула в машину. Мать там шоколад собирает. Возьмём в школу, раздадим народу или можешь сама съесть, ты же любишь…
Через полчаса мы уже отъехали от дома Аманды. Она – за рулём, а я держала стиснутые замком руки между разведённых коленок. В голове была каша из мыслей о Стиве, Майке, матери Аманды и Санта-Клаусе, потому что из динамиком лилась рождественская музыка.
– Знаешь, – вдруг нарушила тишину Аманда. – Я вдруг подумала, как же я смогу научить ребёнка верить в Санту, когда сама не верю? Вообще не верю в чудо…
Я повернула к ней голову и поразилась серьёзному выражению её лица.
– Ну, ты сама поверишь снова… Ты же будешь песенки ему петь, ну там про алфавит, паучка… Ну это как второй раз детство пережить, и вера сама придёт… Ну я так думаю.
– А ты веришь в предсказания из китайских булочек? – снова спросила Аманда серьёзным тоном.
– Верю, – ответила я быстро. – Я вообще во всё верю. И я в тебя верю, в то, что всё у тебя получится… И я, я серьёзно про отца говорила.
– Ему что, собаки мало? – бросила Аманда, сбавляя скорость на светофоре. – Хватит того, что я сижу на шее у матери и на твоей, твоего отца хотя бы трогать не будем. Я хочу найти работу, очень хочу…
– Не дури, даже в компаниях дают три месяца после родов. Какая работа! Я вообще не уверена, что ты спать-то будешь…
– И где твоя вера в лучшее?
– Погибла под натиском здравого смысла, – парировала я и увидела, как Аманда поджала губы.
Но что я могла сделать? Говорить ей, что она спокойно справится с учёбой, работой, материнством без посторонней помощи? Или убеждать её, что я не отступлю и буду ей помогать, но разве я понимаю сейчас, что потребуется от меня. Хотя я постараюсь всё сделать, постараюсь… Пока я убеждала себя в том, что не просто сотрясала воздух в гостиной Амандиного дома, мы покинули город и направились к горному перевалу. Мы с Амандой договорились, что как кончится снег, я сяду за руль и доведу машину до дома. У первой, а теперь для нас последней, снежной горки мы вновь купили себе по стакану горячего шоколада и отправились дальше. Дорога домой отчего-то всегда короче, или всё же Аманда была права, и дорога пока пустовала, поэтому в восемь вечера мы уже припарковались в долине подле китайской забегаловки с огромной пандой на эмблеме.
– Подожди, – остановила я Аманду, которая первым делом решила разломить булочку с пожеланием. – Обычно принято делать это после еды.
Аманда тяжело вздохнула. Ну, конечно, она не мечтала о лапше со сладкой курицей или даже брокколи, которую заказала себе, потому что вычитала, что острая еда вредна при беременности. Она хотела попытать счастья у китайской мудрости. И вот Аманда с горящими глазами разломила булочку, чтобы вытащить мятую полоску бумаги.
– Ну? – подалась я вперёд, потому что лицо её стало каким-то странным после прочтения пожелания.
– После тебя, – изрекла Аманда загадочно, и я вытащила свою полоску.
– Все вокруг считают, что ты всегда говоришь в лицо, что думаешь, – прочитала я.
– Ну так это правда, – тут же отозвалась Аманда. – Только ты иногда не думаешь, хотят ли твои друзья это слышать. Ну, что ты хочешь мне сказать?
– Ничего, – сказала я обиженно и, закрыв коробку, поднялась из-за стола, чтобы выкинуть её в урну.
– Ты чего? – схватила меня за руку Аманда, когда я ещё не успела отойти от стола. – У меня просто написано, что у друга есть для меня хорошие новости.
Пришлось улыбнуться, потому что лицо Аманды вновь было серьёзным, как будто она говорила с самим Конфуцием.
– Я рада, что мы дома, – выдохнула я. – Почти дома. Так что допивай и поехали, а то у меня уже руки окоченели, а у тебя спина отвалилась.
Аманда, не доедая лапшу, схватила свою коробку, и мы почти одновременно выбросили остатки китайской еды в мусорный бак. Рождество заканчивалось, но мне отчего-то совсем не было грустно.
Глава 38 "Запах гари"
После многочасовой дороги из Рино я спала как убитая и проснулась достаточно поздно, когда солнечные лучи уже пробивались сквозь полоски жалюзи. Мне полночи снилась заснеженная трасса и сломанные щётки. Сновидение было, конечно же, не из приятных, но, как и от любого кошмара, проснуться от него не удавалось. Хоть я на краткие мгновения и возвращалась к реальности, но потом вновь погружалась с головой в пучину страха, стискивая пальцами край одеяла, будто то был автомобильный руль. Однако ближе к утру мне всё же удалось забыться пустым сном, потому что Аманда, которая тоже, наверное, не спала сном младенца, скомкала во сне ногами свою длинную бананообразную подушку, и я сумела прижаться к половине её спины, в который раз со стыдом признаваясь себе в том, что тайно мечтаю спать в такой позе все ночи напролёт. Впрочем, усталость взяла верх над размышлением о бессознательном, и я променяла все свои дневные тревоги на краткий покой предутренних часов.
Проснулась же я, уткнувшись лицом в спинку дивана, хотя всегда спала с краю, чтобы Аманда во сне не упала и не навредила малышу. Я обернулась, всё ещё продолжая лежать с подтянутым к носу одеялом, хотя и чувствовала, как нагрет воздух в комнате, и с удивлением воззрилась на Аманду, которая стояла подле дивана на четвереньках и на манер кошки выгибала спину. Руки были вытянуты вперёд, а голова лежала между локтями так низко, что Аманда лбом касалась пола. Я смотрела на её живот, который в этой странной позе тоже трогал ворсинки ковролина. Аманда не заметила моего пробуждения, поэтому я свесила с дивана босые ноги и пожелала доброго утра первой. Однако она же всё равно никак не реагировала на моё приветствие и продолжала тянуть спину. Я присела рядом на корточки и положила руку ей на поясницу. Аманда лишь тихо простонала в ответ, и я просто предложила то, что, мне казалось, было ей сейчас нужнее моих приветствий:
– Сделать массаж?
Она повернула в мою сторону голову и тихо сказала:
– Мне уже легче, но если не трудно, потри ладонями бока.
Не знаю, как давно Аманда проснулась и лежала на полу в кошачьей позе, но на ней была лишь майка, собравшаяся под грудью в складки словно шея мопса, и бикини, резинка которых до красноты врезалась в по-зимнему бледную кожу. Мы обычно не грели на ночь, потому что Аманда не любила сухой воздух, но сейчас она явно поставила термостат выше семидесяти градусов по Фаренгейту, чтобы не одеваться и не замёрзнуть. Мои же руки, хоть и были спрятаны под одеялом, сейчас послужили бы хорошей заменой холодному компрессу, поэтому я принялась неистово тереть ладони, словно желала высечь искру. Наконец почувствовав исходящее от рук тепло, Аманда опустила голову ещё ниже, чуть не поцеловав ковролин, и я поняла, насколько ей плохо.
– Знаешь, – сказала она глухо,
