будто рот был набит попкорном, – вчера я так была счастлива, что мы наконец-то уехали из этой чертовой Невады подальше от всех их проблем, что даже не заметила, как меня скрутило, а сегодня еле сползла с кровати. Правильно врачи говорят, что нельзя прекращать заниматься в беременность, потому что сразу всё заболит. А надо ещё неделю пережить, потому что наша инструктор по аква-йоге прислала письмо, что до следующего понедельника занятий не будет. Кейти, что ты делаешь?
Аманда спросила это так раздражённо, что я тут же отдёрнула руки, будто ошпарилась. Что я делала? Да я просто гладила её, а если честно, то смотрела на две складки, образовавшиеся по обе стороны её талии – такие упругие, словно корочки на подрумяненных французских багетах. Вместе с дурацким сравнением, живот кольнуло от ощутимого голода, а рот окропило слюной, или же я снова начала борьбу со своим бессознательным, не понимая, отчего не могу перестать смотреть на Аманду как объект желания. Всему причиной был дурацкий бесплатный журнал для беременных, очередной номер которого ждал нас в почтовом ящике. Аманда сразу завалилась спать, а я, как всегда, крутилась на своём краешке дивана и в итоге стала листать страницы при свете телефона. Гвоздём номера оказалась статья-размышление психолога на тему сексуальности женщины во время беременности. Помимо обычных высказываний о том, что беременность самое лучшее время для секса, потому что не надо бояться забеременеть, и убеждений женщин в том, что если нет ограничений от врача, то секс навредить малышу не может, автор делала упор на то, что женщины занижают свою сексуальную самооценку. Они замечают лишь отсутствие талии, пополневшие руки, отёкшие ноги, тогда когда их партнёры видят в них идеал женщины-матери, и многие будущие отцы в опросах признавались, что во время беременности жёны в их глазах достигали пика своей сексуальной притягательности. И вот сейчас я смотрела на Аманду глазами мужчины и понимала, что даже булочные складки её совершенно не портят, и есть что-то дико-животное, чем веет от беременной женщины, но чему я не могу найти название.
– Я просто боялась сильно нажать, – прошептала я в своё оправдание, а потом вдруг выдала фразу, которая давно крутилась в голове. – Аманда, а ты никогда не задумывалась о том, что именно беременная фигура – это идеал женщины, а совсем не модельная внешность оголодавших девиц?
Она ничего не ответила, но села на пятки и опустила руки на колени, продолжая выгибать спину дугой, будто балерина у станка, а я, не получив отпор, с жаром продолжила:
– Ведь ты только подумай о том, что первые изображения женщины, которые делали первобытные люди, представляли её беременной.
– Ничего удивительного! Они видели женщину только беременной, – Аманда наконец-то повернулась ко мне или же просто решила потянуть поясничные мышцы, уже не веря в мой чудодейственный массаж. – Если так разобраться, то у первобытной женщины, наверное, менструация была лишь раз в жизни – первая, а потом беременность за беременностью, а то кто у них бы на мамонтов охотился да коренья собирал… Уж в средневековье точно, тогда и прокладок с тампонами не было, юбками подтирались, если вдруг забеременеть не удавалось.
Голос Аманды звучал как-то зло, словно она злилась на мои слова, хотя я ничего обидного не сказала – ведь не подумала же она о том, что я сравнила её нынешнюю фигуру с теми примитивными пузатыми изображениями фигур плодородия, которые оставили нам доисторические цивилизации? Но вдруг глаза её вспыхнули, и морщинка между бровей, которая всегда указывала мне на её испортившееся настроение, сгладилась, и Аманда сказала:
– Знаешь, в том приюте, где мы взяли собаку для твоего отца, было написано на стене изречение какого-то из наших первых президентов о том, что отношение людей к животным показывает степень развития общества. Мне вот кажется, что средства женской гигиены показывают отношение общества к женщине. Даже в Древнем Египте изобрели мазь, изменяющую щелочную среду во влагалище, чтобы умертвить сперматозоидов, а с учётом того, что врачи-то были только мужчины, то они оставляли за женщиной право решать рожать той или же нет, поэтому они и придумали тампоны из папируса для богатых и льняные тряпки для бедных, а потом всё это кануло в лету вплоть до нашего времени, словно женщина создана лишь затем, чтобы рожать детей.
– Ну если взять твоих любимых греков, то женщина была нужна мужчине только для воспроизведения потомства, а любить и дружить можно было лишь с равными мужчинами.
– Ну у них ведь совсем другое, – как всегда резко перебила меня Аманда. – Для них одним из главных преимуществ человека перед животными была способность контролировать свои страсти, а женщины, по их мнению, не могли их контролировать в силу своей ненасытной сексуальной природы. Они так были поглощены своими пьянками и изображениями голых мальчиков, трогающих друг друга за яйца, которыми украшали килики, из которых мужики лакали вино на своих симпозиумах, что задуматься о том, что женщину сложнее удовлетворить в постели, чем мужчину, им было некогда. Понятно, что когда мужчина уже доволен, женщина хочет ещё. Но какого чёрта мужикам стараться, ведь вместо того, чтобы научиться контролировать себя и доводить женщину до оргазма, можно поступить проще, объявив, что женщина ненасытна, поэтому её с первой же менструацией надо выдать замуж. Поскольку, если быстро не лишить ту девственности, кровь у неё в голову ударит и попрёт не из матки, а из ушей. Ну и запереть дома, чтобы не думала искать удовлетворения на стороне.
– А у кого искать, у соседа, что ли? У того ведь тоже мальчик есть, – пожала я плечами и поднялась с ковра, чтобы пройти на кухню и засунуть хотя бы что-то в живот. Хотя кроме фиников, ничего в холодильнике не оказалось, а у греков на завтрак была хотя бы лепёшка с вином, а вот мы вчера забыли заехать в магазин, чтобы купить хотя бы бананы и молоко.
– В морозилке оставались вафли, – сказала Аманда, будто прочитала мои скорбные голодные мысли.
Я быстро достала упаковку и сунула парочку в тостер, гипнотизируя его, будто тот был способен разогреть вафли быстрее, чем за две минуты.
– Их мужья на три дня в году отпускали в храм Деметры, богини плодородия, – продолжала Аманда, которая, если бы когда-то решила стать лектором, то явно бы не слышала звонка с урока. – Развалины показали, что у них были в храме пиршественные залы с каменными скамьями на манер мужских. Только мужчинам позволялось есть полулежа, а женщины ели отдельно на кухне, сидя за столом на стульях, а тут раз они вели себя как мужчины, то явно не ограничивались вином…
– Ну это всё гипотезы, – буркнула я. – Можно всё за уши притянуть, а лучше бы мы виноград купили.
– Ну так по дороге в Салинас и купим.
– Куда? – я даже выронила вафлю, которую подцепила из тостера.
– Мы ведь к отцу твоему едем, – сказала Аманда, прошлёпав голыми ногами на кухню, чтобы вытащить вторую вафлю.
– Да я думала, что это просто шутка…
Нет, ну я серьёзно не собиралась ехать к отцу, ведь делать там абсолютно нечего. На улице, конечно, светит солнце, но всё равно ноги в песок на пляже не позарываешь, а морозить ноги в океане Аманде сейчас совсем не желательно, а я и не полезу, такое только в детстве можно делать.
– Почему шутка? Ну что ж это такое! Он троих детей вырастил, а никто даже не заглянет к нему в праздник. К тому же, я тут вычитала про одного английского художника, который стал своеобразным родоначальником нового направления – портретов животных, ведь до этого собачки лишь тёрлись у ног хозяев, а он писал их парадные портреты – на природе, в интерьере, на мягкой подушке… Я вот и подумала написать портрет собаки твоего отца в манере этого англичанина.
– Ты уже рисовала собаку, – промычала я, засовывая в рот вафлю.
– Тремя мазками, – буркнула Аманда с набитым ртом, – а сейчас я хочу написать её парадный портрет как… Черт, забыла его имя, сэр, сэр, сэр… Лэндсир. Знаешь, как он назвал одну из своих картин? “Достойный член человеческого сообщества”, но я, честно, на месте ньюфаундлендов, которые были его излюбленным сюжетом, не спасала бы людей, которые потом их в приюты сдают…
– Послушай, – я наконец-то проглотила вафлю, хотя она и встала у меня поперек горла, – ты можешь хоть иногда не изворачивать факты, чтобы лишний раз найти повод позлиться?
– Я злюсь? – Аманда взглянула на меня с искренним удивлением. – Нет, я просто трезво смотрю на жизнь. По-твоему, лучше плакать? Нет, если уж нет сил на любовь, лучше ненавидеть.
– Ненависть разрушает, – сказала я, отливая себе из кофейника кофе, который успела заварить, пока жевала вафлю. – У твоих греков есть классификация ненависти?
Аманда промолчала и вырвала у меня из рук кофейник.
– Вот видишь, – сказала я даже как-то победно. – А для любви у них вон там сколько всего выдумано, четыре любви, да?
– Послушай, – Аманда с такой силой задвинула кофейник обратно в кофеварку, что я подумала, что стекло непременно треснет. – Вот какого чёрта ты со мной возишься? Это такое христианское отношение, когда любят всяких убогоньких, чтобы показать свою силу духа? Какого чёрта тебе сдалась я с моим ребёнком? Это уже даже не Агапэ называется, а просто издевательство над собой и мной!
Она пригубила кофе и, скривив рот так, словно хлебнула огненного соуса Табаско, быстро подошла к раковине, отодвинув меня бедром, и вылила содержимое чашки. Я решила промолчать, потому что кофе был нормальный, даже не без кофеина, поэтому я стала спокойно пить его.
– Слушай, он же пахнет гарью? Пережаренные зерна, что ли, были… Знаешь, у нас и ковёр воняет жутко, надо бы почистить, только хозяева, вряд ли, согласятся…
– Давай возьмём на прокат моющий пылесос и почистим, вот проблема-то, – сказала я быстро, допивая залпом кофе, надеясь избежать ответа на вопрос, который перебил мой жуткий кофе. Голыми ногами я ощущала холод плитки и стала перебирать пальцами, словно это помогло бы согреться.
– Чёрт, ну пахнет же гарью!
Я принюхалась и поняла, что Аманда права. У нас на плите ничего не было, поэтому явно не мы были виновниками запаха.
– Кто-то кастрюльку забыл, что ли?
Но ответить я не успела, потому что уши заложило от воя пожарных сирен.
– Ну вот…
Аманда быстро направилась к шкафу и натянула на себя джинсы с футболкой, а я продолжила стоять в пижаме на кухне, пока к нам в дверь не забарабанили слишком сильно для вежливых соседей. Я стояла в трёх шагах от двери, поэтому без вопроса распахнула её, чтобы упереться в грудь высокого пожарного, сияющего начищенной каской. До того, как он что-то сказал, я успела краем глаза увидеть другого, который стучался к нашим соседям, и заодно лёгкую дымовую завесу в коридоре. Наверное, мне он тоже что-то сказал, но услышала его лишь Аманда, которая схватила меня за руку и потащила по коридору в противоположную сторону, а я даже не успела сказать ей, что я босиком и в пижаме.
– Ну представь, что ты в школе, и у вас пижамный день, – усмехнулась Аманда, будто вновь прочитала мои мысли, когда мы уже вышли во двор к столпившимся на дорожках и газонах жильцам. – Если бы было землетрясение, ты тоже бы тапочки искала?
Ну что я могла ей ответить? То что я квашня и в отличие от неё, не успела одеться? Ну так оно и было. На гостевой парковке стояло три пожарных машины и две полицейские. Машины парамедиков не было, что не могло не радовать. Жильцы нашего дома тихо переговаривались, но никто ничего толком не знал.
– Огня не видно, значит всё нормально, – сказал кто-то.
Аманда лишь хмыкнула и потащила меня к соседнему зданию, в котором находился подземный гараж с нашим парковочным местом. Оказалось, что она даже успела схватить со столешницы ключи и сумку. Облокотившись на машину, я подняла ногу и посмотрела на свою ступню, чтобы вынуть маленький камешек, застрявший между пальцами. Аманда тем временем открыла багажник, и так как вчера мы только взяли домой две спортивные сумки, тот огромный мешок, в который Аманда запихнула собранную для меня одежду, остался лежать в машине.
– Посмотри, эти штаны очень мягкие, и ты сможешь надеть их без трусов, ничего не натрёшь. И вот эта кофта.
Я взяла из её рук вещи и залезла в машину.
– Быстрее давай переодевайся, – сказала она, захлопывая дверцу. – Я скажу, если кто появится. А сейчас заедем в магазин и купим тебе носки с кроссовками.
– Зачем? – спросила я, подтягивая завязки штанов.
– Во-первых, они ещё долго не пустят нас в дом, а, во-вторых, я совсем не желаю дышать этой гадостью. Солнышко светит, тепло, поехали в парк какой-нибудь, походим. Может, у меня болеть всё перестанет…
И не дожидаясь моего согласия, она села на место водителя и завела машину. Мне же пришлось вылезти с заднего сиденья и перебраться на пассажирское.
– А к отцу твоему завтра поедем. У нас ещё столько дней до начала зимнего интенсива, а на Новый год я хочу в Сан Франциско, согласна?
Я ничего не ответила, ведь заданные вопросы были риторическими, и всё-таки такая строящая планы Аманда мне нравилась больше, чем злящаяся без повода на доисторических людей.
Денёк для последней недели декабря выдался достаточно тёплый. Солнце совсем по-весеннему светило в безоблачном высоком небе, и мы даже пожалели, что не оставили кофты в машине. Мне было немного некомфортно в только что купленных кроссовках, потому что я всегда очень долго привыкаю к новой обуви и потом ношу её до тех пор, пока не отвалится подошва или порвётся шнурок, чтобы отсрочить мучения с поиском новой. Впрочем, шли мы достаточно медленно, потому что у Аманды вдруг начало покалывать в боку.
– Вернёмся?
Мы прошли не больше пятнадцати минут и ещё даже не начали подъём в гору, а просто обходили по ровной дороге озеро. Она отрицательно мотнула головой, не отнимая руки от бока, и тут только я поняла, что Аманда, растопырив пальцы веером, просто наглаживает бок живота.
– Пинается? – спросила я и вдруг подумала, что Аманда уже несколько недель не предлагала мне потрогать свой живот.
Интересно почему?
– Шевелится? – продолжала допытываться я.
– Нет, спит, – Аманда подняла на меня глаза, продолжая улыбаться, как делала всегда, когда тактильно общалась с ребёнком. – Я заметила, что он никогда не пинается при ходьбе, словно я укачиваю его. Говорят, когда носишь потом младенца в слинге, ему кажется, что он снова в животе и потому чувствует себя в безопасности.
Аманда сделала ещё несколько шагов и вновь остановилась, повернув голову в сторону озера.
– Знаешь, у меня сейчас ощущение, будто в животе камень, который, похоже, передавил мне какой-то орган, не могу вспомнить, что у нас находится тут справа…
– Почка? – наобум предположила я.
– Я не могу нащупать ничего острого, – продолжала Аманда, будто не слышала меня. – Наверное, это спина… Думаю, скоро уже смогу различать, чем он там ко мне прижимается. Хочешь потрогать?
Я тут же отрицательно мотнула головой, даже не знаю почему. Будто сработал рефлекс, ведь я привыкла отказываться от всех предложений беременной подруги на автомате, словно боясь обременить её заботой о себе.
Аманда спросила это так раздражённо, что я тут же отдёрнула руки, будто ошпарилась. Что я делала? Да я просто гладила её, а если честно, то смотрела на две складки, образовавшиеся по обе стороны её талии – такие упругие, словно корочки на подрумяненных французских багетах. Вместе с дурацким сравнением, живот кольнуло от ощутимого голода, а рот окропило слюной, или же я снова начала борьбу со своим бессознательным, не понимая, отчего не могу перестать смотреть на Аманду как объект желания. Всему причиной был дурацкий бесплатный журнал для беременных, очередной номер которого ждал нас в почтовом ящике. Аманда сразу завалилась спать, а я, как всегда, крутилась на своём краешке дивана и в итоге стала листать страницы при свете телефона. Гвоздём номера оказалась статья-размышление психолога на тему сексуальности женщины во время беременности. Помимо обычных высказываний о том, что беременность самое лучшее время для секса, потому что не надо бояться забеременеть, и убеждений женщин в том, что если нет ограничений от врача, то секс навредить малышу не может, автор делала упор на то, что женщины занижают свою сексуальную самооценку. Они замечают лишь отсутствие талии, пополневшие руки, отёкшие ноги, тогда когда их партнёры видят в них идеал женщины-матери, и многие будущие отцы в опросах признавались, что во время беременности жёны в их глазах достигали пика своей сексуальной притягательности. И вот сейчас я смотрела на Аманду глазами мужчины и понимала, что даже булочные складки её совершенно не портят, и есть что-то дико-животное, чем веет от беременной женщины, но чему я не могу найти название.
– Я просто боялась сильно нажать, – прошептала я в своё оправдание, а потом вдруг выдала фразу, которая давно крутилась в голове. – Аманда, а ты никогда не задумывалась о том, что именно беременная фигура – это идеал женщины, а совсем не модельная внешность оголодавших девиц?
Она ничего не ответила, но села на пятки и опустила руки на колени, продолжая выгибать спину дугой, будто балерина у станка, а я, не получив отпор, с жаром продолжила:
– Ведь ты только подумай о том, что первые изображения женщины, которые делали первобытные люди, представляли её беременной.
– Ничего удивительного! Они видели женщину только беременной, – Аманда наконец-то повернулась ко мне или же просто решила потянуть поясничные мышцы, уже не веря в мой чудодейственный массаж. – Если так разобраться, то у первобытной женщины, наверное, менструация была лишь раз в жизни – первая, а потом беременность за беременностью, а то кто у них бы на мамонтов охотился да коренья собирал… Уж в средневековье точно, тогда и прокладок с тампонами не было, юбками подтирались, если вдруг забеременеть не удавалось.
Голос Аманды звучал как-то зло, словно она злилась на мои слова, хотя я ничего обидного не сказала – ведь не подумала же она о том, что я сравнила её нынешнюю фигуру с теми примитивными пузатыми изображениями фигур плодородия, которые оставили нам доисторические цивилизации? Но вдруг глаза её вспыхнули, и морщинка между бровей, которая всегда указывала мне на её испортившееся настроение, сгладилась, и Аманда сказала:
– Знаешь, в том приюте, где мы взяли собаку для твоего отца, было написано на стене изречение какого-то из наших первых президентов о том, что отношение людей к животным показывает степень развития общества. Мне вот кажется, что средства женской гигиены показывают отношение общества к женщине. Даже в Древнем Египте изобрели мазь, изменяющую щелочную среду во влагалище, чтобы умертвить сперматозоидов, а с учётом того, что врачи-то были только мужчины, то они оставляли за женщиной право решать рожать той или же нет, поэтому они и придумали тампоны из папируса для богатых и льняные тряпки для бедных, а потом всё это кануло в лету вплоть до нашего времени, словно женщина создана лишь затем, чтобы рожать детей.
– Ну если взять твоих любимых греков, то женщина была нужна мужчине только для воспроизведения потомства, а любить и дружить можно было лишь с равными мужчинами.
– Ну у них ведь совсем другое, – как всегда резко перебила меня Аманда. – Для них одним из главных преимуществ человека перед животными была способность контролировать свои страсти, а женщины, по их мнению, не могли их контролировать в силу своей ненасытной сексуальной природы. Они так были поглощены своими пьянками и изображениями голых мальчиков, трогающих друг друга за яйца, которыми украшали килики, из которых мужики лакали вино на своих симпозиумах, что задуматься о том, что женщину сложнее удовлетворить в постели, чем мужчину, им было некогда. Понятно, что когда мужчина уже доволен, женщина хочет ещё. Но какого чёрта мужикам стараться, ведь вместо того, чтобы научиться контролировать себя и доводить женщину до оргазма, можно поступить проще, объявив, что женщина ненасытна, поэтому её с первой же менструацией надо выдать замуж. Поскольку, если быстро не лишить ту девственности, кровь у неё в голову ударит и попрёт не из матки, а из ушей. Ну и запереть дома, чтобы не думала искать удовлетворения на стороне.
– А у кого искать, у соседа, что ли? У того ведь тоже мальчик есть, – пожала я плечами и поднялась с ковра, чтобы пройти на кухню и засунуть хотя бы что-то в живот. Хотя кроме фиников, ничего в холодильнике не оказалось, а у греков на завтрак была хотя бы лепёшка с вином, а вот мы вчера забыли заехать в магазин, чтобы купить хотя бы бананы и молоко.
– В морозилке оставались вафли, – сказала Аманда, будто прочитала мои скорбные голодные мысли.
Я быстро достала упаковку и сунула парочку в тостер, гипнотизируя его, будто тот был способен разогреть вафли быстрее, чем за две минуты.
– Их мужья на три дня в году отпускали в храм Деметры, богини плодородия, – продолжала Аманда, которая, если бы когда-то решила стать лектором, то явно бы не слышала звонка с урока. – Развалины показали, что у них были в храме пиршественные залы с каменными скамьями на манер мужских. Только мужчинам позволялось есть полулежа, а женщины ели отдельно на кухне, сидя за столом на стульях, а тут раз они вели себя как мужчины, то явно не ограничивались вином…
– Ну это всё гипотезы, – буркнула я. – Можно всё за уши притянуть, а лучше бы мы виноград купили.
– Ну так по дороге в Салинас и купим.
– Куда? – я даже выронила вафлю, которую подцепила из тостера.
– Мы ведь к отцу твоему едем, – сказала Аманда, прошлёпав голыми ногами на кухню, чтобы вытащить вторую вафлю.
– Да я думала, что это просто шутка…
Нет, ну я серьёзно не собиралась ехать к отцу, ведь делать там абсолютно нечего. На улице, конечно, светит солнце, но всё равно ноги в песок на пляже не позарываешь, а морозить ноги в океане Аманде сейчас совсем не желательно, а я и не полезу, такое только в детстве можно делать.
– Почему шутка? Ну что ж это такое! Он троих детей вырастил, а никто даже не заглянет к нему в праздник. К тому же, я тут вычитала про одного английского художника, который стал своеобразным родоначальником нового направления – портретов животных, ведь до этого собачки лишь тёрлись у ног хозяев, а он писал их парадные портреты – на природе, в интерьере, на мягкой подушке… Я вот и подумала написать портрет собаки твоего отца в манере этого англичанина.
– Ты уже рисовала собаку, – промычала я, засовывая в рот вафлю.
– Тремя мазками, – буркнула Аманда с набитым ртом, – а сейчас я хочу написать её парадный портрет как… Черт, забыла его имя, сэр, сэр, сэр… Лэндсир. Знаешь, как он назвал одну из своих картин? “Достойный член человеческого сообщества”, но я, честно, на месте ньюфаундлендов, которые были его излюбленным сюжетом, не спасала бы людей, которые потом их в приюты сдают…
– Послушай, – я наконец-то проглотила вафлю, хотя она и встала у меня поперек горла, – ты можешь хоть иногда не изворачивать факты, чтобы лишний раз найти повод позлиться?
– Я злюсь? – Аманда взглянула на меня с искренним удивлением. – Нет, я просто трезво смотрю на жизнь. По-твоему, лучше плакать? Нет, если уж нет сил на любовь, лучше ненавидеть.
– Ненависть разрушает, – сказала я, отливая себе из кофейника кофе, который успела заварить, пока жевала вафлю. – У твоих греков есть классификация ненависти?
Аманда промолчала и вырвала у меня из рук кофейник.
– Вот видишь, – сказала я даже как-то победно. – А для любви у них вон там сколько всего выдумано, четыре любви, да?
– Послушай, – Аманда с такой силой задвинула кофейник обратно в кофеварку, что я подумала, что стекло непременно треснет. – Вот какого чёрта ты со мной возишься? Это такое христианское отношение, когда любят всяких убогоньких, чтобы показать свою силу духа? Какого чёрта тебе сдалась я с моим ребёнком? Это уже даже не Агапэ называется, а просто издевательство над собой и мной!
Она пригубила кофе и, скривив рот так, словно хлебнула огненного соуса Табаско, быстро подошла к раковине, отодвинув меня бедром, и вылила содержимое чашки. Я решила промолчать, потому что кофе был нормальный, даже не без кофеина, поэтому я стала спокойно пить его.
– Слушай, он же пахнет гарью? Пережаренные зерна, что ли, были… Знаешь, у нас и ковёр воняет жутко, надо бы почистить, только хозяева, вряд ли, согласятся…
– Давай возьмём на прокат моющий пылесос и почистим, вот проблема-то, – сказала я быстро, допивая залпом кофе, надеясь избежать ответа на вопрос, который перебил мой жуткий кофе. Голыми ногами я ощущала холод плитки и стала перебирать пальцами, словно это помогло бы согреться.
– Чёрт, ну пахнет же гарью!
Я принюхалась и поняла, что Аманда права. У нас на плите ничего не было, поэтому явно не мы были виновниками запаха.
– Кто-то кастрюльку забыл, что ли?
Но ответить я не успела, потому что уши заложило от воя пожарных сирен.
– Ну вот…
Аманда быстро направилась к шкафу и натянула на себя джинсы с футболкой, а я продолжила стоять в пижаме на кухне, пока к нам в дверь не забарабанили слишком сильно для вежливых соседей. Я стояла в трёх шагах от двери, поэтому без вопроса распахнула её, чтобы упереться в грудь высокого пожарного, сияющего начищенной каской. До того, как он что-то сказал, я успела краем глаза увидеть другого, который стучался к нашим соседям, и заодно лёгкую дымовую завесу в коридоре. Наверное, мне он тоже что-то сказал, но услышала его лишь Аманда, которая схватила меня за руку и потащила по коридору в противоположную сторону, а я даже не успела сказать ей, что я босиком и в пижаме.
– Ну представь, что ты в школе, и у вас пижамный день, – усмехнулась Аманда, будто вновь прочитала мои мысли, когда мы уже вышли во двор к столпившимся на дорожках и газонах жильцам. – Если бы было землетрясение, ты тоже бы тапочки искала?
Ну что я могла ей ответить? То что я квашня и в отличие от неё, не успела одеться? Ну так оно и было. На гостевой парковке стояло три пожарных машины и две полицейские. Машины парамедиков не было, что не могло не радовать. Жильцы нашего дома тихо переговаривались, но никто ничего толком не знал.
– Огня не видно, значит всё нормально, – сказал кто-то.
Аманда лишь хмыкнула и потащила меня к соседнему зданию, в котором находился подземный гараж с нашим парковочным местом. Оказалось, что она даже успела схватить со столешницы ключи и сумку. Облокотившись на машину, я подняла ногу и посмотрела на свою ступню, чтобы вынуть маленький камешек, застрявший между пальцами. Аманда тем временем открыла багажник, и так как вчера мы только взяли домой две спортивные сумки, тот огромный мешок, в который Аманда запихнула собранную для меня одежду, остался лежать в машине.
– Посмотри, эти штаны очень мягкие, и ты сможешь надеть их без трусов, ничего не натрёшь. И вот эта кофта.
Я взяла из её рук вещи и залезла в машину.
– Быстрее давай переодевайся, – сказала она, захлопывая дверцу. – Я скажу, если кто появится. А сейчас заедем в магазин и купим тебе носки с кроссовками.
– Зачем? – спросила я, подтягивая завязки штанов.
– Во-первых, они ещё долго не пустят нас в дом, а, во-вторых, я совсем не желаю дышать этой гадостью. Солнышко светит, тепло, поехали в парк какой-нибудь, походим. Может, у меня болеть всё перестанет…
И не дожидаясь моего согласия, она села на место водителя и завела машину. Мне же пришлось вылезти с заднего сиденья и перебраться на пассажирское.
– А к отцу твоему завтра поедем. У нас ещё столько дней до начала зимнего интенсива, а на Новый год я хочу в Сан Франциско, согласна?
Я ничего не ответила, ведь заданные вопросы были риторическими, и всё-таки такая строящая планы Аманда мне нравилась больше, чем злящаяся без повода на доисторических людей.
Глава 39 "Поспешишь, людей насмешишь"
Денёк для последней недели декабря выдался достаточно тёплый. Солнце совсем по-весеннему светило в безоблачном высоком небе, и мы даже пожалели, что не оставили кофты в машине. Мне было немного некомфортно в только что купленных кроссовках, потому что я всегда очень долго привыкаю к новой обуви и потом ношу её до тех пор, пока не отвалится подошва или порвётся шнурок, чтобы отсрочить мучения с поиском новой. Впрочем, шли мы достаточно медленно, потому что у Аманды вдруг начало покалывать в боку.
– Вернёмся?
Мы прошли не больше пятнадцати минут и ещё даже не начали подъём в гору, а просто обходили по ровной дороге озеро. Она отрицательно мотнула головой, не отнимая руки от бока, и тут только я поняла, что Аманда, растопырив пальцы веером, просто наглаживает бок живота.
– Пинается? – спросила я и вдруг подумала, что Аманда уже несколько недель не предлагала мне потрогать свой живот.
Интересно почему?
– Шевелится? – продолжала допытываться я.
– Нет, спит, – Аманда подняла на меня глаза, продолжая улыбаться, как делала всегда, когда тактильно общалась с ребёнком. – Я заметила, что он никогда не пинается при ходьбе, словно я укачиваю его. Говорят, когда носишь потом младенца в слинге, ему кажется, что он снова в животе и потому чувствует себя в безопасности.
Аманда сделала ещё несколько шагов и вновь остановилась, повернув голову в сторону озера.
– Знаешь, у меня сейчас ощущение, будто в животе камень, который, похоже, передавил мне какой-то орган, не могу вспомнить, что у нас находится тут справа…
– Почка? – наобум предположила я.
– Я не могу нащупать ничего острого, – продолжала Аманда, будто не слышала меня. – Наверное, это спина… Думаю, скоро уже смогу различать, чем он там ко мне прижимается. Хочешь потрогать?
Я тут же отрицательно мотнула головой, даже не знаю почему. Будто сработал рефлекс, ведь я привыкла отказываться от всех предложений беременной подруги на автомате, словно боясь обременить её заботой о себе.
