Данте, уткнувшись лицом в ее шею, шептал что-то, она слышала только обрывки фраз о Палермо, о их будущем доме, о том, как все будет иначе. Но его слова казались ей далеким эхом. Она чувствовала лишь тяжесть его тела, жар его кожи и ледяную пустоту внутри себя.
Его страсть была быстрой, взрывной и эгоистичной. Закончив, он тяжело рухнул рядом, его дыхание постепенно выравнивалось. Через несколько минут он уже спал, одна рука все еще властно лежала на ее бедре, закрепляя право собственности.
София лежала неподвижно, глядя в потолок. Тело ныло, на коже оставались следы его пальцев. Она чувствовала себя грязной и опустошенной. Он взял свое. Исполнил и заснул. Но в его сне не было мира. Его красивое, юное лицо было искажено гримасой, губы шептали что-то несвязное.
Она осторожно сдвинула его руку и поднялась. Подойдя к окну, обняла себя за плечи. Ночь за стеклом была беззвездной и густой, как ее тоска.
С пугающей ясностью она понимала теперь: для Данте она была трофеем, символом его победы над братом. Для Марко — вызовом, сомнительным предметом желания, которое он еще не решил, как удовлетворить.
А для себя самой она перестала быть кем-то. Она была полем битвы. И эта ночь была лишь первым, грубым и безрадостным сражением. Настоящая война за ее душу и тело была еще впереди. И она с ужасом чувствовала, что главный противник в этой войне не Данте, чья страсть была проста и предсказуема. А Марко, чье холодное, аналитическое желание могло раздавить ее, даже не прикоснувшись.
А в это время в своем кабинете Марко Бонетти стоял у массивного дубового стола, опершись костяшками пальцев о полированную столешницу. Ночь выдалась холодной. Зима на морском побережье была особенным периодом. В камине догорали поленья, отбрасывая на его неподвижную фигуру тревожные, пляшущие тени. Перед ним стоял пустой бокал для виски, но алкоголь не мог приглушить огонь, пылавший в его груди. Он знал. С абсолютной, животной уверенностью знал, что происходит в эту самую секунду в спальне на другом конце виллы.
Каждый тихий скрип, каждый приглушенный шорох, неслышно доносившийся сквозь стены, его воображение тут же раскрашивало в яркие, мучительные картины. Он видел, как руки его брата скользят по той шелковой коже, к которой так жаждал прикоснуться он сам. Слышал ее сдавленный вздох, представлял, как ее тело, такое живое и непокорное под его собственным взглядом, сейчас выгибается под чужими ладонями. Данте. Его брат. Его кровь. Сам не понимая заложил свои длинные пальцы в трещину, что образовалась в гранитной броне Марко.
Гнев поднимался по его горлу едким, горьким комом. Это была не просто ревность. Это было чувство глубочайшего, первобытного осквернения. Она была его. Не по праву договора или обещания, а по какому-то иному, более важному закону. Он открыл её, разглядел в ней ту самую силу, что откликалась на его собственную тьму. И теперь его брат, его импульсивный брат, вломился в это хрупкое, еще не оформившееся пространство между ними своим топорным присутствием.
Он с силой оттолкнул бокал, и хрусталь упав с треском лопнул, разлетевшись на кучу осколков, несколько из них впились в ладонь, и острая, чистая боль на мгновение притупила адское жжение в груди. Он смотрел на капли крови, выступившие на коже, и чувствовал себя разорванным изнутри, истекающим чем-то горячим и жизненным.
Мысль ворвалась в его сознание, ясная и жестокая: он мог бы остановить это. Один приказ. Один звонок. Он мог бы найти сотню причин вытащить Данте из ее постели. Дело. Срочный вызов. Угроза. Любая ложь сработала бы. Но он не сделал этого. Потому что это было бы признанием. Признанием своей слабости, своей уязвимости. Признанием того, что эта девчонка значит для него больше, чем просто мимолетный каприз.
И поэтому он стоял здесь, в своей крепости, и терпел пытку, которую сам себе и устроил. Он приказал себе слушать этот тихий гул из-за стен, этот беззвучный крик своей собственной потери. Он вдыхал эту боль, впитывал ее, как яд, чтобы выработать к ней иммунитет. Или чтобы она окончательно отравила его.
Его взгляд упал на темный экран монитора. Там был мир, которым он правил. Контракты, поставки, жизни людей. Все это было под его контролем. Каждая деталь, каждая ниточка. И лишь одна вещь ускользала. Одна хрупкая, строптивая девушка, которая дарила сейчас своё тело другому.
Желание возмездия закипало в нем, холодное и расчетливое. Данте заплатит за эту ночь. Не явно, не сейчас. Но он найдет способ. Он отнимет у брата что-то столь же ценное. Или, что было гораздо более вероятным, он просто заберет ту, что должна была принадлежать ему с самого начала.
Он разжал окровавленную ладонь и смахнул осколки на пол. Боль была прекрасна. Она напоминала ему, кто он. Он Марко Бонетти. И он никогда, никому и ничего не прощает.
Он подошел к бару и налил себе новый бокал, игнорируя кровь, капающую на мраморную столешницу. Он сделал глоток, и жидкость обожгла горло.
Алфонсо Галло
Старик Алфонсо Галло сидел в кресле-качалке в полумраке своего кабинета. В руках он сжимал толстую сигару, но не закуривал её, лишь вдыхал терпкий аромат табака. Это был запах давно минувших дней, запах его зрелых лет и былой власти. Комната была обставлена с показной, старомодной роскошью: тёмное дерево, тяжёлые портьеры, потертый персидский ковёр. Всё здесь, включая самого хозяина, пахло нафталином и увяданием.
Его враг, Марко Бонетти, напротив, пах молодостью, дерзостью и кровью. Свежей кровью.
«Выскочка. Щенок, который забыл, кто кормил его отца и чьи кости сложены в фундаменте этого порта», — прошипел старик в тишину, и его сморщенные пальцы сжали подлокотники массивного кресла.
Он, Алфонсо Галло, когда-то был тем, чьё имя решало, какой корабль войдет в Порто ди Наполи, а какой так и не достигнет причала. Он строил свою империю десятилетиями, поливая её потом и чужой кровью. Его слово было законом для докеров, таможенников и капитанов. А потом пришёл этот мальчишка с холодными глазами и ледяным сердцем. Марко не строил. Он захватывал. Жёстко, быстро, без сантиментов. Он не уважал старые договорённости, не чтил традиции. Для него сила была единственным законом.
И теперь Алфонсо был вынужден ютиться в тени некогда своих владений, наблюдая, как его собственные причалы пустеют, а его люди переходят под знамена Бонетти, чья империя растёт, как раковая опухоль, расползаясь по всей Италии.
Мысль о том, чтобы уничтожить Марко, была не просто мечтой о мести. Это был вопрос выживания. Вопрос возвращения того, что принадлежало ему по праву.
— Луиджи! — крикнул он, и его хриплый голос сорвался на кашель.
Дверь приоткрылась, в проёме возникла тушка его племянника, человека лет сорока с вечно потными ладонями и жадными глазками.
— Дядя?
— Садись, — буркнул Алфонсо, указывая на стул напротив. — Говори. Что нового у этого… сукиного сына?
Луиджи, стараясь не встречаться с ним взглядом, принялся докладывать о новых контейнерных линиях, перешедших под контроль Марко, о его людях, проникших в таможню, о растущем влиянии, которое душило последние источники дохода Альфонсо. Каждое слово было ударом по самолюбию старого дона.
— И ещё одно, дядя, — Луиджи проглотил комок в горле. — Ходят слухи, что Бонетти поселил у себя какую-то девчонку. Держит её на своей вилле на холме. Говорят, он к ней неравнодушен.
Алфонсо перестал качаться. Его мутные глаза сузились, в них вспыхнула искра давно забытого азарта.
— Девчонка? — переспросил он медленно. — Какая девчонка?
— Какая-то студентка. Её зовут София Джордано. Ничего из себя не представляет. Но Бонетти держит её под замком, как особую ценность.
Старик откинулся на спинку кресла, и на его губах расползлась медленная, улыбка. Это была улыбка паука, почуявшего дрожь в своей паутине.
— Откуда знаешь?
— Есть человек в его команде, он должен нам.
— Это хорошо. Это ты молодец, что нашёл такого человека. Он может нам пригодиться. — Старик усмехнулся.
— Слабость, — прошептал он с наслаждением. — Наконец-то. У этого гранитного ублюдка нашлась слабость.
Он всегда считал, что у Марко нет сердца. Что его невозможно подкупить, запугать или шантажировать. Но это было интереснее. Уязвимость, рождённая не из жадности или страха, а из чего-то эмоционального. Из желания. А желание ослепляет. Заставляет совершать ошибки.
— Найди всё, что можно об этой студенточки, — приказал Алфонсо, и его голос приобрёл стальную хватку, знакомую всем, кто когда-то боялся его власти в порту. — Её семью, друзей, прошлое. Всё. И подготовь людей. Тихих. Не наших. Найми чужаков. Поляков или албанцев.
Луиджи сглотнул.
— Чтобы напасть на виллу Бонетти? Дядя, это самоубийство! Его охрана…
— Я не собираюсь штурмовать его крепость, дурак! — рявкнул Алфонсо, ударив кулаком по подлокотнику. — Мы не будем ломиться в ворота. Мы выманим его. А для этого нам нужна приманка. Чтобы он пришёл к нам сам.
Его план складывался в голове, как части пазла. Жестокий и изящный в своей простоте.
— Эта девчонка ключ к Бонетти. Марко её не выпускает? Значит, она имеет для него ценность. Если она ценна, он за ней придет. Мы выдернем её из его стен, и он бросится в ловушку, как бык на красную тряпку. Со всей своей яростью. Со всей своей… предсказуемостью.
Он снова взял сигару и наконец поднёс зажигалку. Пламя осветило его старое, покрытое морщинами лицо с безжалостными глазами, видевшими, как тонут корабли.
— Марко Бонетти думает, что он бог. Что он неуязвим. Я напомню ему, что даже у богов есть слабости. И что старые волки кусаются больнее молодых псов. Он отнял у меня всё. Я же отниму у него самое дорогое. Сначала эту девчонку. Потом саму жизнь. А его империя — Алфонсо сделал затяжку и выпустил облако дыма, — достанется мне. По праву сильнейшего.
Луиджи почти физически ощущал, как в воздухе запахло большой кровью. Он нервно потер влажные ладони о брюки.
— Дядя, даже если мы уберем Марко. Остается Данте. Мальчишка, но он его правая рука и наследник Он попытается отомстить.
Алфонсо фыркнул, и в его глазах вспыхнуло презрение, смешанное с хитростью.
— Данте? Этот щенок? Он вырос в тени своего брата. Марко всегда был его костылём и его плеткой. Без Марко он ничто. Он не знает, как по-настоящему управлять, он знает только, как подчиняться и кусать по команде. Убери хозяина, и собака станет жалкой, бродячей дворнягой. Он не отомстит. Он испугается. Побежит искать защиты у старых волков. У меня. И я ему эту защиту дам. За небольшую плату. Весь его бизнес. Добровольно он отдаст мне, чтобы я оставил его в живых.
Идея была прекрасна в своем коварстве. Уничтожить одного и тут же предложить руку «помощи» тому, кто останется, вынудив его капитулировать без единого выстрела.
— Но сначала нужно провести разведку, разузнать всё как следует. Здесь нельзя торопиться. — Старик нахмурил брови.
— Ты говоришь среди его людей наш человек?
Луиджи кивнул.
— Через него можно узнать, как Марко обращается с девчонкой? Держит как заложницу? Или пускает в свою спальню? От этого зависит всё. Если она для него просто вещь, он не кинется в открытую ловушку. Но если она больше... — Старик многозначительно посмотрел на племянника.
— Тогда он потеряет голову. И мы отрежем её.
— А если... — Луиджи осторожно подал идею, — если мы найдем подход к самой девчонке? Возможно, она не по своей воле там. Можно пообещать ей свободу, деньги. Подкупить. Или запугать. Если она будет есть и пить с ним за одним столом... одна капля яда в его вино решает все наши проблемы без всяких перестрелок.
— Или завербовать самого Данте, — добавил Альфонсо, подхватив мысль. — Он молод, амбициозен. Возможно, устал быть на вторых ролях. Мы можем предложить ему власть. Оставить ему какую-то часть, чтобы он не мешал, пока мы будем его «защищать». Любую трещину в их семье нужно использовать.
Он тяжело поднялся с кресла и подошел к огромному окну.
— Вот наш план, Луиджи. Три нити. Первая: дай задание своему человеку рядом с Бонетти выяснить настоящую ценность девчонки. Вторая: прощупать почву вокруг Данте, нет ли в нем гнильцы, вызывающей недовольство. И третья: подготовить группу для быстрого и чистого захвата Софии, когда представится возможность. Мы будем действовать наверняка. Мы ударим туда, где они даже не думают защищаться. По сердцу. Или по тому, что его заменяет у этого выродка.
Черный «Мерседес» притормозил у тротуара на скромной улочке, казавшейся игрушечной после широченных проспектов и вилл на холме. Марко одним движением одёрнул рукав пиджака, его взгляд скользнул по аккуратным, но небогатым фасадам домов. Здесь пахло стиральным порошком, жареными перцами и тихой, размеренной жизнью, которую он презирал. Бросив взгляд на противоположную сторону, заметил расчищенную площадку на месте сгоревшего дома. Удовлетворённо хмыкнув, отвернулся.
Он приехал не для переговоров. И не для того, чтобы проконтролировать выполненную работу. Он приехал, чтобы окончательно решить вопрос с тем, что должно принадлежать ему без вопросов и помех.
Дверь открыла женщина лет пятидесяти, с усталыми, но добрыми глазами. Чтобы понять, что это мать Софии не нужно было даже задавать вопросы. Одетая в простую домашнюю одежду с седеющими волосами, с сеточкой многочисленных морщин она была невероятно красивой.
За ее спиной виднелась аккуратная, до стерильности чистая гостиная.
— Синьор? — на лице женщины застыло недоумение и настороженность.
— Симона Джордано? — голос Марко был бархатистым, вкрадчивым, но в то же время в нем вибрировала сталь.
— Я Марко Бонетти. Мне нужно поговорить с вами и вашим мужем о вашей дочери, Софии.
Имя, Марко Бонетти, произнесенное им, подействовало как удар хлыста. Это имя знали все, кто жил в южной части Италии. Он был Крёстным отцом, доном. По щелчку его пальцев могли казнить или помиловать.
Страх мелькнул в глазах женщины, и она молча отступила с прохода пропуская его внутрь.
Через минуту в чистой, но бедно обставленной гостиной собралась вся семья: бледная Симона, пристроилась на потёртом диване рядом с мужем Антонио Джордано, коренастым мужчиной с рабочими руками, смотревшим на Марко с открытой враждебностью. Их девятилетний сын, испуганно застыл в дверном проеме.
Марко занял кресло, не дожидаясь приглашения, демонстрируя, кто здесь задает тон.
— Я приехал, чтобы развеять ваши тревоги, — начал он, сложив руки на коленях. — София в полной безопасности. Более того, у нее открылись блестящие перспективы.
— Где она? — грубо перебил Антонио. — Почему она не звонит? Она сказала что-то про стажировку в Милане, но это ложь! Мы звонили в колледж!
Марко позволил себе едва заметную улыбку, словно снисходительный учитель терпеливому, но глупому ученику.
— Это не совсем стажировка, в том смысле, в котором вы это понимаете. Я бы назвал это скорее полноценной работой. — Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в их сознание. — Ее талант к искусству заметил один очень влиятельный человек. Мой деловой партнер. Речь идет о частном заказе. Реставрации и атрибуции нескольких картин из его семейной коллекции. Работа чрезвычайно сложная, конфиденциальная и, разумеется, очень хорошо оплачиваемая.
Его страсть была быстрой, взрывной и эгоистичной. Закончив, он тяжело рухнул рядом, его дыхание постепенно выравнивалось. Через несколько минут он уже спал, одна рука все еще властно лежала на ее бедре, закрепляя право собственности.
София лежала неподвижно, глядя в потолок. Тело ныло, на коже оставались следы его пальцев. Она чувствовала себя грязной и опустошенной. Он взял свое. Исполнил и заснул. Но в его сне не было мира. Его красивое, юное лицо было искажено гримасой, губы шептали что-то несвязное.
Она осторожно сдвинула его руку и поднялась. Подойдя к окну, обняла себя за плечи. Ночь за стеклом была беззвездной и густой, как ее тоска.
С пугающей ясностью она понимала теперь: для Данте она была трофеем, символом его победы над братом. Для Марко — вызовом, сомнительным предметом желания, которое он еще не решил, как удовлетворить.
А для себя самой она перестала быть кем-то. Она была полем битвы. И эта ночь была лишь первым, грубым и безрадостным сражением. Настоящая война за ее душу и тело была еще впереди. И она с ужасом чувствовала, что главный противник в этой войне не Данте, чья страсть была проста и предсказуема. А Марко, чье холодное, аналитическое желание могло раздавить ее, даже не прикоснувшись.
А в это время в своем кабинете Марко Бонетти стоял у массивного дубового стола, опершись костяшками пальцев о полированную столешницу. Ночь выдалась холодной. Зима на морском побережье была особенным периодом. В камине догорали поленья, отбрасывая на его неподвижную фигуру тревожные, пляшущие тени. Перед ним стоял пустой бокал для виски, но алкоголь не мог приглушить огонь, пылавший в его груди. Он знал. С абсолютной, животной уверенностью знал, что происходит в эту самую секунду в спальне на другом конце виллы.
Каждый тихий скрип, каждый приглушенный шорох, неслышно доносившийся сквозь стены, его воображение тут же раскрашивало в яркие, мучительные картины. Он видел, как руки его брата скользят по той шелковой коже, к которой так жаждал прикоснуться он сам. Слышал ее сдавленный вздох, представлял, как ее тело, такое живое и непокорное под его собственным взглядом, сейчас выгибается под чужими ладонями. Данте. Его брат. Его кровь. Сам не понимая заложил свои длинные пальцы в трещину, что образовалась в гранитной броне Марко.
Гнев поднимался по его горлу едким, горьким комом. Это была не просто ревность. Это было чувство глубочайшего, первобытного осквернения. Она была его. Не по праву договора или обещания, а по какому-то иному, более важному закону. Он открыл её, разглядел в ней ту самую силу, что откликалась на его собственную тьму. И теперь его брат, его импульсивный брат, вломился в это хрупкое, еще не оформившееся пространство между ними своим топорным присутствием.
Он с силой оттолкнул бокал, и хрусталь упав с треском лопнул, разлетевшись на кучу осколков, несколько из них впились в ладонь, и острая, чистая боль на мгновение притупила адское жжение в груди. Он смотрел на капли крови, выступившие на коже, и чувствовал себя разорванным изнутри, истекающим чем-то горячим и жизненным.
Мысль ворвалась в его сознание, ясная и жестокая: он мог бы остановить это. Один приказ. Один звонок. Он мог бы найти сотню причин вытащить Данте из ее постели. Дело. Срочный вызов. Угроза. Любая ложь сработала бы. Но он не сделал этого. Потому что это было бы признанием. Признанием своей слабости, своей уязвимости. Признанием того, что эта девчонка значит для него больше, чем просто мимолетный каприз.
И поэтому он стоял здесь, в своей крепости, и терпел пытку, которую сам себе и устроил. Он приказал себе слушать этот тихий гул из-за стен, этот беззвучный крик своей собственной потери. Он вдыхал эту боль, впитывал ее, как яд, чтобы выработать к ней иммунитет. Или чтобы она окончательно отравила его.
Его взгляд упал на темный экран монитора. Там был мир, которым он правил. Контракты, поставки, жизни людей. Все это было под его контролем. Каждая деталь, каждая ниточка. И лишь одна вещь ускользала. Одна хрупкая, строптивая девушка, которая дарила сейчас своё тело другому.
Желание возмездия закипало в нем, холодное и расчетливое. Данте заплатит за эту ночь. Не явно, не сейчас. Но он найдет способ. Он отнимет у брата что-то столь же ценное. Или, что было гораздо более вероятным, он просто заберет ту, что должна была принадлежать ему с самого начала.
Он разжал окровавленную ладонь и смахнул осколки на пол. Боль была прекрасна. Она напоминала ему, кто он. Он Марко Бонетти. И он никогда, никому и ничего не прощает.
Он подошел к бару и налил себе новый бокал, игнорируя кровь, капающую на мраморную столешницу. Он сделал глоток, и жидкость обожгла горло.
Прода от 29.01.2026, 15:17
ГЛАВА 19
Алфонсо Галло
Старик Алфонсо Галло сидел в кресле-качалке в полумраке своего кабинета. В руках он сжимал толстую сигару, но не закуривал её, лишь вдыхал терпкий аромат табака. Это был запах давно минувших дней, запах его зрелых лет и былой власти. Комната была обставлена с показной, старомодной роскошью: тёмное дерево, тяжёлые портьеры, потертый персидский ковёр. Всё здесь, включая самого хозяина, пахло нафталином и увяданием.
Его враг, Марко Бонетти, напротив, пах молодостью, дерзостью и кровью. Свежей кровью.
«Выскочка. Щенок, который забыл, кто кормил его отца и чьи кости сложены в фундаменте этого порта», — прошипел старик в тишину, и его сморщенные пальцы сжали подлокотники массивного кресла.
Он, Алфонсо Галло, когда-то был тем, чьё имя решало, какой корабль войдет в Порто ди Наполи, а какой так и не достигнет причала. Он строил свою империю десятилетиями, поливая её потом и чужой кровью. Его слово было законом для докеров, таможенников и капитанов. А потом пришёл этот мальчишка с холодными глазами и ледяным сердцем. Марко не строил. Он захватывал. Жёстко, быстро, без сантиментов. Он не уважал старые договорённости, не чтил традиции. Для него сила была единственным законом.
И теперь Алфонсо был вынужден ютиться в тени некогда своих владений, наблюдая, как его собственные причалы пустеют, а его люди переходят под знамена Бонетти, чья империя растёт, как раковая опухоль, расползаясь по всей Италии.
Мысль о том, чтобы уничтожить Марко, была не просто мечтой о мести. Это был вопрос выживания. Вопрос возвращения того, что принадлежало ему по праву.
— Луиджи! — крикнул он, и его хриплый голос сорвался на кашель.
Дверь приоткрылась, в проёме возникла тушка его племянника, человека лет сорока с вечно потными ладонями и жадными глазками.
— Дядя?
— Садись, — буркнул Алфонсо, указывая на стул напротив. — Говори. Что нового у этого… сукиного сына?
Луиджи, стараясь не встречаться с ним взглядом, принялся докладывать о новых контейнерных линиях, перешедших под контроль Марко, о его людях, проникших в таможню, о растущем влиянии, которое душило последние источники дохода Альфонсо. Каждое слово было ударом по самолюбию старого дона.
— И ещё одно, дядя, — Луиджи проглотил комок в горле. — Ходят слухи, что Бонетти поселил у себя какую-то девчонку. Держит её на своей вилле на холме. Говорят, он к ней неравнодушен.
Алфонсо перестал качаться. Его мутные глаза сузились, в них вспыхнула искра давно забытого азарта.
— Девчонка? — переспросил он медленно. — Какая девчонка?
— Какая-то студентка. Её зовут София Джордано. Ничего из себя не представляет. Но Бонетти держит её под замком, как особую ценность.
Старик откинулся на спинку кресла, и на его губах расползлась медленная, улыбка. Это была улыбка паука, почуявшего дрожь в своей паутине.
— Откуда знаешь?
— Есть человек в его команде, он должен нам.
— Это хорошо. Это ты молодец, что нашёл такого человека. Он может нам пригодиться. — Старик усмехнулся.
— Слабость, — прошептал он с наслаждением. — Наконец-то. У этого гранитного ублюдка нашлась слабость.
Он всегда считал, что у Марко нет сердца. Что его невозможно подкупить, запугать или шантажировать. Но это было интереснее. Уязвимость, рождённая не из жадности или страха, а из чего-то эмоционального. Из желания. А желание ослепляет. Заставляет совершать ошибки.
— Найди всё, что можно об этой студенточки, — приказал Алфонсо, и его голос приобрёл стальную хватку, знакомую всем, кто когда-то боялся его власти в порту. — Её семью, друзей, прошлое. Всё. И подготовь людей. Тихих. Не наших. Найми чужаков. Поляков или албанцев.
Луиджи сглотнул.
— Чтобы напасть на виллу Бонетти? Дядя, это самоубийство! Его охрана…
— Я не собираюсь штурмовать его крепость, дурак! — рявкнул Алфонсо, ударив кулаком по подлокотнику. — Мы не будем ломиться в ворота. Мы выманим его. А для этого нам нужна приманка. Чтобы он пришёл к нам сам.
Его план складывался в голове, как части пазла. Жестокий и изящный в своей простоте.
— Эта девчонка ключ к Бонетти. Марко её не выпускает? Значит, она имеет для него ценность. Если она ценна, он за ней придет. Мы выдернем её из его стен, и он бросится в ловушку, как бык на красную тряпку. Со всей своей яростью. Со всей своей… предсказуемостью.
Он снова взял сигару и наконец поднёс зажигалку. Пламя осветило его старое, покрытое морщинами лицо с безжалостными глазами, видевшими, как тонут корабли.
— Марко Бонетти думает, что он бог. Что он неуязвим. Я напомню ему, что даже у богов есть слабости. И что старые волки кусаются больнее молодых псов. Он отнял у меня всё. Я же отниму у него самое дорогое. Сначала эту девчонку. Потом саму жизнь. А его империя — Алфонсо сделал затяжку и выпустил облако дыма, — достанется мне. По праву сильнейшего.
Луиджи почти физически ощущал, как в воздухе запахло большой кровью. Он нервно потер влажные ладони о брюки.
— Дядя, даже если мы уберем Марко. Остается Данте. Мальчишка, но он его правая рука и наследник Он попытается отомстить.
Алфонсо фыркнул, и в его глазах вспыхнуло презрение, смешанное с хитростью.
— Данте? Этот щенок? Он вырос в тени своего брата. Марко всегда был его костылём и его плеткой. Без Марко он ничто. Он не знает, как по-настоящему управлять, он знает только, как подчиняться и кусать по команде. Убери хозяина, и собака станет жалкой, бродячей дворнягой. Он не отомстит. Он испугается. Побежит искать защиты у старых волков. У меня. И я ему эту защиту дам. За небольшую плату. Весь его бизнес. Добровольно он отдаст мне, чтобы я оставил его в живых.
Идея была прекрасна в своем коварстве. Уничтожить одного и тут же предложить руку «помощи» тому, кто останется, вынудив его капитулировать без единого выстрела.
— Но сначала нужно провести разведку, разузнать всё как следует. Здесь нельзя торопиться. — Старик нахмурил брови.
— Ты говоришь среди его людей наш человек?
Луиджи кивнул.
— Через него можно узнать, как Марко обращается с девчонкой? Держит как заложницу? Или пускает в свою спальню? От этого зависит всё. Если она для него просто вещь, он не кинется в открытую ловушку. Но если она больше... — Старик многозначительно посмотрел на племянника.
— Тогда он потеряет голову. И мы отрежем её.
— А если... — Луиджи осторожно подал идею, — если мы найдем подход к самой девчонке? Возможно, она не по своей воле там. Можно пообещать ей свободу, деньги. Подкупить. Или запугать. Если она будет есть и пить с ним за одним столом... одна капля яда в его вино решает все наши проблемы без всяких перестрелок.
— Или завербовать самого Данте, — добавил Альфонсо, подхватив мысль. — Он молод, амбициозен. Возможно, устал быть на вторых ролях. Мы можем предложить ему власть. Оставить ему какую-то часть, чтобы он не мешал, пока мы будем его «защищать». Любую трещину в их семье нужно использовать.
Он тяжело поднялся с кресла и подошел к огромному окну.
— Вот наш план, Луиджи. Три нити. Первая: дай задание своему человеку рядом с Бонетти выяснить настоящую ценность девчонки. Вторая: прощупать почву вокруг Данте, нет ли в нем гнильцы, вызывающей недовольство. И третья: подготовить группу для быстрого и чистого захвата Софии, когда представится возможность. Мы будем действовать наверняка. Мы ударим туда, где они даже не думают защищаться. По сердцу. Или по тому, что его заменяет у этого выродка.
Прода от 30.01.2026, 14:34
ГЛАВА 20
Черный «Мерседес» притормозил у тротуара на скромной улочке, казавшейся игрушечной после широченных проспектов и вилл на холме. Марко одним движением одёрнул рукав пиджака, его взгляд скользнул по аккуратным, но небогатым фасадам домов. Здесь пахло стиральным порошком, жареными перцами и тихой, размеренной жизнью, которую он презирал. Бросив взгляд на противоположную сторону, заметил расчищенную площадку на месте сгоревшего дома. Удовлетворённо хмыкнув, отвернулся.
Он приехал не для переговоров. И не для того, чтобы проконтролировать выполненную работу. Он приехал, чтобы окончательно решить вопрос с тем, что должно принадлежать ему без вопросов и помех.
Дверь открыла женщина лет пятидесяти, с усталыми, но добрыми глазами. Чтобы понять, что это мать Софии не нужно было даже задавать вопросы. Одетая в простую домашнюю одежду с седеющими волосами, с сеточкой многочисленных морщин она была невероятно красивой.
За ее спиной виднелась аккуратная, до стерильности чистая гостиная.
— Синьор? — на лице женщины застыло недоумение и настороженность.
— Симона Джордано? — голос Марко был бархатистым, вкрадчивым, но в то же время в нем вибрировала сталь.
— Я Марко Бонетти. Мне нужно поговорить с вами и вашим мужем о вашей дочери, Софии.
Имя, Марко Бонетти, произнесенное им, подействовало как удар хлыста. Это имя знали все, кто жил в южной части Италии. Он был Крёстным отцом, доном. По щелчку его пальцев могли казнить или помиловать.
Страх мелькнул в глазах женщины, и она молча отступила с прохода пропуская его внутрь.
Через минуту в чистой, но бедно обставленной гостиной собралась вся семья: бледная Симона, пристроилась на потёртом диване рядом с мужем Антонио Джордано, коренастым мужчиной с рабочими руками, смотревшим на Марко с открытой враждебностью. Их девятилетний сын, испуганно застыл в дверном проеме.
Марко занял кресло, не дожидаясь приглашения, демонстрируя, кто здесь задает тон.
— Я приехал, чтобы развеять ваши тревоги, — начал он, сложив руки на коленях. — София в полной безопасности. Более того, у нее открылись блестящие перспективы.
— Где она? — грубо перебил Антонио. — Почему она не звонит? Она сказала что-то про стажировку в Милане, но это ложь! Мы звонили в колледж!
Марко позволил себе едва заметную улыбку, словно снисходительный учитель терпеливому, но глупому ученику.
— Это не совсем стажировка, в том смысле, в котором вы это понимаете. Я бы назвал это скорее полноценной работой. — Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в их сознание. — Ее талант к искусству заметил один очень влиятельный человек. Мой деловой партнер. Речь идет о частном заказе. Реставрации и атрибуции нескольких картин из его семейной коллекции. Работа чрезвычайно сложная, конфиденциальная и, разумеется, очень хорошо оплачиваемая.
