Ты трещина в стене, раскол. Ты семя, из которого прорастает слабость. Он станет уязвимым из-за тебя. А уязвимость в нашем мире равноценна смертному приговору. Я не могу этого допустить.
Марко наклонился, опершись руками на спинку кровати по обе стороны от нее, заточил ее в пространстве между своих рук. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание.
— Так что же мне делать с тобой? — прошептал он, и в его голосе впервые слышалась не угроза, а скорее отчаяние. — Уничтожить тебя и сломать брата? Или оставить тебя ему и наблюдать, как он сам себя уничтожит, пытаясь защитить тебя от мира, частью которого является он сам?
В его глазах она увидела мучительную дилемму. Он хотел забрать её себе, но в то же время не хотел терять Данте. И в этом противоречии рождалась новая, непредсказуемая опасность. Впервые она поняла, что стала не просто пленницей или разменной монетой. Она стала оружием в руках человека, который боялся поранить им самого себя. И это делало его еще более непредсказуемым и опасным.
Когда дверь закрылась, она прижала ладони к горящим щекам. Этот огонь внутри был единственным, что отделяло её от пропасти.
Но самое страшное было в другом. В тот момент, когда он говорил о матери, в его голосе прозвучала такая боль, что ей захотелось успокоить его и часть её забрать себе. И это было опаснее любой угрозы.
Марко вошёл в кабинет захлопнув за собой дверь, прислонился к тёмному инкрустированному золотом дереву и провёл рукой по лицу. В пальцах всё ещё горел след её кожи. Он сжал кулаки, но образ не уходил: тонкая шея, линия ключицы, уходящая под чёрный шёлк платья... Чёрт.
Он резко оттолкнулся от двери, подошёл к бару и налил виски. Жидкость обожгла горло, но не смогла сжечь навязчивую картинку. Вот уже несколько дней Данте находился в Милане. И эта девчонка все эти дни стояла перед глазами.
Она пробуждала в нём что-то тёмное, дикое едва контролируемое, требующее выхода. Яростную злость, потому что она была слабостью Данте, его ошибкой, его риском. Но вместе с злостью приходило что-то щемящее, острое, какое-то древнее чувство собственности, которое кричало внутри: «Почему Данте? она должна принадлежать мне. Только я имею право обладать ею. Любой, кто посмеет коснуться её пройдёт по острию моего ножа».
И вожделение. Адское, всепоглощающее.
Он снова увидел её в бассейне утром. В мокрой тунике, вместо купальника, прилипшей к телу, очертания стройных бёдер, твёрдых сосков... Его пальцы непроизвольно сжали бокал. Он хотел её. Зверски. С первой секунды, как увил в кафе эту хрупкую девчонку с глазами цвета морской волны, которая смотрела на него чистыми как родник глазами.
Фантазия, предательская и навязчивая, тут же дорисовывала картины: её обнажённое тело на его простынях, эти длинные ноги, обвивающие его бёдра, тонкая талия, которую так легко удержать одной рукой... Он хотел испробовать каждый сантиметр этой, нежной плоти. Хотел входить в неё снова и снова, жёстко, без пощады, выбивая из её розовых губ стоны, крики, мольбы. Хотел, чтобы на этой молочной коже оставались синяки от его пальцев, следы его зубов и его поцелуев.
Стоило ему представить её с растрёпанными волосами на его подушке, как кровь с силой приливала к паху. Член вставал мучительно, каменно, напоминая о своей власти над разумом.
«Чёрт!» — он швырнул бокал в камин. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков, словно его терзания.
Он стиснул зубы, пытаясь сбить напряжение. Вспомнил перестрелку в порту два дня назад. Кровь, смешанную с морской водой, крики, холод металла в руке. Вспомнил лицо предателя, которого сам же и казнил. Ненависть. Боль. Смерть.
Но даже эти образы не помогали. Сквозь кровь и боль всё равно проступала она с распущенными волосами, смотрящая на него с вызовом.
Она была слабостью. Опасностью. Но он хотел эту опасность больше всего на свете.
Он подошёл к окну, глядя на ночной город. Данте был в Милане. Она здесь, в нескольких метрах, за двумя дверями. Такая близкая и такая запретная.
Правило омерты не трогать то, что принадлежит любому из членов семьи, стало пыткой. Но разве она принадлежала Данте? Хотелось сказать: «Нет», но как сказать такое, если брат, уезжая заявил на неё свои права.
Эти слова прозвучали в его голове с такой ясностью, будто Данте стоял здесь, в кабинете. Голос брата. Того самого мальчишки, которого он, Марко, когда-то вытащил из-под обстрела, прикрыв собственным телом. Мальчишки, которого он с десяти лет воспитывал, обучая неписанным правилам: не трогай то, что принадлежит кому-то из членов семьи».
Ирония обжигала горче чем виски. Он, соблюдавший этот закон, теперь оказался в его ловушке.
А что, если наплевать на все эти правила?
Искушение было чёрным, липким, сладким ядом. Он мог бы. Один приказ и Данте никогда не вернётся из Милана. «Неудачная сделка», «перестрелка с конкурентами». Удобно. Чисто. И Он становился единственным её хозяином.
Фу дьявол. О чём это я? — мысленный рык оглушил его. Он отшатнулся от окна, будто его ошпарили. — Mio fratello. Мой брат. Плоть от плоти. Единственный человек, ради которого я сожгу весь этот проклятый город дотла. И я только что подумал о его устранении, как о надоевшей мухе?»
Волна отвращения к самому себе поднялась из самого нутра, горькая и удушающая. Он схватился за край стола, чтобы не пошатнуться. Его взгляд упал на семейную фотографию в серебряной рамке. Ему лет девятнадцать, он обнимает шестилетнего Данте, оба смеются, на их плечах лежит отцовская рука. Та жизнь и тот мальчик казались сейчас абсолютно чужими.
Ради чего? Ради пары минут с какой-то девчонкой? Ради того, чтобы утолить этот животный, низменный зуд в крови?
Он с силой провёл рукой по лицу, пытаясь стереть и образ Софии, и чудовищность собственных мыслей.
«Я Марко Бонетти. Дон. Тот, кто построил свою империю на крови. Тот, чьё слово для всех является законом. А она всего лишь искушение. Мимолётная слабость. И я готов ради этой слабости разрушить всё, что создавал? Убить веру брата в меня? Предать ту самую клятву крови, на которой стоит наш мир?»
Он выпрямился, и его лицо снова стало маской из гранита и льда, но внутри всё выло от ярости, и в первую очередь, на себя.
«Нет. Этого не будет. Никогда. Я не стану тем чудовищем, которое пожирает своих же, чтобы удовлетворить похоть. Я сильнее этого. Сильнее её».
Его взгляд снова упёрся в тёмное окно, но видел он не огни города, а её лицо. Её глаза, в которых читался не просто страх, а какое-то упрямое, глупое достоинство. Именно это достоинство и сводило его с ума. Оно было вызовом. Признаком того, что её можно сломать, но нельзя покорить.
Именно поэтому он не мог. Не потому, что жалел Данте. Чёрт с ним, с Данте. Чувства брата были самой малой из проблем. Женщин на его век хватит он ещё слишком молод, влюбиться в таком возрасте и, чтобы это было на всю жизнь.
Дело было в ней. В той хрупкой целостности, что он в ней чувствовал. Если бы он взял её силой, обманом, отодвинув брата... он стал бы для неё монстром. Окончательно и бесповоротно. А он... чёрт возьми, он хотел, чтобы она смотрела на него без этого леденящего ужаса. Хотел, чтобы в её глазах было то же пламя, что горело в нём. Хотел, чтобы она отдалась ему не потому, что он глава клана Бонетти, а потому, что он Марко. Мужчина, который заставил её захотеть себя.
Любой несчастный случай с Данте уничтожил бы любую такую возможность. Навсегда.
Кроме того, в этом была слабость. Признать, что какая-то девчонка смогла заставить его нарушить собственный кодекс, пойти против крови... это сделало бы его уязвимым. Он правил не только страхом, но и уважением. Уважением к железной, неумолимой логике его решений. Сломать её, пошатнуть трон.
Он с силой провёл ладонью по лицу, словно стирая её образ. Нет. Он не может. Он не позволит себе стать рабом желания. Он не тот жалкий торговец, который крадёт монеты из казны, не в силах совладать с жадностью.
Сила в контроле. Над другими. И прежде всего над собой.
Он развернулся и снова подошёл к бару. Налил новый бокал, но не пил, а лишь смотрел на золотистую жидкость.
Значит, так. Она останется здесь, под его защитой. Под его наблюдением. И он будет ждать. Ждать, пока эта связь с Данте не ослабнет сама собой. Ждать, пока она не увидит разницу между пылким, но слабым мальчиком и мужчиной, который держит в руках целый мир, и может этот мир положить к её ногам. Ждать, пока желание не станет взаимным.
А если нет?
Он поставил бокал. Неприкосновенность брата, не препятствие, а условие игры.
Просто на этот раз ставка была выше. Игра опаснее. А противник... противником была его собственная кровь, его плоть и его дьявольское, неукротимое желание.
Он улыбнулся в темноту. Они только начали этот забег и Марко был уверен, что к финишу придёт первым.
Он повернулся и медленно, со смертельной холодностью в глазах, направился к двери, ведущей в её комнату. Каждый шаг был битвой, каждое дыхание победой воли над инстинктом.
Он не пойдёт к ней. Не сейчас. Не так.
Но он подойдёт к двери. Встанет по эту сторону. Прикоснется лбом к прохладному дереву. И будет стоять так, возможно, всю ночь и доказывать самому себе, что он всё еще хозяин своей судьбы. Что он способен удержать в узде того зверя, что рвется на свободу. И что никакая девчонка, даже с глазами цвета морской волны, не стоит крови его брата.
Это была самая жестокая и молчаливая битва в его жизни. И исход её был куда важнее, чем любая война за территорию. Это была война за его душу. И он должен был в ней победить.
Прошло шесть дней, в течение которых Марко сознательно избегал её, отдавая приказы через Лучано. Он погрузился в работу, в переговоры, в проверку отчётов, в разборки внутри семьи и в изучение врагов. Всё, что на время могло отдалить от него навязчивый образ. Но он видел её. Каждый день.
Из окна своего кабинета он наблюдал, как она гуляет в саду под незаметным присмотром охраны. Как она сидит у фонтана, подставив лицо солнцу, и её светлые волосы жидким золотом колышутся на ветру. Однажды, заметив его в окне, она долго не отводила взгляд, смотрела прямо на него с каким-то странным, изучающим спокойствием.
Вечером шестого дня он не выдержал, вошёл в её комнату без стука, как хозяин, каким он, собственно, и был в своём доме. Она сидела на подоконнике, читая книгу, и даже не вздрогнула, лишь медленно подняла на него глаза.
— Ты уже хорошо здесь освоилась и не боишься больше? — спросил, останавливаясь посреди комнаты. Его голос прозвучал хрипло, не с той привычной лёгкостью как ему хотелось.
София не спеша закрыла книгу и положила её рядом с собой.
— Страх не помог бы мне, правда? Вы сами сказали, что здесь существуют только ваши правила.
— Так и есть, — подтвердил он.
— Тогда какой смысл мне бояться или спорить, если это ничего не изменит.
— Ты умная девочка.
Он подошёл ближе, и воздух между ними снова сгустился, стал тяжёлым и звучным. Он видел, как вздрогнула тонкая жилка на её шее, но в её взгляде ничего не изменилось.
— Данте вернётся завтра, — сказал Марко, наблюдая за ней, чтобы понять какое впечатление произведёт на неё это известие.
Выражение её лица осталось прежним. Ни радости, ни облегчения. Лишь лёгкая тень скользнула в глубине глаз.
— Я знаю, — тихо ответила она. — Он звонил.
Ревность, острая и ядовитая, кольнула его под рёбра. Он звонил. Ей. А не ему, чтобы отчитаться.
— И о чём вы говорили? — его тон был обезличенным, деловым.
— Он спрашивал, как я. Я сказала, что всё хорошо.
— Врёшь, — мягко произнёс он. — Он спрашивал, не трогал ли я тебя.
Она промолчала, что было лучшим подтверждением.
Марко засмеялся — коротко, беззвучно.
— И что ты ответила?
— Я сказала, что вы ведёте себя как джентльмен.
Он снова рассмеялся, на этот раз искренне. Джентльмен. Какое прекрасное, глупое слово для человека, который на прошлой неделе лично перерезал горло чужому информатору.
— Я не джентльмен, София, — он сделал ещё шаг, она слезла с подоконника и теперь они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга. Он чувствовал исходящее от неё тепло, вдыхал лёгкий запах её шампуня. — Я мужчина. Со всеми вытекающими.
Его рука сама потянулась к её волосам. Он взял прядь, протёр её между пальцами. Шёлк. Чистый, живой шёлк.
Она не отстранилась. Не отпрянула. Она смотрела ему прямо в глаза, и её грудь тяжело вздымалась.
— Данте сказал, что у вас есть правила, — прошептала она. — И вы никогда не тронете то, что принадлежит другому члену семьи.
— Да, есть такой закон, — его губы оказались в сантиметре от её уха. Он почувствовал, как она вздрогнула. — Но законы пишут люди, и они же их меняют. Я дон и могу изменить его.
Он ждал паники. Крика. Отпора.
Но она медленно подняла руку и положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, что бешено колотилось о рёбра.
— Нет, вы не станете это делать, — тихо, но чётко произнесла. — Потому, что он ваш брат. И потому, что я не хочу.
Он отстранился, и её рука упала. В её глазах он прочитал не страх, и даже не ненависть. А вызов. Чистый, неразбавленный вызов.
Марко застыл. Никто. Никогда. Ни одна женщина не осмеливалась ему отказать.
Ярость вспыхнула в нём ослепительной вспышкой. Он мог бы взять её сейчас. Сломать. Наказать за дерзость.
Но он видел её руку, всё ещё сжатую в кулак у бедра. Видел расширенные зрачки, выдававшие страх, который она так мастерски скрывала. Видел ту самую силу, что сводила его с ума.
Он отступил на шаг.
— Хорошо, — сказал, и его голос снова стал ледяным и ровным. — Играем по твоим правилам. Пока что.
Он развернулся и ушёл, оставив её с бешено бьющимся сердцем стоять посреди комнаты.
Но, закрывая дверь, он поймал её взгляд. В её глазах, помимо страха и вызова, он увидел нечто новое. Он знал, что это был не просто интерес, это было желание.
И это было опаснее всего.
Это было опаснее ненависти. Опаснее страха. Ненависть можно сломать, страх использовать. Интерес, смешанный с желанием, был семенем. Он прорастал в самых неожиданных местах и мог расколоть камень.
Марко медленно шёл по коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом. Он привык к тому, что люди боятся его, что они подчиняются исключительно из страха, а не из любви. И уже давно смирился с этой горькой мыслью. Реальность была беспощадна. Его руки были запятнаны кровью, а душа наполнена тягостным бременем тёмных тайн. Он не мог даже представить, что кто-то, когда-либо сможет принять его таким, какой он есть на самом деле.
Неожиданно к нему пришло осознание, что ему надоело ждать. Чёрт возьми, как же надоело. Надоело смотреть на неё и сатанеть от дикого желания обладать её телом. Он хотел пронзать своей ноющей от возбуждения плотью эту хрупкую нежность. Сминать её, оставлять следы своих пальцев на её бедрах, вгрызаться в её губы, врываться в неё, дать наконец волю желанию, которое снедало все эти бесконечные дни и длинные, как тысячелетия, ночи.
Но останавливало его не совесть. Не правило. Останавливало это едкое, ядовитое желание заполучить не только тело. Он хотел большего. Хотел въесться в её мозги, как червь, заставить её повторять про себя его имя. Хотел, чтобы она смотрела на него не как на монстра или хозяина, а как на единственного мужчину, чьё прикосновение заставляет её тело петь, а разум — молчать.
Марко наклонился, опершись руками на спинку кровати по обе стороны от нее, заточил ее в пространстве между своих рук. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание.
— Так что же мне делать с тобой? — прошептал он, и в его голосе впервые слышалась не угроза, а скорее отчаяние. — Уничтожить тебя и сломать брата? Или оставить тебя ему и наблюдать, как он сам себя уничтожит, пытаясь защитить тебя от мира, частью которого является он сам?
В его глазах она увидела мучительную дилемму. Он хотел забрать её себе, но в то же время не хотел терять Данте. И в этом противоречии рождалась новая, непредсказуемая опасность. Впервые она поняла, что стала не просто пленницей или разменной монетой. Она стала оружием в руках человека, который боялся поранить им самого себя. И это делало его еще более непредсказуемым и опасным.
Когда дверь закрылась, она прижала ладони к горящим щекам. Этот огонь внутри был единственным, что отделяло её от пропасти.
Но самое страшное было в другом. В тот момент, когда он говорил о матери, в его голосе прозвучала такая боль, что ей захотелось успокоить его и часть её забрать себе. И это было опаснее любой угрозы.
Прода от 24.01.2026, 14:54
ГЛАВА 15
Марко вошёл в кабинет захлопнув за собой дверь, прислонился к тёмному инкрустированному золотом дереву и провёл рукой по лицу. В пальцах всё ещё горел след её кожи. Он сжал кулаки, но образ не уходил: тонкая шея, линия ключицы, уходящая под чёрный шёлк платья... Чёрт.
Он резко оттолкнулся от двери, подошёл к бару и налил виски. Жидкость обожгла горло, но не смогла сжечь навязчивую картинку. Вот уже несколько дней Данте находился в Милане. И эта девчонка все эти дни стояла перед глазами.
Она пробуждала в нём что-то тёмное, дикое едва контролируемое, требующее выхода. Яростную злость, потому что она была слабостью Данте, его ошибкой, его риском. Но вместе с злостью приходило что-то щемящее, острое, какое-то древнее чувство собственности, которое кричало внутри: «Почему Данте? она должна принадлежать мне. Только я имею право обладать ею. Любой, кто посмеет коснуться её пройдёт по острию моего ножа».
И вожделение. Адское, всепоглощающее.
Он снова увидел её в бассейне утром. В мокрой тунике, вместо купальника, прилипшей к телу, очертания стройных бёдер, твёрдых сосков... Его пальцы непроизвольно сжали бокал. Он хотел её. Зверски. С первой секунды, как увил в кафе эту хрупкую девчонку с глазами цвета морской волны, которая смотрела на него чистыми как родник глазами.
Фантазия, предательская и навязчивая, тут же дорисовывала картины: её обнажённое тело на его простынях, эти длинные ноги, обвивающие его бёдра, тонкая талия, которую так легко удержать одной рукой... Он хотел испробовать каждый сантиметр этой, нежной плоти. Хотел входить в неё снова и снова, жёстко, без пощады, выбивая из её розовых губ стоны, крики, мольбы. Хотел, чтобы на этой молочной коже оставались синяки от его пальцев, следы его зубов и его поцелуев.
Стоило ему представить её с растрёпанными волосами на его подушке, как кровь с силой приливала к паху. Член вставал мучительно, каменно, напоминая о своей власти над разумом.
«Чёрт!» — он швырнул бокал в камин. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков, словно его терзания.
Он стиснул зубы, пытаясь сбить напряжение. Вспомнил перестрелку в порту два дня назад. Кровь, смешанную с морской водой, крики, холод металла в руке. Вспомнил лицо предателя, которого сам же и казнил. Ненависть. Боль. Смерть.
Но даже эти образы не помогали. Сквозь кровь и боль всё равно проступала она с распущенными волосами, смотрящая на него с вызовом.
Она была слабостью. Опасностью. Но он хотел эту опасность больше всего на свете.
Он подошёл к окну, глядя на ночной город. Данте был в Милане. Она здесь, в нескольких метрах, за двумя дверями. Такая близкая и такая запретная.
Правило омерты не трогать то, что принадлежит любому из членов семьи, стало пыткой. Но разве она принадлежала Данте? Хотелось сказать: «Нет», но как сказать такое, если брат, уезжая заявил на неё свои права.
Эти слова прозвучали в его голове с такой ясностью, будто Данте стоял здесь, в кабинете. Голос брата. Того самого мальчишки, которого он, Марко, когда-то вытащил из-под обстрела, прикрыв собственным телом. Мальчишки, которого он с десяти лет воспитывал, обучая неписанным правилам: не трогай то, что принадлежит кому-то из членов семьи».
Ирония обжигала горче чем виски. Он, соблюдавший этот закон, теперь оказался в его ловушке.
А что, если наплевать на все эти правила?
Искушение было чёрным, липким, сладким ядом. Он мог бы. Один приказ и Данте никогда не вернётся из Милана. «Неудачная сделка», «перестрелка с конкурентами». Удобно. Чисто. И Он становился единственным её хозяином.
Фу дьявол. О чём это я? — мысленный рык оглушил его. Он отшатнулся от окна, будто его ошпарили. — Mio fratello. Мой брат. Плоть от плоти. Единственный человек, ради которого я сожгу весь этот проклятый город дотла. И я только что подумал о его устранении, как о надоевшей мухе?»
Волна отвращения к самому себе поднялась из самого нутра, горькая и удушающая. Он схватился за край стола, чтобы не пошатнуться. Его взгляд упал на семейную фотографию в серебряной рамке. Ему лет девятнадцать, он обнимает шестилетнего Данте, оба смеются, на их плечах лежит отцовская рука. Та жизнь и тот мальчик казались сейчас абсолютно чужими.
Ради чего? Ради пары минут с какой-то девчонкой? Ради того, чтобы утолить этот животный, низменный зуд в крови?
Он с силой провёл рукой по лицу, пытаясь стереть и образ Софии, и чудовищность собственных мыслей.
«Я Марко Бонетти. Дон. Тот, кто построил свою империю на крови. Тот, чьё слово для всех является законом. А она всего лишь искушение. Мимолётная слабость. И я готов ради этой слабости разрушить всё, что создавал? Убить веру брата в меня? Предать ту самую клятву крови, на которой стоит наш мир?»
Он выпрямился, и его лицо снова стало маской из гранита и льда, но внутри всё выло от ярости, и в первую очередь, на себя.
«Нет. Этого не будет. Никогда. Я не стану тем чудовищем, которое пожирает своих же, чтобы удовлетворить похоть. Я сильнее этого. Сильнее её».
Его взгляд снова упёрся в тёмное окно, но видел он не огни города, а её лицо. Её глаза, в которых читался не просто страх, а какое-то упрямое, глупое достоинство. Именно это достоинство и сводило его с ума. Оно было вызовом. Признаком того, что её можно сломать, но нельзя покорить.
Именно поэтому он не мог. Не потому, что жалел Данте. Чёрт с ним, с Данте. Чувства брата были самой малой из проблем. Женщин на его век хватит он ещё слишком молод, влюбиться в таком возрасте и, чтобы это было на всю жизнь.
Дело было в ней. В той хрупкой целостности, что он в ней чувствовал. Если бы он взял её силой, обманом, отодвинув брата... он стал бы для неё монстром. Окончательно и бесповоротно. А он... чёрт возьми, он хотел, чтобы она смотрела на него без этого леденящего ужаса. Хотел, чтобы в её глазах было то же пламя, что горело в нём. Хотел, чтобы она отдалась ему не потому, что он глава клана Бонетти, а потому, что он Марко. Мужчина, который заставил её захотеть себя.
Любой несчастный случай с Данте уничтожил бы любую такую возможность. Навсегда.
Кроме того, в этом была слабость. Признать, что какая-то девчонка смогла заставить его нарушить собственный кодекс, пойти против крови... это сделало бы его уязвимым. Он правил не только страхом, но и уважением. Уважением к железной, неумолимой логике его решений. Сломать её, пошатнуть трон.
Он с силой провёл ладонью по лицу, словно стирая её образ. Нет. Он не может. Он не позволит себе стать рабом желания. Он не тот жалкий торговец, который крадёт монеты из казны, не в силах совладать с жадностью.
Сила в контроле. Над другими. И прежде всего над собой.
Он развернулся и снова подошёл к бару. Налил новый бокал, но не пил, а лишь смотрел на золотистую жидкость.
Значит, так. Она останется здесь, под его защитой. Под его наблюдением. И он будет ждать. Ждать, пока эта связь с Данте не ослабнет сама собой. Ждать, пока она не увидит разницу между пылким, но слабым мальчиком и мужчиной, который держит в руках целый мир, и может этот мир положить к её ногам. Ждать, пока желание не станет взаимным.
А если нет?
Он поставил бокал. Неприкосновенность брата, не препятствие, а условие игры.
Просто на этот раз ставка была выше. Игра опаснее. А противник... противником была его собственная кровь, его плоть и его дьявольское, неукротимое желание.
Он улыбнулся в темноту. Они только начали этот забег и Марко был уверен, что к финишу придёт первым.
Он повернулся и медленно, со смертельной холодностью в глазах, направился к двери, ведущей в её комнату. Каждый шаг был битвой, каждое дыхание победой воли над инстинктом.
Он не пойдёт к ней. Не сейчас. Не так.
Но он подойдёт к двери. Встанет по эту сторону. Прикоснется лбом к прохладному дереву. И будет стоять так, возможно, всю ночь и доказывать самому себе, что он всё еще хозяин своей судьбы. Что он способен удержать в узде того зверя, что рвется на свободу. И что никакая девчонка, даже с глазами цвета морской волны, не стоит крови его брата.
Это была самая жестокая и молчаливая битва в его жизни. И исход её был куда важнее, чем любая война за территорию. Это была война за его душу. И он должен был в ней победить.
Прода от 26.01.2026, 01:55
ГЛАВА 16
Прошло шесть дней, в течение которых Марко сознательно избегал её, отдавая приказы через Лучано. Он погрузился в работу, в переговоры, в проверку отчётов, в разборки внутри семьи и в изучение врагов. Всё, что на время могло отдалить от него навязчивый образ. Но он видел её. Каждый день.
Из окна своего кабинета он наблюдал, как она гуляет в саду под незаметным присмотром охраны. Как она сидит у фонтана, подставив лицо солнцу, и её светлые волосы жидким золотом колышутся на ветру. Однажды, заметив его в окне, она долго не отводила взгляд, смотрела прямо на него с каким-то странным, изучающим спокойствием.
Вечером шестого дня он не выдержал, вошёл в её комнату без стука, как хозяин, каким он, собственно, и был в своём доме. Она сидела на подоконнике, читая книгу, и даже не вздрогнула, лишь медленно подняла на него глаза.
— Ты уже хорошо здесь освоилась и не боишься больше? — спросил, останавливаясь посреди комнаты. Его голос прозвучал хрипло, не с той привычной лёгкостью как ему хотелось.
София не спеша закрыла книгу и положила её рядом с собой.
— Страх не помог бы мне, правда? Вы сами сказали, что здесь существуют только ваши правила.
— Так и есть, — подтвердил он.
— Тогда какой смысл мне бояться или спорить, если это ничего не изменит.
— Ты умная девочка.
Он подошёл ближе, и воздух между ними снова сгустился, стал тяжёлым и звучным. Он видел, как вздрогнула тонкая жилка на её шее, но в её взгляде ничего не изменилось.
— Данте вернётся завтра, — сказал Марко, наблюдая за ней, чтобы понять какое впечатление произведёт на неё это известие.
Выражение её лица осталось прежним. Ни радости, ни облегчения. Лишь лёгкая тень скользнула в глубине глаз.
— Я знаю, — тихо ответила она. — Он звонил.
Ревность, острая и ядовитая, кольнула его под рёбра. Он звонил. Ей. А не ему, чтобы отчитаться.
— И о чём вы говорили? — его тон был обезличенным, деловым.
— Он спрашивал, как я. Я сказала, что всё хорошо.
— Врёшь, — мягко произнёс он. — Он спрашивал, не трогал ли я тебя.
Она промолчала, что было лучшим подтверждением.
Марко засмеялся — коротко, беззвучно.
— И что ты ответила?
— Я сказала, что вы ведёте себя как джентльмен.
Он снова рассмеялся, на этот раз искренне. Джентльмен. Какое прекрасное, глупое слово для человека, который на прошлой неделе лично перерезал горло чужому информатору.
— Я не джентльмен, София, — он сделал ещё шаг, она слезла с подоконника и теперь они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга. Он чувствовал исходящее от неё тепло, вдыхал лёгкий запах её шампуня. — Я мужчина. Со всеми вытекающими.
Его рука сама потянулась к её волосам. Он взял прядь, протёр её между пальцами. Шёлк. Чистый, живой шёлк.
Она не отстранилась. Не отпрянула. Она смотрела ему прямо в глаза, и её грудь тяжело вздымалась.
— Данте сказал, что у вас есть правила, — прошептала она. — И вы никогда не тронете то, что принадлежит другому члену семьи.
— Да, есть такой закон, — его губы оказались в сантиметре от её уха. Он почувствовал, как она вздрогнула. — Но законы пишут люди, и они же их меняют. Я дон и могу изменить его.
Он ждал паники. Крика. Отпора.
Но она медленно подняла руку и положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, что бешено колотилось о рёбра.
— Нет, вы не станете это делать, — тихо, но чётко произнесла. — Потому, что он ваш брат. И потому, что я не хочу.
Он отстранился, и её рука упала. В её глазах он прочитал не страх, и даже не ненависть. А вызов. Чистый, неразбавленный вызов.
Марко застыл. Никто. Никогда. Ни одна женщина не осмеливалась ему отказать.
Ярость вспыхнула в нём ослепительной вспышкой. Он мог бы взять её сейчас. Сломать. Наказать за дерзость.
Но он видел её руку, всё ещё сжатую в кулак у бедра. Видел расширенные зрачки, выдававшие страх, который она так мастерски скрывала. Видел ту самую силу, что сводила его с ума.
Он отступил на шаг.
— Хорошо, — сказал, и его голос снова стал ледяным и ровным. — Играем по твоим правилам. Пока что.
Он развернулся и ушёл, оставив её с бешено бьющимся сердцем стоять посреди комнаты.
Но, закрывая дверь, он поймал её взгляд. В её глазах, помимо страха и вызова, он увидел нечто новое. Он знал, что это был не просто интерес, это было желание.
И это было опаснее всего.
Это было опаснее ненависти. Опаснее страха. Ненависть можно сломать, страх использовать. Интерес, смешанный с желанием, был семенем. Он прорастал в самых неожиданных местах и мог расколоть камень.
Марко медленно шёл по коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом. Он привык к тому, что люди боятся его, что они подчиняются исключительно из страха, а не из любви. И уже давно смирился с этой горькой мыслью. Реальность была беспощадна. Его руки были запятнаны кровью, а душа наполнена тягостным бременем тёмных тайн. Он не мог даже представить, что кто-то, когда-либо сможет принять его таким, какой он есть на самом деле.
Неожиданно к нему пришло осознание, что ему надоело ждать. Чёрт возьми, как же надоело. Надоело смотреть на неё и сатанеть от дикого желания обладать её телом. Он хотел пронзать своей ноющей от возбуждения плотью эту хрупкую нежность. Сминать её, оставлять следы своих пальцев на её бедрах, вгрызаться в её губы, врываться в неё, дать наконец волю желанию, которое снедало все эти бесконечные дни и длинные, как тысячелетия, ночи.
Но останавливало его не совесть. Не правило. Останавливало это едкое, ядовитое желание заполучить не только тело. Он хотел большего. Хотел въесться в её мозги, как червь, заставить её повторять про себя его имя. Хотел, чтобы она смотрела на него не как на монстра или хозяина, а как на единственного мужчину, чьё прикосновение заставляет её тело петь, а разум — молчать.
