Он остановился перед массивной дверью своего кабинета, оперся лбом о прохладное дерево. В груди бушевала буря. Разум, всегда холодный и расчётливый, отказывался работать. Все схемы, все планы рушились перед одним-единственным.
Он толкнул дверь и вошёл в кабинет. Комната, бывшая всегда его крепостью, теперь казалась клеткой. Подошёл к бару, налил виски, но не пил. Просто смотрел на жидкость, в которой отражался его собственный искажённый образ.
Он всегда брал то, что хотел. Силой. Угрозами. Деньгами. Но здесь этот метод не работал. Можно заставить тело подчиниться. Но как заставить душу проявить интерес? Как заставить её захотеть его?
Он поставил бокал. Пить совсем не хотелось, побеждала привычка держать напиток в руке, наслаждаться запахом дорогого напитка.
Значит, игра меняется. Если она проявила интерес, значит, в ней есть что-то, что откликается на его тьму. Что-то, что видит в нём не только палача. Что ж. Он покажет ей и другую сторону. Ту, что может быть столь же соблазнительной, сколь и опасной.
Утро застало Марко в том же кресле, где он провёл большую часть ночи. На столе перед ним стоял нетронутый кофе, остывший в изящной фарфоровой чашке. В Милане было восемь утра. Данте уже в пути. И через час или меньше будет здесь.
Мысль о возвращении брата отзывалась в нём глухим, яростным гулом. Шесть дней он провёл в одном доме с этой девчонкой, и за эти шесть дней что-то внутри него сдвинулось, треснуло. Теперь присутствие Данте ощущалось как вторжение. Нарушение хрупкого, опасного равновесия, что установилось между ним и Софией.
Он встал и подошёл к окну. Его пальцы сжали подоконник. «Нет. Потому что я не хочу». Её слова жгли его изнутри сильнее, чем любое оскорбление. Она не отказывала из-за страха или верности Данте. Она устанавливала свои условия. И чёрт побери, он, Марко Бонетти, был вынужден их принять. Пока что.
— Дон, — голос Лучано прозвучал с порога. — Машина с синьором Данте только что пересекла городскую черту. Они будут здесь через двадцать минут.
Марко не обернулся.
— Хорошо. Распорядись, чтобы София оставалась в своих комнатах. Я встречу брата один.
— Слушаюсь.
Дверь закрылась. Марко остался один со своим отражением в стекле. Лицо главы семьи. Холодное. Бесстрастное. Маска, которую он надевал перед каждым сражением. Данте был сражением. Битвой за влияние и за власть над женщиной, которая не принадлежала ни одному из них по-настоящему.
Рев мотора «Ламборгини» разрезал утреннюю тишину, словно вызов. Марко стоял на верхней ступени парадной лестницы, наблюдая, как машина его брата бесшумно замирает у подъезда.
Данте вышел из машины. Повзрослевший, уставший, но с новым, твёрдым блеском в глазах. Милан закалил его. Довёл до кондиции.
— Брат, — Данте поднялся по ступеням, его улыбка была широкой, но не дотягивала до глаз. Они обменялись быстрым, сильным объятием — ритуал, лишённый тепла. — Справился?
— Всё чисто, — отчеканил Данте. — Контракт подписан. Проблемы улажены. Надеюсь, навсегда.
В его тоне сквозила намёк на что-то большее, но Марко не стал уточнять. Сейчас его интересовало другое.
— Отлично. Ты хорошо поработал.
Они вошли в дом. Данте окинул взглядом вестибюль, словно искал что-то. Или кого-то.
— Где София? — спросил он, не в силах сдержаться.
— В своих апартаментах, — голос Марко был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Чувствует себя прекрасно. Я хорошо заботился о ней.
Данте замер, и в его глазах мелькнула тень.
— Я хочу её видеть.
— Конечно, но пока ещё рано. Увидишь позже. — Марко сделал жест рукой, приглашая пройти в кабинет. — Сначала отчёт. Дело прежде всего. Не хочешь же ты разочаровать меня после такой блестящей работы?
Это был приказ. Замаскированный под предложение. Данте колебался секунду, затем кивнул, следуя за ним. Но его плечи были напряжены.
Марко шёл впереди, чувствуя спиной взгляд брата. Данте вернулся, думая, что привёз победу. Он не понимал, что настоящая война ждала его здесь, дома. И главный трофей был уже не так однозначен.
Он позволит им встретиться. И будет наблюдать. Потому что иногда чтобы завоевать, нужно сначала позволить другому проиграть. А Данте, со всей своей юношеской пылкостью, был идеальным кандидатом на поражение.
Данте вошёл в её гостиную с тем порывистым оживлением, с каким возвращаются из долгого и опасного путешествия. Он пах дорогой кожей, пылью чужих дорог и чем-то чуждым, холодным, возможно, запахом сделки, которую он только что заключил.
— София!
Он протянул к ней руки, и она поднялась с кресла, позволив ему обнять себя. Его объятие было жарким, требовательным, но её тело оставалось гибким и отстранённым, как стебель под ветром.
— Ты в порядке? Скажи, что ты в порядке, — он отстранился, держа её за плечи, его взгляд лихорадочно выискивал малейшие признаки тревоги или несчастья.
— Я в порядке, Данте, — её голос прозвучал ровно, почти мелодично. — Я же говорила тебе по телефону. Всё хорошо.
Он изучал её лицо, и она видела, как в его глазах борются облегчение и недоверие.
— Марко... Он ничего? Он не... беспокоил тебя?
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и прямой. София почувствовала, как по её спине пробежал лёгкий холодок. Она вспомнила визит Марко, его прикосновение к волосам, губы у уха, тот вызов, что она ему бросила.
— Нет, — ответила она, и её взгляд был чистым и спокойным. — Он вёл себя как джентльмен. Как я и говорила. Мы с ним почти не виделись. Только вчера он зашёл сказать, что ты возвращаешься.
Данте выдохнул, напряжение в его плечах на мгновение ослабло. Он провёл рукой по волосам, и она заметила новую жёсткость в его чертах, и усталость вокруг глаз, которую не скрывал даже лёгкий загар. Всего за семь дней Милан изменил его, закалил, придал его прежде более мягкой натуре отточенную, почти опасную грань.
— Хорошо. Потому что, если бы он посмел... — он не договорил, но в его глазах вспыхнула тень, что делала его похожим на брата. Тень Бонетти.
— Всё хорошо, — повторила она мягко, кладя руку ему на ладонь. — Расскажи мне о поездке. Всё прошло удачно?
Он улыбнулся, и его лицо снова стало молодым и знакомым.
— Блестяще. Они пытались торговаться, гнуть свою линию. Но в итоге всё подписали. На наших условиях. Теперь у нас есть эксклюзив на поставки через весь север.
Он говорил о контрактах, о переговорах, о «решённых проблемах». София слушала, кивая, но её мысли были далеко. Она наблюдала за ним, за этой новой уверенностью в нём, и ловила себя на мысли, что сравнивает его с Марко. Данте был как яркий, горячий огонь, он грел, но не мог обжечь. Марко был как тёмная, холодная вода, в ней можно было утонуть, но, если научиться держаться на плаву, она давала невероятную силу.
— ...и мы уедем в Палермо через месяц, максимум два, — закончил Данте, сжимая её руку. — Всё наладится, София. Я обещаю. Мы будем жить в собственном доме.
Эти слова прозвучали как эхо из другой жизни. Жизни, которая казалась ей призрачной и невероятно далёкой. Она улыбнулась ему в ответ, но в глубине души знала, что не будет никакой их жизни в Палермо. Марко ни на шаг не отпустит брата от себя. Она даже не была уверенна, что он отпустит её из своего дома. Возможно, ей придётся какое-то время жить в этой золотой клетке под охраной его солдат. Она вздохнула понимая, что тень Марко Бонетти навсегда легла на их общую историю.
Ужин был сервирован в малой столовой, помещении с тёмным отполированным дубовым столом и тлеющим камином. Атмосфера была формально-дружелюбной, но под ней сквозил лёгкий, почти неосязаемый ток напряжения.
Марко сидел на своём обычном месте во главе стола. Он был безупречен в тёмном костюме, его манерам мог позавидовать любой Британский или Итальянский аристократ. Он расспрашивал Данте о деталях сделки, кивал, делал уместные замечания. И всё это время его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользил по Софии.
Она сидела между хозяином дома и Данте, в платье глубокого кобальтового цвета, которое Марко велел доставить ей из бутика днём. Оно было безупречно скроено и подчёркивало каждую линию её тела, напоминая и ей, и всем присутствующим, чьей милостью она здесь находится.
Данте, окрылённый успехом и вином, был разговорчив и оживлён. Он касался руки Софии, ловил её взгляд, и его глаза сияли обожанием и триумфом. Он был героем, вернувшимся к своей даме сердца.
И София отвечала ему. Она улыбалась его шуткам, кивала его рассказам, и её взгляд, когда он останавливался на Данте, был мягким, почти нежным. Она играла свою роль. Роль счастливой невесты, дождавшейся возвращения своего рыцаря.
Марко наблюдал за этим спектаклем, и внутри него закипала тёмная, едкая субстанция, которую он обнаружил в себе несколькими днями ранее. Это была не просто ревность. Это было нечто более глубокое и ядовитое.
«Я Марко Бонетти, глава Каморров, построивший свою беспощадную империю на лжи, крови и насилии. Моё сердце, покрытое глубокими шрамами предательства и жестокости, навсегда закрыто для любви, и я готов разорвать эту их идиллию своими руками. Потому что не могу смириться с мыслью, что кто-то, даже мой брат-моя кровь, может обладать тем, что тронуло мою окаменевшую душу. Эта девочка стала трещиной в моей броне. Уязвимостью, которую я не могу позволить себе иметь. И единственный способ это исправить — либо уничтожить её, либо сделать своей. А уничтожать… уже не хочется.»
Он незаметно подавил вздох и отвернулся, не было сил смотреть как ворковали голубки. Но уже через несколько секунд вновь скользнув по ним взглядом ощутил укол чего-то чужеродного. Не зависти — это было слишком мелко. Это была смесь горькой тоски, всепоглощающего одиночества и призрачной, дурацкой надежды, которую он считал давно умершей. Как будто в глубине его оледеневшей души ещё теплился крошечный огонёк, и он, к своему ужасу, не мог его задуть.
Он видел, как София смотрит на Данте. В её взгляде не было того огня, того вызова, что она бросила ему, Марко. Была привязанность. Ласка. Возможно, даже терпеливая тлеющая любовь. Но не было истины и не было страсти. Она играла для Данте. А для него, для Марко, в ту ночь в её комнате, она была настоящей.
— София уже рассказала тебе, что много времени проводила в саду, — произнёс Марко, его голос, ровный и бархатный, разрезал лёгкую беседу. — Кажется, ей понравились наши розы.
Данте повернулся к ней, улыбаясь.
— Правда? Я же говорил, что тебе здесь понравится.
София встретила взгляд Марко. В его слегка прищуренных глазах она прочитала напоминание. Напоминание о том, что он наблюдал за ней. Что он знает о её одиноких прогулках. Что он видел её в окно.
— Да, — тихо ответила она. — Они очень красивые. Но колючие.
Уголок губ Марко дрогнул в подобии улыбки.
— Именно такими и должны быть настоящие цветы. Красота без защиты — это приглашение быть сорванными.
Небольшая пауза повисла в воздухе. Данте, уловив лёгкий подтекст, нахмурился.
— Я думаю, ты устал, брат, — сказал Марко, отодвигая бокал с вином. — Поездка была долгой и день сегодня напряжённый. Тебе стоит отдохнуть.
Это был приказ, завуалированный под заботу. Данте хотел было что-то спросить, но встретил холодный, стальной взгляд брата и замолчал. Закон семьи был прост: слово Дона — закон.
— Конечно, — Данте поднялся, помогая подняться и Софии. — Спокойной ночи, Марко.
— Спокойной ночи, брат. София.
Она кивнула ему, избегая прямого взгляда, и вышла из столовой, чувствуя на своей спине тяжёлый, обжигающий взгляд Марко.
Он остался сидеть за столом, один, в свете догорающих свечей. Эхо их смеха, её нежный взгляд, обращённый к Данте, всё это витало в воздухе, смешиваясь с запахом дорогого вина.
«Возможно, Данте, было суждено найти человека, который примет его таким, какой он есть», — думал Марко, сжимая в пальцах хрустальный бокал так, что тот едва не треснул. — Но я?»
Он был испорченным королём в империи зла. Он правил, сидя на троне из костей и лжи. Он приказывал, и ему подчинялись. Он желал и брал. Но впервые в жизни он столкнулся с чем-то, что нельзя было взять силой. С чем-то, что можно было только заслужить. И он не знал, как это сделать.
«Я настолько испорчен, и жесток, что не заслуживаю обрести собственную королеву», — прозвучал в нём окончательный приговор себе.
Но тут же, из самых тёмных глубин его существа, поднялась новая, властная мысль. Мысль, полная эгоизма и той самой испорченности, что определяла его жизнь.
«А если я всё же решу взять? Не потому, что заслужил. А просто потому, что могу. Потому что хочу».
Он откинулся на спинку стула, и его лицо озарилось холодным, решительным светом. Данте думал, что победил, вернувшись с контрактом. Но настоящая битва была не за контракты. Она была здесь, в этих стенах. И её главный приз пока ещё думает, что принадлежит другому.
Марко Бонетти не верил в заслуги. Он верил в силу. И в желание. И сейчас его желание говорило ему громче всяких моральных терзаний. София разожгла в нём огонь, и он не собирался позволить ему угаснуть. Даже если для этого придётся сжечь дотла иллюзию счастья своего собственного брата.
Дверь в ее спальню открылась ближе к полуночи. София не спала. Она сидела у окна, и ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто вошел. Шаги были тяжелее, чем у слуг, и тише, чем у Марко. Это был Данте.
— Марко дал разрешение, — его голос прозвучал хрипло. В нем помимо радости, было усталое напряжение.
Она кивнула, глядя на свое отражение в темном стекле. Разрешение. Как будто она была привилегией, которую нужно заслужить, наградой за хорошо выполненную работу. Он «заработал» ее. Кровью и жестокостью в Милане.
Она слышала, как он снимает пиджак, расстёгивает ремень. Звуки были знакомыми и чужими одновременно.
— София, — он позвал ее, и в его голосе прозвучала мольба, смешанная с требованием.
Она медленно повернулась. Он стоял посреди комнаты, босой, в расстегнутой рубашке. В его глазах горел огонь желания. Он пришел не за нею, а за подтверждением своего права. Права, которое оспаривал его брат.
— Я сделал всё, как он хотел, — сказал Данте, подходя ближе. От него пахло виски и сигаретой. — Теперь ты моя. Только моя и ничья больше. По-настоящему.
Его руки схватили ее, прижали к себе. Его поцелуй был грубым, резким лишенным той робкой нежности, что была в их первый раз. Это был поцелуй собственника, ставящего печать. Она не сопротивлялась. Ее тело обмякло в его объятиях, она отдавалась, но не отвечала. Она была как та роза из сада Марко. Красивая, но колючая внутри, спрятавшая свою сердцевину.
Он срывал с нее шелковую сорочку, купленную Марко, словно сдирал с нее знак брата. Его прикосновения были резкими, почти грубыми, полными спешки и неуверенности. Он вел себя как мальчик, пытающийся играть роль мужчины.
София закрыла глаза. Она плыла по течению, отключив разум и думала не о нем, а о другом. О тяжелом взгляде, скользящем по ней за ужином. О тихом голосе, произносящем: «Красота без защиты — это приглашение быть сорванной». Данте срывал ее сейчас, но делал это с неумелой жадностью, оставляя синяки на ее душе.
Когда он вошел в нее, она издала тихий, сдавленный звук. Не от боли, а от осознания полной своей принадлежности. Она была вещью в этом доме. Игрушкой, на которую претендовали оба брата, подчиняя её своим правилам.
Он толкнул дверь и вошёл в кабинет. Комната, бывшая всегда его крепостью, теперь казалась клеткой. Подошёл к бару, налил виски, но не пил. Просто смотрел на жидкость, в которой отражался его собственный искажённый образ.
Он всегда брал то, что хотел. Силой. Угрозами. Деньгами. Но здесь этот метод не работал. Можно заставить тело подчиниться. Но как заставить душу проявить интерес? Как заставить её захотеть его?
Он поставил бокал. Пить совсем не хотелось, побеждала привычка держать напиток в руке, наслаждаться запахом дорогого напитка.
Значит, игра меняется. Если она проявила интерес, значит, в ней есть что-то, что откликается на его тьму. Что-то, что видит в нём не только палача. Что ж. Он покажет ей и другую сторону. Ту, что может быть столь же соблазнительной, сколь и опасной.
Утро застало Марко в том же кресле, где он провёл большую часть ночи. На столе перед ним стоял нетронутый кофе, остывший в изящной фарфоровой чашке. В Милане было восемь утра. Данте уже в пути. И через час или меньше будет здесь.
Мысль о возвращении брата отзывалась в нём глухим, яростным гулом. Шесть дней он провёл в одном доме с этой девчонкой, и за эти шесть дней что-то внутри него сдвинулось, треснуло. Теперь присутствие Данте ощущалось как вторжение. Нарушение хрупкого, опасного равновесия, что установилось между ним и Софией.
Он встал и подошёл к окну. Его пальцы сжали подоконник. «Нет. Потому что я не хочу». Её слова жгли его изнутри сильнее, чем любое оскорбление. Она не отказывала из-за страха или верности Данте. Она устанавливала свои условия. И чёрт побери, он, Марко Бонетти, был вынужден их принять. Пока что.
— Дон, — голос Лучано прозвучал с порога. — Машина с синьором Данте только что пересекла городскую черту. Они будут здесь через двадцать минут.
Марко не обернулся.
— Хорошо. Распорядись, чтобы София оставалась в своих комнатах. Я встречу брата один.
— Слушаюсь.
Дверь закрылась. Марко остался один со своим отражением в стекле. Лицо главы семьи. Холодное. Бесстрастное. Маска, которую он надевал перед каждым сражением. Данте был сражением. Битвой за влияние и за власть над женщиной, которая не принадлежала ни одному из них по-настоящему.
Рев мотора «Ламборгини» разрезал утреннюю тишину, словно вызов. Марко стоял на верхней ступени парадной лестницы, наблюдая, как машина его брата бесшумно замирает у подъезда.
Данте вышел из машины. Повзрослевший, уставший, но с новым, твёрдым блеском в глазах. Милан закалил его. Довёл до кондиции.
— Брат, — Данте поднялся по ступеням, его улыбка была широкой, но не дотягивала до глаз. Они обменялись быстрым, сильным объятием — ритуал, лишённый тепла. — Справился?
— Всё чисто, — отчеканил Данте. — Контракт подписан. Проблемы улажены. Надеюсь, навсегда.
В его тоне сквозила намёк на что-то большее, но Марко не стал уточнять. Сейчас его интересовало другое.
— Отлично. Ты хорошо поработал.
Они вошли в дом. Данте окинул взглядом вестибюль, словно искал что-то. Или кого-то.
— Где София? — спросил он, не в силах сдержаться.
— В своих апартаментах, — голос Марко был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Чувствует себя прекрасно. Я хорошо заботился о ней.
Данте замер, и в его глазах мелькнула тень.
— Я хочу её видеть.
— Конечно, но пока ещё рано. Увидишь позже. — Марко сделал жест рукой, приглашая пройти в кабинет. — Сначала отчёт. Дело прежде всего. Не хочешь же ты разочаровать меня после такой блестящей работы?
Это был приказ. Замаскированный под предложение. Данте колебался секунду, затем кивнул, следуя за ним. Но его плечи были напряжены.
Марко шёл впереди, чувствуя спиной взгляд брата. Данте вернулся, думая, что привёз победу. Он не понимал, что настоящая война ждала его здесь, дома. И главный трофей был уже не так однозначен.
Он позволит им встретиться. И будет наблюдать. Потому что иногда чтобы завоевать, нужно сначала позволить другому проиграть. А Данте, со всей своей юношеской пылкостью, был идеальным кандидатом на поражение.
Прода от 27.01.2026, 12:46
ГЛАВА 17
Данте вошёл в её гостиную с тем порывистым оживлением, с каким возвращаются из долгого и опасного путешествия. Он пах дорогой кожей, пылью чужих дорог и чем-то чуждым, холодным, возможно, запахом сделки, которую он только что заключил.
— София!
Он протянул к ней руки, и она поднялась с кресла, позволив ему обнять себя. Его объятие было жарким, требовательным, но её тело оставалось гибким и отстранённым, как стебель под ветром.
— Ты в порядке? Скажи, что ты в порядке, — он отстранился, держа её за плечи, его взгляд лихорадочно выискивал малейшие признаки тревоги или несчастья.
— Я в порядке, Данте, — её голос прозвучал ровно, почти мелодично. — Я же говорила тебе по телефону. Всё хорошо.
Он изучал её лицо, и она видела, как в его глазах борются облегчение и недоверие.
— Марко... Он ничего? Он не... беспокоил тебя?
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и прямой. София почувствовала, как по её спине пробежал лёгкий холодок. Она вспомнила визит Марко, его прикосновение к волосам, губы у уха, тот вызов, что она ему бросила.
— Нет, — ответила она, и её взгляд был чистым и спокойным. — Он вёл себя как джентльмен. Как я и говорила. Мы с ним почти не виделись. Только вчера он зашёл сказать, что ты возвращаешься.
Данте выдохнул, напряжение в его плечах на мгновение ослабло. Он провёл рукой по волосам, и она заметила новую жёсткость в его чертах, и усталость вокруг глаз, которую не скрывал даже лёгкий загар. Всего за семь дней Милан изменил его, закалил, придал его прежде более мягкой натуре отточенную, почти опасную грань.
— Хорошо. Потому что, если бы он посмел... — он не договорил, но в его глазах вспыхнула тень, что делала его похожим на брата. Тень Бонетти.
— Всё хорошо, — повторила она мягко, кладя руку ему на ладонь. — Расскажи мне о поездке. Всё прошло удачно?
Он улыбнулся, и его лицо снова стало молодым и знакомым.
— Блестяще. Они пытались торговаться, гнуть свою линию. Но в итоге всё подписали. На наших условиях. Теперь у нас есть эксклюзив на поставки через весь север.
Он говорил о контрактах, о переговорах, о «решённых проблемах». София слушала, кивая, но её мысли были далеко. Она наблюдала за ним, за этой новой уверенностью в нём, и ловила себя на мысли, что сравнивает его с Марко. Данте был как яркий, горячий огонь, он грел, но не мог обжечь. Марко был как тёмная, холодная вода, в ней можно было утонуть, но, если научиться держаться на плаву, она давала невероятную силу.
— ...и мы уедем в Палермо через месяц, максимум два, — закончил Данте, сжимая её руку. — Всё наладится, София. Я обещаю. Мы будем жить в собственном доме.
Эти слова прозвучали как эхо из другой жизни. Жизни, которая казалась ей призрачной и невероятно далёкой. Она улыбнулась ему в ответ, но в глубине души знала, что не будет никакой их жизни в Палермо. Марко ни на шаг не отпустит брата от себя. Она даже не была уверенна, что он отпустит её из своего дома. Возможно, ей придётся какое-то время жить в этой золотой клетке под охраной его солдат. Она вздохнула понимая, что тень Марко Бонетти навсегда легла на их общую историю.
Ужин был сервирован в малой столовой, помещении с тёмным отполированным дубовым столом и тлеющим камином. Атмосфера была формально-дружелюбной, но под ней сквозил лёгкий, почти неосязаемый ток напряжения.
Марко сидел на своём обычном месте во главе стола. Он был безупречен в тёмном костюме, его манерам мог позавидовать любой Британский или Итальянский аристократ. Он расспрашивал Данте о деталях сделки, кивал, делал уместные замечания. И всё это время его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользил по Софии.
Она сидела между хозяином дома и Данте, в платье глубокого кобальтового цвета, которое Марко велел доставить ей из бутика днём. Оно было безупречно скроено и подчёркивало каждую линию её тела, напоминая и ей, и всем присутствующим, чьей милостью она здесь находится.
Данте, окрылённый успехом и вином, был разговорчив и оживлён. Он касался руки Софии, ловил её взгляд, и его глаза сияли обожанием и триумфом. Он был героем, вернувшимся к своей даме сердца.
И София отвечала ему. Она улыбалась его шуткам, кивала его рассказам, и её взгляд, когда он останавливался на Данте, был мягким, почти нежным. Она играла свою роль. Роль счастливой невесты, дождавшейся возвращения своего рыцаря.
Марко наблюдал за этим спектаклем, и внутри него закипала тёмная, едкая субстанция, которую он обнаружил в себе несколькими днями ранее. Это была не просто ревность. Это было нечто более глубокое и ядовитое.
«Я Марко Бонетти, глава Каморров, построивший свою беспощадную империю на лжи, крови и насилии. Моё сердце, покрытое глубокими шрамами предательства и жестокости, навсегда закрыто для любви, и я готов разорвать эту их идиллию своими руками. Потому что не могу смириться с мыслью, что кто-то, даже мой брат-моя кровь, может обладать тем, что тронуло мою окаменевшую душу. Эта девочка стала трещиной в моей броне. Уязвимостью, которую я не могу позволить себе иметь. И единственный способ это исправить — либо уничтожить её, либо сделать своей. А уничтожать… уже не хочется.»
Он незаметно подавил вздох и отвернулся, не было сил смотреть как ворковали голубки. Но уже через несколько секунд вновь скользнув по ним взглядом ощутил укол чего-то чужеродного. Не зависти — это было слишком мелко. Это была смесь горькой тоски, всепоглощающего одиночества и призрачной, дурацкой надежды, которую он считал давно умершей. Как будто в глубине его оледеневшей души ещё теплился крошечный огонёк, и он, к своему ужасу, не мог его задуть.
Он видел, как София смотрит на Данте. В её взгляде не было того огня, того вызова, что она бросила ему, Марко. Была привязанность. Ласка. Возможно, даже терпеливая тлеющая любовь. Но не было истины и не было страсти. Она играла для Данте. А для него, для Марко, в ту ночь в её комнате, она была настоящей.
— София уже рассказала тебе, что много времени проводила в саду, — произнёс Марко, его голос, ровный и бархатный, разрезал лёгкую беседу. — Кажется, ей понравились наши розы.
Данте повернулся к ней, улыбаясь.
— Правда? Я же говорил, что тебе здесь понравится.
София встретила взгляд Марко. В его слегка прищуренных глазах она прочитала напоминание. Напоминание о том, что он наблюдал за ней. Что он знает о её одиноких прогулках. Что он видел её в окно.
— Да, — тихо ответила она. — Они очень красивые. Но колючие.
Уголок губ Марко дрогнул в подобии улыбки.
— Именно такими и должны быть настоящие цветы. Красота без защиты — это приглашение быть сорванными.
Небольшая пауза повисла в воздухе. Данте, уловив лёгкий подтекст, нахмурился.
— Я думаю, ты устал, брат, — сказал Марко, отодвигая бокал с вином. — Поездка была долгой и день сегодня напряжённый. Тебе стоит отдохнуть.
Это был приказ, завуалированный под заботу. Данте хотел было что-то спросить, но встретил холодный, стальной взгляд брата и замолчал. Закон семьи был прост: слово Дона — закон.
— Конечно, — Данте поднялся, помогая подняться и Софии. — Спокойной ночи, Марко.
— Спокойной ночи, брат. София.
Она кивнула ему, избегая прямого взгляда, и вышла из столовой, чувствуя на своей спине тяжёлый, обжигающий взгляд Марко.
Он остался сидеть за столом, один, в свете догорающих свечей. Эхо их смеха, её нежный взгляд, обращённый к Данте, всё это витало в воздухе, смешиваясь с запахом дорогого вина.
«Возможно, Данте, было суждено найти человека, который примет его таким, какой он есть», — думал Марко, сжимая в пальцах хрустальный бокал так, что тот едва не треснул. — Но я?»
Он был испорченным королём в империи зла. Он правил, сидя на троне из костей и лжи. Он приказывал, и ему подчинялись. Он желал и брал. Но впервые в жизни он столкнулся с чем-то, что нельзя было взять силой. С чем-то, что можно было только заслужить. И он не знал, как это сделать.
«Я настолько испорчен, и жесток, что не заслуживаю обрести собственную королеву», — прозвучал в нём окончательный приговор себе.
Но тут же, из самых тёмных глубин его существа, поднялась новая, властная мысль. Мысль, полная эгоизма и той самой испорченности, что определяла его жизнь.
«А если я всё же решу взять? Не потому, что заслужил. А просто потому, что могу. Потому что хочу».
Он откинулся на спинку стула, и его лицо озарилось холодным, решительным светом. Данте думал, что победил, вернувшись с контрактом. Но настоящая битва была не за контракты. Она была здесь, в этих стенах. И её главный приз пока ещё думает, что принадлежит другому.
Марко Бонетти не верил в заслуги. Он верил в силу. И в желание. И сейчас его желание говорило ему громче всяких моральных терзаний. София разожгла в нём огонь, и он не собирался позволить ему угаснуть. Даже если для этого придётся сжечь дотла иллюзию счастья своего собственного брата.
Прода от 28.01.2026, 13:08
ГЛАВА 18
Дверь в ее спальню открылась ближе к полуночи. София не спала. Она сидела у окна, и ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто вошел. Шаги были тяжелее, чем у слуг, и тише, чем у Марко. Это был Данте.
— Марко дал разрешение, — его голос прозвучал хрипло. В нем помимо радости, было усталое напряжение.
Она кивнула, глядя на свое отражение в темном стекле. Разрешение. Как будто она была привилегией, которую нужно заслужить, наградой за хорошо выполненную работу. Он «заработал» ее. Кровью и жестокостью в Милане.
Она слышала, как он снимает пиджак, расстёгивает ремень. Звуки были знакомыми и чужими одновременно.
— София, — он позвал ее, и в его голосе прозвучала мольба, смешанная с требованием.
Она медленно повернулась. Он стоял посреди комнаты, босой, в расстегнутой рубашке. В его глазах горел огонь желания. Он пришел не за нею, а за подтверждением своего права. Права, которое оспаривал его брат.
— Я сделал всё, как он хотел, — сказал Данте, подходя ближе. От него пахло виски и сигаретой. — Теперь ты моя. Только моя и ничья больше. По-настоящему.
Его руки схватили ее, прижали к себе. Его поцелуй был грубым, резким лишенным той робкой нежности, что была в их первый раз. Это был поцелуй собственника, ставящего печать. Она не сопротивлялась. Ее тело обмякло в его объятиях, она отдавалась, но не отвечала. Она была как та роза из сада Марко. Красивая, но колючая внутри, спрятавшая свою сердцевину.
Он срывал с нее шелковую сорочку, купленную Марко, словно сдирал с нее знак брата. Его прикосновения были резкими, почти грубыми, полными спешки и неуверенности. Он вел себя как мальчик, пытающийся играть роль мужчины.
София закрыла глаза. Она плыла по течению, отключив разум и думала не о нем, а о другом. О тяжелом взгляде, скользящем по ней за ужином. О тихом голосе, произносящем: «Красота без защиты — это приглашение быть сорванной». Данте срывал ее сейчас, но делал это с неумелой жадностью, оставляя синяки на ее душе.
Когда он вошел в нее, она издала тихий, сдавленный звук. Не от боли, а от осознания полной своей принадлежности. Она была вещью в этом доме. Игрушкой, на которую претендовали оба брата, подчиняя её своим правилам.
