Он тихо фыркнул, и этот звук почти можно было принять за смех.
Когда они вылили воду, одна из лошадей, стоявших неподалёку, тревожно всхрапнула и мотнула головой. Адонис машинально сделал шаг назад, но Тария уже оказалась рядом с животным, спокойно положив ладонь ему на шею. Лошадь мгновенно притихла.
Адонис посмотрел на неё — на уверенные движения, на спокойствие, с которым она держалась среди чужого двора, среди чужих людей, среди чужой жизни.
И впервые, кажется, увидел не только упрямую девчонку, которую ему навязали в наставницы.
— Завтра будет легче? — спросил он уже тише.
Тария подняла на него глаза.
— Нет.
Потом, после короткой паузы, всё же добавила:
— Но ты начнёшь понимать, зачем это нужно.
Адонис ничего не ответил. Только снова взялся за рукоять ведра и, на этот раз не оглядываясь, пошёл к колодцу.
Тария проводила его взглядом и вдруг с удивлением поняла: в его движениях стало меньше бравады и больше настоящего усилия.
Почти незаметного. Почти незначительного.
Но начало всегда выглядит именно так.
Над двором висел ровный шум замка, а над ним — холодный ветер, в котором всё ещё слышался отголосок степи. Тария сжала в ладони амулет у горла и позволила себе одну короткую, редкую мысль:
Возможно, она действительно сумеет чему-то научить наследника.
И, может быть, себя тоже.
— Глава 7. Грязь, которую не смыть —
К тому времени, как Тария с Адонисом вернулись ко дворцу, тени уже вытянулись вдоль двора — длинные, синие, хищные. В воздухе густо стоял запах дыма, жареного мяса и мокрого камня после дневной сырости. Где-то за стеной ржала лошадь. Где-то на кухне ругались повара.
Адонис выглядел так, будто его переехала телега.
Рубашка прилипла к спине тёмными, влажными лоскутами. Волосы теперь почернели от пота и свисали на лоб тяжёлыми, липкими прядями. На руках проступила грязь — настоящая, въевшаяся в кожу между пальцев, под ногти, в каждую трещинку. На скуле темнела тонкая полоска засохшей земли.
И каждый встречный смотрел на наследника трона слишком долго.
Сначала — стражники у ворот. Двое. Один посмотрел, сразу отвернулся. Второй задержал взгляд — на мгновение дольше, чем позволяли приличия. Наследник трона в грязной рубашке, с тёмными кругами под глазами и трясущимися после работы руками.
Потом — слуга с корзиной. Замер на полпути, попятился словно в испуге.
Потом — группа конюхов у колодца. Перестали мыть руки, уставились открыто. Один не сдержал усмешки — короткой, как удар хлыста.
Адонис замечал каждого. Тария видела это по тому, как напрягались его плечи. Как пальцы сжимались в кулак и разжимались снова. Как желваки ходили под кожей на скулах — ритмично, как маятник, отсчитывающий секунды до взрыва.
Он не нёс себя — он продирался сквозь взгляды, как сквозь колючий кустарник.
Когда они поднялись к широким ступеням главного входа, двери распахнулись, и навстречу им вышла группа придворных дам.
Их смех оборвался почти одновременно.
Сначала смолкла та, что шла первой — высокая блондинка в темно-синем шелку. Потом остальные, спотыкаясь на полуфразе, как будто наткнулись на невидимую стену.
Тария скорее узнала платье, чем её лицо. Пятно от вина было старательно застирано — почти незаметно, если не знать, куда смотреть. Волосы уложены безупречно, ни один завиток не выбивался из сложной причёски. На губах играла легкая улыбка — слишком холодная, слишком отточенная, чтобы быть искренней.
Глаза скользнули по Адонису — по грязи на воротнике, по мокрой облепившей грудь рубашки, по сбившемуся дыханию — и только потом остановились на Тарии. Взгляд пронзительный, словно швейная игла — тот миг, когда женщина понимает, что другая видела её мужчину в более уязвимом состоянии, чем она сама.
— Милорд, — произнесла девушка мягко, растягивая гласные, в обращение звенело бьющееся стекло. — Не ожидала увидеть вас в таком... живописном виде.
За её спиной тихо захихикали. Одна из девушек прикрыла рот веером. Другая опустила глаза — но уголки губ дрожали.
Адонис едва заметно напрягся, как струна перед тем, как лопнуть. Тария увидела, как дернулась мышца у него на челюсти — мелко, часто, как бьётся жилка на виске у раненого зверя.
— Я показывал принцессе, как проходит подготовка солдат на севере, — ответил он ровно. Слишком ровно. Голос звучал так, будто он выдавливал каждое слово сквозь стиснутые зубы. — День выдался насыщенным.
Ложь прозвучала почти убедительно.
Почти.
Если бы не пот на шее. Если бы не то, как он сжал пальцы на ремне через плечо — так сильно, что побелели костяшки.
Тария не вмешалась.
С холодным любопытством охотника, наблюдающего, как загнанный зверь пытается выкрутиться перед хищником помельче — забыв, что его собственные зубы острее.
Светловолосая дама понимающе улыбнулась. Улыбка не дошла до глаз — они остались холодными, как зимнее небо.
— Как предусмотрительно с вашей стороны, милорд.
Она подошла почти вплотную — так, что Тария почувствовала запах её духов: сладких, приторных, цветочных. И, не спрашивая позволения, подняла руку к лицу Адониса — пальцы тонкие, белые, изящные до невозможности — и стряхнула грязь с его щеки.
Задержалась. Кончиками пальцев провела по скуле — чуть дольше, чем нужно, будто проверяя границы.
Адонис не отстранился.
Но Тария заметила, как он замер. Как перестал дышать. Как глаза на миг стали пустыми — будто он на секунду перестал быть здесь, в этом теле, под этим прикосновением.
— Вам стоит беречь себя, — продолжила девушка почти ласково, убирая наконец руку. — Я слышала, у принцессы степей довольно… суровые методы.
Теперь она посмотрела на Тарию. Открыто. Оценивающе. Как смотрят на конкурентку, которую пока не воспринимают всерьёз, но которая занимает слишком много пространства.
Тария медленно склонила голову набок — почти по-кошачьи — говоря спокойно, в собственном неоспоримом праве:
— Моя дисциплина не так уж сложна, если человек способен видеть что-то дальше собственного самолюбия. Уверена, даже вы бы справились.
Улыбка девушки дрогнула. Всего на мгновение.
Она медленно убрала руку от лица Адониса — теперь уже окончательно — и повернулась к Тарии всем корпусом. Внимательнее посмотрела на простую одежду, на мокрые от воды рукава, на ладони с содранной кожей — следы настоящей работы и жизни, где считался каждый день.
— Какое любопытное мнение, — произнесла она, чуть растягивая слова, как будто пробовала их на вкус. — Хотя, признаться, мне никогда не приходилось доказывать собственную ценность тасканием ведер.
За её спиной снова раздался смешок — кто-то не сдержался, прикрыл рот ладошкой, но глаза смеялись.
— Правда? — спросила Тария. — А мне показалось, вы только этим и занимаетесь. Просто ваши «ведра» наполнены не водой, а чужим вниманием.
Тишина ударила сильнее крика.
Она повисла в воздухе тяжёлая, липкая, как патока. Одна из девушек за спиной блондинки резко отвела взгляд — уставилась в землю, как будто искала там спасение. Кто-то неловко кашлянул. Кто-то переступил с ноги на ногу, зашуршав юбками.
Лицо блондинки побледнело.
Сначала — исчез румянец. Потом губы сжались в тонкую нитку. А потом краска вернулась — но уже другая, густая, гневная, заливающая шею и ключицы алыми пятнами.
Она открыла рот для ответа — губы дрогнули, в глазах вспыхнуло что-то острое, ядовитое.
Но не успела.
Адонис вдруг рассмеялся.
Резко. Почти хрипло. Звук вырвался из горла, как будто его стошнило смехом — надрывно.
Он опустил голову, прикрыв рот рукой — будто пытался спрятать этот смех, задавить его, но пальцы дрожали, а плечи тряслись, а уголки губ предательски дрожали.
В этом смехе не было радости. Было облегчение.
— Берегись, Тария. Мало ли, Мелисса ещё припомнит тебе эту обиду, — выдохнул Адонис сквозь смех, стирая большим пальцем выступившую в уголке глаза влагу.
Тария стрельнула в него взглядом.
Всего одно мгновение — но этого хватило. Её серые глаза полыхнули так ясно, будто она произнесла вслух: «С тобой я поговорю позже, лжец».
Адонис перехватил этот взгляд. И его лицо изменилось.
Веселье сошло с него, как вода с воска — не сразу, а толчками, оставляя после себя голую, незащищённую поверхность. Он быстро моргнул, раз — и второй, будто сбрасывал остатки иллюзии. Потом откашлялся — коротко, сухо.
— Нам следует… продолжить путь, — сказал он, неопределённо махнув рукой в сторону коридора.
Лицо Мелиссы исказилось, по нему прошла быстрая, как молния, судорога. Глаза сузились. А потом пришло понимание — холодное, оскорбительное, невыносимое.
Принц отправлял её прочь.
Ради этой — грязной, чужой, не умеющей держать язык за зубами — дикарки.
Её ногти впились в собственную ладонь с такой силой, что на коже остались белые полумесяцы.
— Конечно, — произнесла она голосом, который должен был звучать сладко, но вместо этого звенел, как бьющееся стекло. — Наслаждайтесь своим… наставлением, милорд.
Она сделала реверанс — глубокий, почти карикатурный, с таким изяществом, что оно казалось насмешкой. Шёлк её юбок взметнулся, когда она резко развернулась, увлекая за собой свиту, словно буря — сухие листья.
Тария двинулась вперёд, не дожидаясь Адониса. Резко. Не оглядываясь.
Гнев кипел в ней тяжёлой, горячей волной. Не из-за насмешек Мелиссы — к чужим ядовитым языкам она привыкла ещё в степи. Нет.
Из-за него.
Из-за того, как легко он отступил. Как быстро попытался спрятать правду за никчёмной ложью.
Придворные расступались перед Тарией, как пшеница перед серпом. Шёпот затихал, как пламя, которому не дали воздуха.
За спиной застучали шаги.
Адонис догнал её у подножия лестницы и осторожно коснулся запястья.
— Тария…
Она развернулась так резко, что он почти отшатнулся. Серые глаза полыхнули холодной яростью. Белые пряди в её тёмных волосах вспыхнули в свете факелов, будто полосы молнии.
— Не надо, — прошипела она.
Это слово резануло его, как нож. Адонис медленно убрал руку.
— Ты солгал, — голос Тарии был резким, рубленым, когда она продолжила подниматься по лестнице, не дожидаясь его. — Весь день я, как дура, пыталась донести до тебя, что работать с людьми — это достоинство, а не проказа. Что правитель не становится меньше от того, что работает рядом со своими людьми. И что ты сделал при первой же возможности?
Её голос стал жёстче.
— Ты солгал. Спрятался за красивой сказкой. "Показывал он мне тактику ведения боя", чтоб тебя…
Стражники у стен провожали их напряжёнными взглядами. Ни один не рискнул вмешаться, но все слышали.
— Я не… — начал он и замолчал. Стиснул зубы так сильно, что желваки выступили под кожей. — Я не думал, что это важно, как я это назову.
— Конечно, важно!
Голос Тарии повысился — не до крика, но настолько, что эхо заметалось по каменному коридору, отражаясь от сводов и возвращаясь обратно уже чужим, угрожающим звуком.
Она развернулась к нему лицом так резко, что он едва не врезался в неё. Ещё шаг — и их разделяло бы только дыхание.
— Если ты не можешь даже признать, что прикоснулся к грязи, если тебе приходится прикрываться оправданиями и ложью — что ты будешь делать, когда тебе придётся принимать серьёзные решения, "король" чёртов?
Он провёл рукой по волосам — влажным, спутанным после долгого дня, — и запутался в прядях. Пальцы замерли на затылке, будто он не знал, что с ними делать дальше.
— Я не думал об этом в таком ключе, — признался он. Голос был приглушённым — почти извиняющимся, но в нём всё ещё теплилась искра сопротивления.
— Вот именно, — парировала Тария, и в её тоне не было и капли жалости. Только раздражение. Только холодная, беспощадная правда. Она подошла ближе, и теперь между ними оставалось всего полшага.
— Ты постоянно смотришь на себя глазами других людей. Что скажут придворные. Что подумают женщины. Как ты выглядишь. Как звучишь. Но ни разу не спрашиваешь себя, кем ты вообще являешься без всего этого.
Его лицо медленно ожесточилось.
— Ты считаешь меня пустым?
— Я считаю, что ты просто мальчик, который притворяется мужчиной, — сказала Тария и шагнула ближе.
Теперь их действительно разделяло только дыхание. Её голос упал до шёпота — но такой шёпот страшнее любых воплей, потому что он предназначен только для него одного, и стены здесь не спасут.
— Ты дрожишь от страха перед малейшим вызовом, когда нужно проявить характер и не вести себя как ублюдок. Даже когда тебе нужно было просто сказать одной из своих шлюх, что ты провёл утро за работой, — ты соврал и выдумал историю, лишь бы не упоминать о грязи и сохранить «величественный» вид в её глазах.
Ноздри Адониса раздулись.
Его дыхание стало глубже — частота вдохов сбилась, грудь поднималась и опускалась быстрее, чем требовал подъём по лестнице. А потом его рука метнулась вперёд.
Он резко схватил её за запястье.
Крепко. Не больно — пока что, — но ощутимо. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, обжигая теплом после холодного вечернего воздуха.
— Осторожнее, кочевница, — прорычал он, и его пальцы сжались сильнее — ровно настолько, чтобы подчеркнуть каждое слово. В его глазах читалось что-то тёмное. Не гнев — гнев был бы простым, понятным. Это было сложнее. Это была боль, смешанная с яростью, смешанная со страхом, смешанная с чем-то, чему он сам не мог дать имени. — Ты забываешься.
Тария встретила его взгляд.
Не отвела глаз. Не моргнула. Не сделала шага назад, хотя её запястье уже начало пульсировать от его хватки.
Она стояла, как скала, и смотрела прямо в его потемневшие глаза.
— Это ты тут забываешься, — тихо ответила она. — Мне плевать на твой титул, корону и красивые слова. Мне не плевать на то, что у тебя глаза бегают как у паникующего вора.
Его большой палец почти неосознанно двинулся — и коснулся её запястья там, где под тонкой кожей бился пульс.
Быстро. Слишком быстро.
И он это почувствовал.
Его лицо дрогнуло — на секунду, на одно неуловимое мгновение, — но Тария успела это увидеть.
— Чего именно ты от меня хочешь, Тария? — спросил он. Голос стал хриплым — сорванным, как будто он прокричал всё утро и теперь не мог вернуть прежнее звучание. В этом голосе было что-то, чего он не мог — или не хотел — называть. Что-то уязвимое.
— Я хочу, чтобы мне не приходилось объяснять тебе такие вещи, — прорычала она. — Чтобы ты перестал вести себя как щенок, которого нужно тыкать носом в каждую ошибку. Ты взрослый парень, Адонис. Или возраст дал тебе только право пить и трахаться?
Адонис шумно выдохнул — таким выдохом выпускают воздух после долгого бега, когда лёгкие горят, а ноги больше не держат.
Его хватка на её запястье на мгновение усилилась — до грани, за которой начинается боль, — а потом резко ослабла. Пальцы разжались, но он не убрал руку. Так и держал её ладонь, уже не сжимая, но и не отпуская.
Его зрачки расширились в тусклом свете факелов, заняв почти всю радужку. Глаза потемнели — стали глубокими, как омут, в котором можно утонуть, если не умеешь плавать.
Тария видела, как бьётся пульс у него на шее. Быстро. Неровно. Так бьётся сердце у человека, который стоит на краю и не знает — прыгнуть или отступить.
Воздух между ними наэлектризовался. Чем-то неуловимым. Невидимым, но почти осязаемым. То ли яростью, которая не нашла выхода.
— Не надо, — сказал он низким, грубым голосом.
Его свободная рука поднялась. Пальцы замерли у её плеча — в миллиметре от ткани, не касаясь. Словно он хотел оттолкнуть её, но не мог заставить себя это сделать. Словно он хотел притянуть её ближе, но не смел.
Когда они вылили воду, одна из лошадей, стоявших неподалёку, тревожно всхрапнула и мотнула головой. Адонис машинально сделал шаг назад, но Тария уже оказалась рядом с животным, спокойно положив ладонь ему на шею. Лошадь мгновенно притихла.
Адонис посмотрел на неё — на уверенные движения, на спокойствие, с которым она держалась среди чужого двора, среди чужих людей, среди чужой жизни.
И впервые, кажется, увидел не только упрямую девчонку, которую ему навязали в наставницы.
— Завтра будет легче? — спросил он уже тише.
Тария подняла на него глаза.
— Нет.
Потом, после короткой паузы, всё же добавила:
— Но ты начнёшь понимать, зачем это нужно.
Адонис ничего не ответил. Только снова взялся за рукоять ведра и, на этот раз не оглядываясь, пошёл к колодцу.
Тария проводила его взглядом и вдруг с удивлением поняла: в его движениях стало меньше бравады и больше настоящего усилия.
Почти незаметного. Почти незначительного.
Но начало всегда выглядит именно так.
Над двором висел ровный шум замка, а над ним — холодный ветер, в котором всё ещё слышался отголосок степи. Тария сжала в ладони амулет у горла и позволила себе одну короткую, редкую мысль:
Возможно, она действительно сумеет чему-то научить наследника.
И, может быть, себя тоже.
— Глава 7. Грязь, которую не смыть —
К тому времени, как Тария с Адонисом вернулись ко дворцу, тени уже вытянулись вдоль двора — длинные, синие, хищные. В воздухе густо стоял запах дыма, жареного мяса и мокрого камня после дневной сырости. Где-то за стеной ржала лошадь. Где-то на кухне ругались повара.
Адонис выглядел так, будто его переехала телега.
Рубашка прилипла к спине тёмными, влажными лоскутами. Волосы теперь почернели от пота и свисали на лоб тяжёлыми, липкими прядями. На руках проступила грязь — настоящая, въевшаяся в кожу между пальцев, под ногти, в каждую трещинку. На скуле темнела тонкая полоска засохшей земли.
И каждый встречный смотрел на наследника трона слишком долго.
Сначала — стражники у ворот. Двое. Один посмотрел, сразу отвернулся. Второй задержал взгляд — на мгновение дольше, чем позволяли приличия. Наследник трона в грязной рубашке, с тёмными кругами под глазами и трясущимися после работы руками.
Потом — слуга с корзиной. Замер на полпути, попятился словно в испуге.
Потом — группа конюхов у колодца. Перестали мыть руки, уставились открыто. Один не сдержал усмешки — короткой, как удар хлыста.
Адонис замечал каждого. Тария видела это по тому, как напрягались его плечи. Как пальцы сжимались в кулак и разжимались снова. Как желваки ходили под кожей на скулах — ритмично, как маятник, отсчитывающий секунды до взрыва.
Он не нёс себя — он продирался сквозь взгляды, как сквозь колючий кустарник.
Когда они поднялись к широким ступеням главного входа, двери распахнулись, и навстречу им вышла группа придворных дам.
Их смех оборвался почти одновременно.
Сначала смолкла та, что шла первой — высокая блондинка в темно-синем шелку. Потом остальные, спотыкаясь на полуфразе, как будто наткнулись на невидимую стену.
Тария скорее узнала платье, чем её лицо. Пятно от вина было старательно застирано — почти незаметно, если не знать, куда смотреть. Волосы уложены безупречно, ни один завиток не выбивался из сложной причёски. На губах играла легкая улыбка — слишком холодная, слишком отточенная, чтобы быть искренней.
Глаза скользнули по Адонису — по грязи на воротнике, по мокрой облепившей грудь рубашки, по сбившемуся дыханию — и только потом остановились на Тарии. Взгляд пронзительный, словно швейная игла — тот миг, когда женщина понимает, что другая видела её мужчину в более уязвимом состоянии, чем она сама.
— Милорд, — произнесла девушка мягко, растягивая гласные, в обращение звенело бьющееся стекло. — Не ожидала увидеть вас в таком... живописном виде.
За её спиной тихо захихикали. Одна из девушек прикрыла рот веером. Другая опустила глаза — но уголки губ дрожали.
Адонис едва заметно напрягся, как струна перед тем, как лопнуть. Тария увидела, как дернулась мышца у него на челюсти — мелко, часто, как бьётся жилка на виске у раненого зверя.
— Я показывал принцессе, как проходит подготовка солдат на севере, — ответил он ровно. Слишком ровно. Голос звучал так, будто он выдавливал каждое слово сквозь стиснутые зубы. — День выдался насыщенным.
Ложь прозвучала почти убедительно.
Почти.
Если бы не пот на шее. Если бы не то, как он сжал пальцы на ремне через плечо — так сильно, что побелели костяшки.
Тария не вмешалась.
С холодным любопытством охотника, наблюдающего, как загнанный зверь пытается выкрутиться перед хищником помельче — забыв, что его собственные зубы острее.
Светловолосая дама понимающе улыбнулась. Улыбка не дошла до глаз — они остались холодными, как зимнее небо.
— Как предусмотрительно с вашей стороны, милорд.
Она подошла почти вплотную — так, что Тария почувствовала запах её духов: сладких, приторных, цветочных. И, не спрашивая позволения, подняла руку к лицу Адониса — пальцы тонкие, белые, изящные до невозможности — и стряхнула грязь с его щеки.
Задержалась. Кончиками пальцев провела по скуле — чуть дольше, чем нужно, будто проверяя границы.
Адонис не отстранился.
Но Тария заметила, как он замер. Как перестал дышать. Как глаза на миг стали пустыми — будто он на секунду перестал быть здесь, в этом теле, под этим прикосновением.
— Вам стоит беречь себя, — продолжила девушка почти ласково, убирая наконец руку. — Я слышала, у принцессы степей довольно… суровые методы.
Теперь она посмотрела на Тарию. Открыто. Оценивающе. Как смотрят на конкурентку, которую пока не воспринимают всерьёз, но которая занимает слишком много пространства.
Тария медленно склонила голову набок — почти по-кошачьи — говоря спокойно, в собственном неоспоримом праве:
— Моя дисциплина не так уж сложна, если человек способен видеть что-то дальше собственного самолюбия. Уверена, даже вы бы справились.
Улыбка девушки дрогнула. Всего на мгновение.
Она медленно убрала руку от лица Адониса — теперь уже окончательно — и повернулась к Тарии всем корпусом. Внимательнее посмотрела на простую одежду, на мокрые от воды рукава, на ладони с содранной кожей — следы настоящей работы и жизни, где считался каждый день.
— Какое любопытное мнение, — произнесла она, чуть растягивая слова, как будто пробовала их на вкус. — Хотя, признаться, мне никогда не приходилось доказывать собственную ценность тасканием ведер.
За её спиной снова раздался смешок — кто-то не сдержался, прикрыл рот ладошкой, но глаза смеялись.
— Правда? — спросила Тария. — А мне показалось, вы только этим и занимаетесь. Просто ваши «ведра» наполнены не водой, а чужим вниманием.
Тишина ударила сильнее крика.
Она повисла в воздухе тяжёлая, липкая, как патока. Одна из девушек за спиной блондинки резко отвела взгляд — уставилась в землю, как будто искала там спасение. Кто-то неловко кашлянул. Кто-то переступил с ноги на ногу, зашуршав юбками.
Лицо блондинки побледнело.
Сначала — исчез румянец. Потом губы сжались в тонкую нитку. А потом краска вернулась — но уже другая, густая, гневная, заливающая шею и ключицы алыми пятнами.
Она открыла рот для ответа — губы дрогнули, в глазах вспыхнуло что-то острое, ядовитое.
Но не успела.
Адонис вдруг рассмеялся.
Резко. Почти хрипло. Звук вырвался из горла, как будто его стошнило смехом — надрывно.
Он опустил голову, прикрыв рот рукой — будто пытался спрятать этот смех, задавить его, но пальцы дрожали, а плечи тряслись, а уголки губ предательски дрожали.
В этом смехе не было радости. Было облегчение.
— Берегись, Тария. Мало ли, Мелисса ещё припомнит тебе эту обиду, — выдохнул Адонис сквозь смех, стирая большим пальцем выступившую в уголке глаза влагу.
Тария стрельнула в него взглядом.
Всего одно мгновение — но этого хватило. Её серые глаза полыхнули так ясно, будто она произнесла вслух: «С тобой я поговорю позже, лжец».
Адонис перехватил этот взгляд. И его лицо изменилось.
Веселье сошло с него, как вода с воска — не сразу, а толчками, оставляя после себя голую, незащищённую поверхность. Он быстро моргнул, раз — и второй, будто сбрасывал остатки иллюзии. Потом откашлялся — коротко, сухо.
— Нам следует… продолжить путь, — сказал он, неопределённо махнув рукой в сторону коридора.
Лицо Мелиссы исказилось, по нему прошла быстрая, как молния, судорога. Глаза сузились. А потом пришло понимание — холодное, оскорбительное, невыносимое.
Принц отправлял её прочь.
Ради этой — грязной, чужой, не умеющей держать язык за зубами — дикарки.
Её ногти впились в собственную ладонь с такой силой, что на коже остались белые полумесяцы.
— Конечно, — произнесла она голосом, который должен был звучать сладко, но вместо этого звенел, как бьющееся стекло. — Наслаждайтесь своим… наставлением, милорд.
Она сделала реверанс — глубокий, почти карикатурный, с таким изяществом, что оно казалось насмешкой. Шёлк её юбок взметнулся, когда она резко развернулась, увлекая за собой свиту, словно буря — сухие листья.
Тария двинулась вперёд, не дожидаясь Адониса. Резко. Не оглядываясь.
Гнев кипел в ней тяжёлой, горячей волной. Не из-за насмешек Мелиссы — к чужим ядовитым языкам она привыкла ещё в степи. Нет.
Из-за него.
Из-за того, как легко он отступил. Как быстро попытался спрятать правду за никчёмной ложью.
Придворные расступались перед Тарией, как пшеница перед серпом. Шёпот затихал, как пламя, которому не дали воздуха.
За спиной застучали шаги.
Адонис догнал её у подножия лестницы и осторожно коснулся запястья.
— Тария…
Она развернулась так резко, что он почти отшатнулся. Серые глаза полыхнули холодной яростью. Белые пряди в её тёмных волосах вспыхнули в свете факелов, будто полосы молнии.
— Не надо, — прошипела она.
Это слово резануло его, как нож. Адонис медленно убрал руку.
— Ты солгал, — голос Тарии был резким, рубленым, когда она продолжила подниматься по лестнице, не дожидаясь его. — Весь день я, как дура, пыталась донести до тебя, что работать с людьми — это достоинство, а не проказа. Что правитель не становится меньше от того, что работает рядом со своими людьми. И что ты сделал при первой же возможности?
Её голос стал жёстче.
— Ты солгал. Спрятался за красивой сказкой. "Показывал он мне тактику ведения боя", чтоб тебя…
Стражники у стен провожали их напряжёнными взглядами. Ни один не рискнул вмешаться, но все слышали.
— Я не… — начал он и замолчал. Стиснул зубы так сильно, что желваки выступили под кожей. — Я не думал, что это важно, как я это назову.
— Конечно, важно!
Голос Тарии повысился — не до крика, но настолько, что эхо заметалось по каменному коридору, отражаясь от сводов и возвращаясь обратно уже чужим, угрожающим звуком.
Она развернулась к нему лицом так резко, что он едва не врезался в неё. Ещё шаг — и их разделяло бы только дыхание.
— Если ты не можешь даже признать, что прикоснулся к грязи, если тебе приходится прикрываться оправданиями и ложью — что ты будешь делать, когда тебе придётся принимать серьёзные решения, "король" чёртов?
Он провёл рукой по волосам — влажным, спутанным после долгого дня, — и запутался в прядях. Пальцы замерли на затылке, будто он не знал, что с ними делать дальше.
— Я не думал об этом в таком ключе, — признался он. Голос был приглушённым — почти извиняющимся, но в нём всё ещё теплилась искра сопротивления.
— Вот именно, — парировала Тария, и в её тоне не было и капли жалости. Только раздражение. Только холодная, беспощадная правда. Она подошла ближе, и теперь между ними оставалось всего полшага.
— Ты постоянно смотришь на себя глазами других людей. Что скажут придворные. Что подумают женщины. Как ты выглядишь. Как звучишь. Но ни разу не спрашиваешь себя, кем ты вообще являешься без всего этого.
Его лицо медленно ожесточилось.
— Ты считаешь меня пустым?
— Я считаю, что ты просто мальчик, который притворяется мужчиной, — сказала Тария и шагнула ближе.
Теперь их действительно разделяло только дыхание. Её голос упал до шёпота — но такой шёпот страшнее любых воплей, потому что он предназначен только для него одного, и стены здесь не спасут.
— Ты дрожишь от страха перед малейшим вызовом, когда нужно проявить характер и не вести себя как ублюдок. Даже когда тебе нужно было просто сказать одной из своих шлюх, что ты провёл утро за работой, — ты соврал и выдумал историю, лишь бы не упоминать о грязи и сохранить «величественный» вид в её глазах.
Ноздри Адониса раздулись.
Его дыхание стало глубже — частота вдохов сбилась, грудь поднималась и опускалась быстрее, чем требовал подъём по лестнице. А потом его рука метнулась вперёд.
Он резко схватил её за запястье.
Крепко. Не больно — пока что, — но ощутимо. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, обжигая теплом после холодного вечернего воздуха.
— Осторожнее, кочевница, — прорычал он, и его пальцы сжались сильнее — ровно настолько, чтобы подчеркнуть каждое слово. В его глазах читалось что-то тёмное. Не гнев — гнев был бы простым, понятным. Это было сложнее. Это была боль, смешанная с яростью, смешанная со страхом, смешанная с чем-то, чему он сам не мог дать имени. — Ты забываешься.
Тария встретила его взгляд.
Не отвела глаз. Не моргнула. Не сделала шага назад, хотя её запястье уже начало пульсировать от его хватки.
Она стояла, как скала, и смотрела прямо в его потемневшие глаза.
— Это ты тут забываешься, — тихо ответила она. — Мне плевать на твой титул, корону и красивые слова. Мне не плевать на то, что у тебя глаза бегают как у паникующего вора.
Его большой палец почти неосознанно двинулся — и коснулся её запястья там, где под тонкой кожей бился пульс.
Быстро. Слишком быстро.
И он это почувствовал.
Его лицо дрогнуло — на секунду, на одно неуловимое мгновение, — но Тария успела это увидеть.
— Чего именно ты от меня хочешь, Тария? — спросил он. Голос стал хриплым — сорванным, как будто он прокричал всё утро и теперь не мог вернуть прежнее звучание. В этом голосе было что-то, чего он не мог — или не хотел — называть. Что-то уязвимое.
— Я хочу, чтобы мне не приходилось объяснять тебе такие вещи, — прорычала она. — Чтобы ты перестал вести себя как щенок, которого нужно тыкать носом в каждую ошибку. Ты взрослый парень, Адонис. Или возраст дал тебе только право пить и трахаться?
Адонис шумно выдохнул — таким выдохом выпускают воздух после долгого бега, когда лёгкие горят, а ноги больше не держат.
Его хватка на её запястье на мгновение усилилась — до грани, за которой начинается боль, — а потом резко ослабла. Пальцы разжались, но он не убрал руку. Так и держал её ладонь, уже не сжимая, но и не отпуская.
Его зрачки расширились в тусклом свете факелов, заняв почти всю радужку. Глаза потемнели — стали глубокими, как омут, в котором можно утонуть, если не умеешь плавать.
Тария видела, как бьётся пульс у него на шее. Быстро. Неровно. Так бьётся сердце у человека, который стоит на краю и не знает — прыгнуть или отступить.
Воздух между ними наэлектризовался. Чем-то неуловимым. Невидимым, но почти осязаемым. То ли яростью, которая не нашла выхода.
— Не надо, — сказал он низким, грубым голосом.
Его свободная рука поднялась. Пальцы замерли у её плеча — в миллиметре от ткани, не касаясь. Словно он хотел оттолкнуть её, но не мог заставить себя это сделать. Словно он хотел притянуть её ближе, но не смел.
