— Совсем ещё ребёнок.
Он шагнул ближе.
Не угрожая, но и не оставляя пространства для иллюзий.
— В твоих интересах, чтобы этот ребёнок однажды взошёл на престол.
Тария прижалась плечом к тёплой шее Кизил, словно черпая у неё силы.
— Значит, — медленно произнесла она резче чем привыкла, прищурившись, — кроме того, чтобы учить твоего последыша «дисциплине», мне предстоит нянчить ещё и больного сироту?
В воздухе будто что-то оборвалось.
Улыбка исчезла с лица Теодориха так быстро, будто её никогда и не было.
Воздух вокруг словно остыл.
Даже Аргос беспокойно ударил копытом.
Лорд-командор шагнул к Тарии так резко, что она не успела отстраниться.
Его пальцы жёстко сжали её челюсть.
— Не смей, — прорычал он тихо, — называть моего племянника сиротой.
Голос его больше не был спокойным.
В нём впервые за всё время прозвучала настоящая ярость.
— И не говори о моём сыне так, будто он пустое место, — продолжил он уже тише.
Хватка чуть ослабла. Но не исчезла. Большой палец скользнул по её щеке почти осторожно — и от этого контраста становилось только хуже. В его бледных глазах бушевал гнев человека, который слишком многое потерял.
Тария тут же оттолкнула его руку.
— Прекратите меня хватать!
Она отступила на шаг, тяжело дыша. На щеке уже проступало красное пятно от его пальцев, но голос её всё ещё звучал ровно, несмотря на дрожащие руки.
— Я не пленница и не заключённая.
Теодорих медленно ухмыльнулся. На этот раз улыбка действительно напоминала оскал старого волка.
— Уже думаешь о побеге? — негромко спросил он.
Тария почувствовала, как по спине пробежал холод. Он сделал ещё шаг.
— Судя по всему, слову такой дикарки доверять нельзя.
Теперь его голос звучал почти лениво. Но опасность в нём стала только явственнее. Он наклонился ближе, и Тария почувствовала его дыхание у самого уха.
— Ветер всё ещё будет ждать тебя через год, — тихо произнёс Теодорих. — Но если ты попытаешься сбежать…
Его рука снова сомкнулась на её запястье. Холод металла перчатки обжёг кожу.
— Я найду тебя.
Пауза.
— И тогда ты пожалеешь, что заставила меня охотиться.
Что-то внутри Тарии вспыхнуло. Она резко выдернула руку из его хватки и толкнула его ладонь прочь. Несколько чужеземных солдат дёрнулись вперёд. Но Тария уже не могла остановиться. Она вскинула голову и встретила взгляд Теодориха с такой яростью, что даже ветер будто замер.
— Я не дикарка, — каждое слово прозвучало чётко и твёрдо, — Я кочевница!
Она шагнула ближе.
— И мы понимаем, что такое долг и честь. Гораздо лучше, чем ваши изнеженные дворяне, которые прячутся за чужими мечами и золотыми стенами!
Тишина стала оглушительной. Несколько долгих мгновений Теодорих просто смотрел на Тарию.
В его бледных глазах ещё тлел гнев, но теперь к нему примешивалось нечто иное — холодное, настороженное уважение. Словно перед ним стояла не упрямая степная девушка, а противник, которого наконец стоило воспринимать всерьёз.
Затем уголок его рта едва заметно дрогнул.
— Хорошо, — произнёс он тихо.
Он отступил на шаг, оправил перчатку и уже обычным, ровным голосом добавил:
— По крайней мере, ты не боишься говорить правду в лицо. Возможно, именно этого моему дому и не хватает.
Больше он ничего не сказал. Развернувшись, Теодорих направился к своим людям. Те расступились перед ним без единого слова и двинулись следом, так слаженно, будто были продолжением его собственной воли. Только когда он отошёл достаточно далеко, Тария позволила себе выдохнуть. Напряжение, державшее её тело натянутым, как тетива, постепенно ослабло. Она подняла руку и осторожно коснулась щеки там, где ещё ощущался след его пальцев.
Кизил тихо всхрапнула и ткнулась мордой ей в плечо. Тария уткнулась лбом в тёплую шею кобылы, зарываясь пальцами в густую гриву. Знакомый запах пыли, пота и степных трав немного успокоил её.
— Тише, сестрица, — прошептала она.
Кобыла переступила ближе и прижалась к ней всем телом, словно стараясь заслонить от всего чужого мира.
Тария закрыла глаза.
За спиной раздавались голоса королевских солдат, звон металла, стук кольев и короткие команды. На краю поляны росли чужие шатры — строгие, тяжёлые, совсем не похожие на лёгкие карассайские юрты.
— Они думают, что могут приручить нас, — тихо сказала она, проводя ладонью по шее Кизил. — Что мной можно распоряжаться, как вещью.
Кобыла шевельнула ушами, внимательно слушая её, как всегда. Тария выпрямилась и посмотрела туда, где в сумерках темнел лагерь Теодориха.
— Но ветер не удержать в клетке.
Она глубоко вдохнула.
— И ни года, ни целой жизни не хватит, чтобы заставить меня забыть, кто я.
В этот момент из тени бесшумно вышла мать. В руках она держала небольшую кожаную сумку. От неё исходил знакомый запах сушёных трав и масел.
— Я принесла тебе то, что может пригодиться в дороге, — сказала она тихо. — И ещё кое-что.
Её голос дрогнул. Из маленького мешочка на поясе она достала тонкий кожаный шнурок с резным костяным амулетом.
— Это принадлежало твоей бабушке, — прошептала мать, надевая его Тарии на шею. — Она носила его, когда одна пересекла горы во время раннего снегопада.
Холодная кость коснулась кожи. Мать задержала ладонь у неё на груди, поверх амулета. Её пальцы слегка дрожали, когда она мягко коснулась ладонью щеки Тарии.
— Даже если тебе покажется, что ветер умолк… он всё равно будет помнить дорогу к дому.
Тария накрыла её руку своей и прижала к щеке.
— Спасибо, мама.
Она поцеловала её ладонь, пахнущую дымом, травами и всем её детством.
— Я вернусь.
Мать печально улыбнулась и большим пальцем смахнула слезу с её ресниц.
— Не давай обещаний, которых не можешь сдержать.
Она обняла дочь ещё раз — крепко, но уже без отчаянной попытки удержать.
А затем, собрав всю свою волю, медленно отпустила.
Сжимая в ладони костяной амулет, Тария глубоко вдохнула и повела Кизил к лагерю чужеземцев.
Каждый шаг давался ей с усилием.
Она чувствовала себя молодой ланью, вынужденной войти в логово волков. Но спина её оставалась прямой, подбородок — высоко поднятым, а шаг — ровным и уверенным, как и подобало дочери Арана.
При её появлении разговоры у костров заметно стихли.
Солдаты лорда-командора провожали её откровенно любопытными взглядами. Молодые воины перешёптывались, украдкой рассматривая длинные тёмные волосы, украшенные перьями и бусинами, и степную кобылу, неотступно следовавшую рядом.
Один из ветеранов с обветренным лицом и глубоким шрамом, пересекавшим переносицу, смотрит на неё с чем-то вроде уважения. Он указывает на место у одного из больших костров, где для неё расстелена подстилка и разложены припасы.
— На ночь, — говорит он с сильным акцентом, его голос звучит грубо, как скрежет гравия. — Лорд-командор велел держать тебя отдельно от солдат. Это его слова, а не мои.
Тария кивает, принимая его предложение без лишних слов. Мужчина собирается уйти, но останавливается и оглядывается через плечо.
— Будь осторожна сегодня. Некоторые из молодых... Они никогда раньше не видели таких женщин, как ты.
Предупреждение ветерана повисает в воздухе, когда он уходит, оставляя Тарию в компании лишь шороха ткани палатки и тихого гула чужих голосов. Пламя бросает мерцающие отблески на лица мужчин. Некоторые перешептываются, указывая на неё и на Кизил, которая стоит рядом, словно оберегая хозяйку.
Солдаты старались делать вид, что заняты своими делами, но то и дело поглядывали в её сторону. Тария провела пальцами по амулету на шее и заставила себя дышать ровнее.
Она не покажет страх. Никому.
Лагерь королевских воинов был совсем не похож на стоянку Карассаи. Никаких цветных тканей и свободно разбросанных юрт. Всё здесь выглядело строгим, тяжёлым и упорядоченным: одинаковые палатки, ровные ряды костров, оружие, сложенное с почти пугающей аккуратностью.
Даже запах был другим. Дым. Кожа. Металл. Крепкое вино.
Через некоторое время к костру приблизились трое молодых воинов. Один из них — жилистый парень со шрамом на щеке — держал в руке флягу.
— Выпей, — предложил он, протягивая её. Его акцент сильнее, чем у ветерана, а речь грубовата. — Ночи здесь холодные.
Тария долго смотрит на него, прежде чем осторожно взять флягу. Сначала осторожно принюхалась. Аромат сложный — жженый сахар, специи и алкоголь, — но в нем нет металлического привкуса, который мог бы указывать на яд. Только после этого сделала маленький глоток. Горло приятно обожгло теплом. Парень наблюдал за ней с нескрываемым интересом.
— Крепкое, — заметила Тария, возвращая флягу.
Тот ухмыльнулся.
— Как карассаи, — говорит он, делая глоток. — Не то, что эти мягкотелые городские дамочки.
Его спутники тихо засмеялись, но уже без прежней наглости. Похоже, тот факт, что степная девушка не закашлялась после первого же глотка, неожиданно заслужил их уважение. Парень присел у костра чуть ближе.
— Как тебя зовут?
— Тария. Наследница Борея.
Он моргнул.
— Борей… Северный ветер?
Тария кивнула.
Воин присвистнул и что-то коротко бросил своим друзьям на родном языке. Те переглянулись с заметным удивлением.
— Подходит, — сказал он наконец. — Ветер, который приходит перед самыми лютыми морозами.
Он снова протянул ей флягу.
— Я Эрик. А эти идиоты зовут меня Медвежонком.
— Потому что рычишь чаще, чем думаешь, — хмыкнул один из его товарищей.
Эрик беззлобно пихнул его локтем, не сводя взгляда с Тарии. Теперь в этом взгляде было уже меньше праздного любопытства. И больше осторожного восхищения.
Тария сделала ещё один глоток вина и подняла глаза на чужой лагерь.
Чужие запахи. Чужие звуки. Чужие лица. Чужое всё. Кроме одного.
И всё же, прислушавшись, Тария различила то, что невозможно было сделать чужим.
Ровное дыхание Кизил у неё за спиной. Треск огня.
Тяжёлый стук человеческих сердец. Сердце Эрика. Сердца его товарищей. Её собственное сердце.
Все они бились в одном и том же ритме.
Так же, как бились сердца карассаи у вечерних костров. Так же, как билось сердце её матери, когда она обнимала дочь. Так же, как билось сердце Теодориха, когда он говорил о сыне и племяннике.
На одно короткое мгновение граница между «своими» и «чужими» показалась не такой непреодолимой.
Тария крепче сжала в ладони амулет бабушки и посмотрела в сторону тёмной степи, где за горизонтом оставался её дом.
Год и один день.
Она не знала, что ждёт её впереди.
Не знала, кем вернётся.
Но впервые за этот бесконечный день тревога немного отступила.
Потому что, где бы ни оказался человек, ветер всё равно остаётся ветром.
А сердца, если прислушаться, бьются одинаково.
— Глава 4. Переправа —
Утро застало их уже в седле.
Над степью ещё стлался холодный предрассветный туман, а в воздухе смешивались запахи влажной земли, конского пота и угасающих костров. Карассайский лагерь оставался позади — всё дальше, с каждым ударом копыт.
Тария не оборачивалась.
Она закрыла глаза, стараясь сохранить в памяти последнее, что увидела перед отъездом: родительскую юрту в центре стойбища, красные молитвенные ленты, трепещущие на ветру, маленькую фигурку Кешина, бегущего рядом с конём отца, и мать, неподвижную, как изваяние, с руками, сложенными у груди.
Этот образ должен был остаться с ней на весь грядущий год.
Впереди ехал Теодорих. Его широкая спина была прямой, словно он и во сне не позволял себе расслабиться. Аргос шёл под ним ровным, уверенным шагом.
Тария открыла глаза только тогда, когда степь начала меняться.
Сначала трава стала ниже, жёстче. Потом на горизонте появились деревья — редкие, непривычно высокие. А вскоре земля впереди поднялась тёмной стеной леса.
Рядом с ней ехал Эрик. Некоторое время он молчал, но любопытство всё же взяло верх.
— Твои люди не выглядели так, будто кого-то теряют, — сказал он. — Никто не плакал.
Тария не сразу ответила.
— Мы не задерживаемся на одном месте надолго, чтобы не привязываться к нему. Предки наказывали делать так же и по отношению к людям, —объясняет Тария, глядя вперёд. — Кроме того, что они должны делать? Плакать? Это… Лишь ещё одно испытание. Если я вернусь, значит окажусь достойной. Если нет — значит не была готова пройти Путь Предков.
Эрик покосился на неё.
— И ты правда в это веришь?
Тария сжала поводья чуть крепче. На пальцах ей всё ещё чудилось тепло слёз Кешина.
— Горе заставляет оглядываться назад, — сказала она чуть сдавленным голосом. — А всадник, который слишком часто смотрит через плечо, рано или поздно падает.
Эрик негромко присвистнул.
— Боги… Ты и вправду говоришь как будущий вождь.
— Эрик.
Голос Теодориха прозвучал спереди спокойно, но так, что юноша мгновенно выпрямился и напряг плечи, сжав губы.
— Оставь девочку в покое.
— Да, милорд.
Эрик виновато улыбнулся Тарии и отстал на несколько шагов.
Оставшись в тишине, она впервые позволила себе внимательно осмотреть окружающий мир. Лес оказался совсем не таким, каким она его представляла. В степи ветер был свободным и видимым — он бежал по травам серебристыми волнами. Здесь же он шептал где-то высоко над головой, скрытый под густым зелёным сводом. Деревья стояли так тесно, словно подпирали друг друга. Их стволы были толстыми, покрытыми мхом и тёмной влажной корой. Под копытами вместо сухой земли лежали корни, листья и мягкая прелая подстилка. Воздух пах водой, древесной смолой и чем-то древним.
Кизил настороженно прядала ушами, осторожно переступая через упавшие ветви. Каждый новый звук — треск беличьих когтей, крик невидимой птицы, шелест листьев — заставлял её вздрагивать.
Тария невольно чувствовала то же самое. В лесу не было горизонта. Не было бескрайнего неба. Только узкая тропа, исчезающая между деревьями. Она впервые поняла, что такое оказаться в мире, где нельзя увидеть, куда ведёт дорога.
К полудню шум воды стал слышен раньше, чем показалась сама река. Глухой, непрерывный рокот, от которого Кизил тревожно вскинула голову. Колонна остановилась на краю долины. Внизу бурлил широкий поток, мутный после весенних дождей. Вода несла ветви и вырванные с корнем деревья, с силой ударяя их о камни.
Тария почувствовала, как Кизил напряглась под ней.
Она наклонилась и прижалась лбом к её шее.
— Мы справимся вместе, сестрица, — прошептала она.
Кобыла тяжело выдохнула, и её тёплое дыхание коснулось руки Тарии.
Впереди Теодорих спешился и коротко переговорил с офицером, оценивая течение. Его жесты были скупыми и точными, как всегда. Наконец он повернулся к отряду.
— У брода тропа сужается, течение сильное, — произнёс он так, чтобы слышали все.
Его светлый взгляд скользнул по строю и остановился на Тарии.
— Ты первая.
Остальные всадники заметно притихли, когда Теодорих приказал Тарии идти первой. Никто не возразил, но она чувствовала на себе десятки взглядов. Они видели, как дочь вождя несётся по степи и скалам, будто рождённая в седле. Но одно дело — открытая равнина, где ветер помогает всаднику, и совсем другое — живая вода, которая не знает ни чести, ни жалости.
Тария медленно повела Кизил вниз по каменистому склону.
С каждым шагом рокот реки становился громче, пока не заглушил все остальные звуки. Воздух здесь был холоднее, насыщенный влагой и запахом взбаламученной земли.
Под ней Кизил дрожала всем телом. Её ноздри раздувались, уши были прижаты, а мышцы под тёмной шерстью напряглись так сильно, что казались каменными.
Он шагнул ближе.
Не угрожая, но и не оставляя пространства для иллюзий.
— В твоих интересах, чтобы этот ребёнок однажды взошёл на престол.
Тария прижалась плечом к тёплой шее Кизил, словно черпая у неё силы.
— Значит, — медленно произнесла она резче чем привыкла, прищурившись, — кроме того, чтобы учить твоего последыша «дисциплине», мне предстоит нянчить ещё и больного сироту?
В воздухе будто что-то оборвалось.
Улыбка исчезла с лица Теодориха так быстро, будто её никогда и не было.
Воздух вокруг словно остыл.
Даже Аргос беспокойно ударил копытом.
Лорд-командор шагнул к Тарии так резко, что она не успела отстраниться.
Его пальцы жёстко сжали её челюсть.
— Не смей, — прорычал он тихо, — называть моего племянника сиротой.
Голос его больше не был спокойным.
В нём впервые за всё время прозвучала настоящая ярость.
— И не говори о моём сыне так, будто он пустое место, — продолжил он уже тише.
Хватка чуть ослабла. Но не исчезла. Большой палец скользнул по её щеке почти осторожно — и от этого контраста становилось только хуже. В его бледных глазах бушевал гнев человека, который слишком многое потерял.
Тария тут же оттолкнула его руку.
— Прекратите меня хватать!
Она отступила на шаг, тяжело дыша. На щеке уже проступало красное пятно от его пальцев, но голос её всё ещё звучал ровно, несмотря на дрожащие руки.
— Я не пленница и не заключённая.
Теодорих медленно ухмыльнулся. На этот раз улыбка действительно напоминала оскал старого волка.
— Уже думаешь о побеге? — негромко спросил он.
Тария почувствовала, как по спине пробежал холод. Он сделал ещё шаг.
— Судя по всему, слову такой дикарки доверять нельзя.
Теперь его голос звучал почти лениво. Но опасность в нём стала только явственнее. Он наклонился ближе, и Тария почувствовала его дыхание у самого уха.
— Ветер всё ещё будет ждать тебя через год, — тихо произнёс Теодорих. — Но если ты попытаешься сбежать…
Его рука снова сомкнулась на её запястье. Холод металла перчатки обжёг кожу.
— Я найду тебя.
Пауза.
— И тогда ты пожалеешь, что заставила меня охотиться.
Что-то внутри Тарии вспыхнуло. Она резко выдернула руку из его хватки и толкнула его ладонь прочь. Несколько чужеземных солдат дёрнулись вперёд. Но Тария уже не могла остановиться. Она вскинула голову и встретила взгляд Теодориха с такой яростью, что даже ветер будто замер.
— Я не дикарка, — каждое слово прозвучало чётко и твёрдо, — Я кочевница!
Она шагнула ближе.
— И мы понимаем, что такое долг и честь. Гораздо лучше, чем ваши изнеженные дворяне, которые прячутся за чужими мечами и золотыми стенами!
Тишина стала оглушительной. Несколько долгих мгновений Теодорих просто смотрел на Тарию.
В его бледных глазах ещё тлел гнев, но теперь к нему примешивалось нечто иное — холодное, настороженное уважение. Словно перед ним стояла не упрямая степная девушка, а противник, которого наконец стоило воспринимать всерьёз.
Затем уголок его рта едва заметно дрогнул.
— Хорошо, — произнёс он тихо.
Он отступил на шаг, оправил перчатку и уже обычным, ровным голосом добавил:
— По крайней мере, ты не боишься говорить правду в лицо. Возможно, именно этого моему дому и не хватает.
Больше он ничего не сказал. Развернувшись, Теодорих направился к своим людям. Те расступились перед ним без единого слова и двинулись следом, так слаженно, будто были продолжением его собственной воли. Только когда он отошёл достаточно далеко, Тария позволила себе выдохнуть. Напряжение, державшее её тело натянутым, как тетива, постепенно ослабло. Она подняла руку и осторожно коснулась щеки там, где ещё ощущался след его пальцев.
Кизил тихо всхрапнула и ткнулась мордой ей в плечо. Тария уткнулась лбом в тёплую шею кобылы, зарываясь пальцами в густую гриву. Знакомый запах пыли, пота и степных трав немного успокоил её.
— Тише, сестрица, — прошептала она.
Кобыла переступила ближе и прижалась к ней всем телом, словно стараясь заслонить от всего чужого мира.
Тария закрыла глаза.
За спиной раздавались голоса королевских солдат, звон металла, стук кольев и короткие команды. На краю поляны росли чужие шатры — строгие, тяжёлые, совсем не похожие на лёгкие карассайские юрты.
— Они думают, что могут приручить нас, — тихо сказала она, проводя ладонью по шее Кизил. — Что мной можно распоряжаться, как вещью.
Кобыла шевельнула ушами, внимательно слушая её, как всегда. Тария выпрямилась и посмотрела туда, где в сумерках темнел лагерь Теодориха.
— Но ветер не удержать в клетке.
Она глубоко вдохнула.
— И ни года, ни целой жизни не хватит, чтобы заставить меня забыть, кто я.
В этот момент из тени бесшумно вышла мать. В руках она держала небольшую кожаную сумку. От неё исходил знакомый запах сушёных трав и масел.
— Я принесла тебе то, что может пригодиться в дороге, — сказала она тихо. — И ещё кое-что.
Её голос дрогнул. Из маленького мешочка на поясе она достала тонкий кожаный шнурок с резным костяным амулетом.
— Это принадлежало твоей бабушке, — прошептала мать, надевая его Тарии на шею. — Она носила его, когда одна пересекла горы во время раннего снегопада.
Холодная кость коснулась кожи. Мать задержала ладонь у неё на груди, поверх амулета. Её пальцы слегка дрожали, когда она мягко коснулась ладонью щеки Тарии.
— Даже если тебе покажется, что ветер умолк… он всё равно будет помнить дорогу к дому.
Тария накрыла её руку своей и прижала к щеке.
— Спасибо, мама.
Она поцеловала её ладонь, пахнущую дымом, травами и всем её детством.
— Я вернусь.
Мать печально улыбнулась и большим пальцем смахнула слезу с её ресниц.
— Не давай обещаний, которых не можешь сдержать.
Она обняла дочь ещё раз — крепко, но уже без отчаянной попытки удержать.
А затем, собрав всю свою волю, медленно отпустила.
Сжимая в ладони костяной амулет, Тария глубоко вдохнула и повела Кизил к лагерю чужеземцев.
Каждый шаг давался ей с усилием.
Она чувствовала себя молодой ланью, вынужденной войти в логово волков. Но спина её оставалась прямой, подбородок — высоко поднятым, а шаг — ровным и уверенным, как и подобало дочери Арана.
При её появлении разговоры у костров заметно стихли.
Солдаты лорда-командора провожали её откровенно любопытными взглядами. Молодые воины перешёптывались, украдкой рассматривая длинные тёмные волосы, украшенные перьями и бусинами, и степную кобылу, неотступно следовавшую рядом.
Один из ветеранов с обветренным лицом и глубоким шрамом, пересекавшим переносицу, смотрит на неё с чем-то вроде уважения. Он указывает на место у одного из больших костров, где для неё расстелена подстилка и разложены припасы.
— На ночь, — говорит он с сильным акцентом, его голос звучит грубо, как скрежет гравия. — Лорд-командор велел держать тебя отдельно от солдат. Это его слова, а не мои.
Тария кивает, принимая его предложение без лишних слов. Мужчина собирается уйти, но останавливается и оглядывается через плечо.
— Будь осторожна сегодня. Некоторые из молодых... Они никогда раньше не видели таких женщин, как ты.
Предупреждение ветерана повисает в воздухе, когда он уходит, оставляя Тарию в компании лишь шороха ткани палатки и тихого гула чужих голосов. Пламя бросает мерцающие отблески на лица мужчин. Некоторые перешептываются, указывая на неё и на Кизил, которая стоит рядом, словно оберегая хозяйку.
Солдаты старались делать вид, что заняты своими делами, но то и дело поглядывали в её сторону. Тария провела пальцами по амулету на шее и заставила себя дышать ровнее.
Она не покажет страх. Никому.
Лагерь королевских воинов был совсем не похож на стоянку Карассаи. Никаких цветных тканей и свободно разбросанных юрт. Всё здесь выглядело строгим, тяжёлым и упорядоченным: одинаковые палатки, ровные ряды костров, оружие, сложенное с почти пугающей аккуратностью.
Даже запах был другим. Дым. Кожа. Металл. Крепкое вино.
Через некоторое время к костру приблизились трое молодых воинов. Один из них — жилистый парень со шрамом на щеке — держал в руке флягу.
— Выпей, — предложил он, протягивая её. Его акцент сильнее, чем у ветерана, а речь грубовата. — Ночи здесь холодные.
Тария долго смотрит на него, прежде чем осторожно взять флягу. Сначала осторожно принюхалась. Аромат сложный — жженый сахар, специи и алкоголь, — но в нем нет металлического привкуса, который мог бы указывать на яд. Только после этого сделала маленький глоток. Горло приятно обожгло теплом. Парень наблюдал за ней с нескрываемым интересом.
— Крепкое, — заметила Тария, возвращая флягу.
Тот ухмыльнулся.
— Как карассаи, — говорит он, делая глоток. — Не то, что эти мягкотелые городские дамочки.
Его спутники тихо засмеялись, но уже без прежней наглости. Похоже, тот факт, что степная девушка не закашлялась после первого же глотка, неожиданно заслужил их уважение. Парень присел у костра чуть ближе.
— Как тебя зовут?
— Тария. Наследница Борея.
Он моргнул.
— Борей… Северный ветер?
Тария кивнула.
Воин присвистнул и что-то коротко бросил своим друзьям на родном языке. Те переглянулись с заметным удивлением.
— Подходит, — сказал он наконец. — Ветер, который приходит перед самыми лютыми морозами.
Он снова протянул ей флягу.
— Я Эрик. А эти идиоты зовут меня Медвежонком.
— Потому что рычишь чаще, чем думаешь, — хмыкнул один из его товарищей.
Эрик беззлобно пихнул его локтем, не сводя взгляда с Тарии. Теперь в этом взгляде было уже меньше праздного любопытства. И больше осторожного восхищения.
Тария сделала ещё один глоток вина и подняла глаза на чужой лагерь.
Чужие запахи. Чужие звуки. Чужие лица. Чужое всё. Кроме одного.
И всё же, прислушавшись, Тария различила то, что невозможно было сделать чужим.
Ровное дыхание Кизил у неё за спиной. Треск огня.
Тяжёлый стук человеческих сердец. Сердце Эрика. Сердца его товарищей. Её собственное сердце.
Все они бились в одном и том же ритме.
Так же, как бились сердца карассаи у вечерних костров. Так же, как билось сердце её матери, когда она обнимала дочь. Так же, как билось сердце Теодориха, когда он говорил о сыне и племяннике.
На одно короткое мгновение граница между «своими» и «чужими» показалась не такой непреодолимой.
Тария крепче сжала в ладони амулет бабушки и посмотрела в сторону тёмной степи, где за горизонтом оставался её дом.
Год и один день.
Она не знала, что ждёт её впереди.
Не знала, кем вернётся.
Но впервые за этот бесконечный день тревога немного отступила.
Потому что, где бы ни оказался человек, ветер всё равно остаётся ветром.
А сердца, если прислушаться, бьются одинаково.
— Глава 4. Переправа —
Утро застало их уже в седле.
Над степью ещё стлался холодный предрассветный туман, а в воздухе смешивались запахи влажной земли, конского пота и угасающих костров. Карассайский лагерь оставался позади — всё дальше, с каждым ударом копыт.
Тария не оборачивалась.
Она закрыла глаза, стараясь сохранить в памяти последнее, что увидела перед отъездом: родительскую юрту в центре стойбища, красные молитвенные ленты, трепещущие на ветру, маленькую фигурку Кешина, бегущего рядом с конём отца, и мать, неподвижную, как изваяние, с руками, сложенными у груди.
Этот образ должен был остаться с ней на весь грядущий год.
Впереди ехал Теодорих. Его широкая спина была прямой, словно он и во сне не позволял себе расслабиться. Аргос шёл под ним ровным, уверенным шагом.
Тария открыла глаза только тогда, когда степь начала меняться.
Сначала трава стала ниже, жёстче. Потом на горизонте появились деревья — редкие, непривычно высокие. А вскоре земля впереди поднялась тёмной стеной леса.
Рядом с ней ехал Эрик. Некоторое время он молчал, но любопытство всё же взяло верх.
— Твои люди не выглядели так, будто кого-то теряют, — сказал он. — Никто не плакал.
Тария не сразу ответила.
— Мы не задерживаемся на одном месте надолго, чтобы не привязываться к нему. Предки наказывали делать так же и по отношению к людям, —объясняет Тария, глядя вперёд. — Кроме того, что они должны делать? Плакать? Это… Лишь ещё одно испытание. Если я вернусь, значит окажусь достойной. Если нет — значит не была готова пройти Путь Предков.
Эрик покосился на неё.
— И ты правда в это веришь?
Тария сжала поводья чуть крепче. На пальцах ей всё ещё чудилось тепло слёз Кешина.
— Горе заставляет оглядываться назад, — сказала она чуть сдавленным голосом. — А всадник, который слишком часто смотрит через плечо, рано или поздно падает.
Эрик негромко присвистнул.
— Боги… Ты и вправду говоришь как будущий вождь.
— Эрик.
Голос Теодориха прозвучал спереди спокойно, но так, что юноша мгновенно выпрямился и напряг плечи, сжав губы.
— Оставь девочку в покое.
— Да, милорд.
Эрик виновато улыбнулся Тарии и отстал на несколько шагов.
Оставшись в тишине, она впервые позволила себе внимательно осмотреть окружающий мир. Лес оказался совсем не таким, каким она его представляла. В степи ветер был свободным и видимым — он бежал по травам серебристыми волнами. Здесь же он шептал где-то высоко над головой, скрытый под густым зелёным сводом. Деревья стояли так тесно, словно подпирали друг друга. Их стволы были толстыми, покрытыми мхом и тёмной влажной корой. Под копытами вместо сухой земли лежали корни, листья и мягкая прелая подстилка. Воздух пах водой, древесной смолой и чем-то древним.
Кизил настороженно прядала ушами, осторожно переступая через упавшие ветви. Каждый новый звук — треск беличьих когтей, крик невидимой птицы, шелест листьев — заставлял её вздрагивать.
Тария невольно чувствовала то же самое. В лесу не было горизонта. Не было бескрайнего неба. Только узкая тропа, исчезающая между деревьями. Она впервые поняла, что такое оказаться в мире, где нельзя увидеть, куда ведёт дорога.
К полудню шум воды стал слышен раньше, чем показалась сама река. Глухой, непрерывный рокот, от которого Кизил тревожно вскинула голову. Колонна остановилась на краю долины. Внизу бурлил широкий поток, мутный после весенних дождей. Вода несла ветви и вырванные с корнем деревья, с силой ударяя их о камни.
Тария почувствовала, как Кизил напряглась под ней.
Она наклонилась и прижалась лбом к её шее.
— Мы справимся вместе, сестрица, — прошептала она.
Кобыла тяжело выдохнула, и её тёплое дыхание коснулось руки Тарии.
Впереди Теодорих спешился и коротко переговорил с офицером, оценивая течение. Его жесты были скупыми и точными, как всегда. Наконец он повернулся к отряду.
— У брода тропа сужается, течение сильное, — произнёс он так, чтобы слышали все.
Его светлый взгляд скользнул по строю и остановился на Тарии.
— Ты первая.
Остальные всадники заметно притихли, когда Теодорих приказал Тарии идти первой. Никто не возразил, но она чувствовала на себе десятки взглядов. Они видели, как дочь вождя несётся по степи и скалам, будто рождённая в седле. Но одно дело — открытая равнина, где ветер помогает всаднику, и совсем другое — живая вода, которая не знает ни чести, ни жалости.
Тария медленно повела Кизил вниз по каменистому склону.
С каждым шагом рокот реки становился громче, пока не заглушил все остальные звуки. Воздух здесь был холоднее, насыщенный влагой и запахом взбаламученной земли.
Под ней Кизил дрожала всем телом. Её ноздри раздувались, уши были прижаты, а мышцы под тёмной шерстью напряглись так сильно, что казались каменными.
