Он спросил себя кто он и ответил себе, что он – сын своей матери и отца, который погиб несколько лет назад. Фискал не знал слова "пасынок", однако начав думать о том, кем является отчиму, которого поначалу мать было просила начать звать отцом, быстро нашёлся, что не родным сыном. Он задал себе вопрос о том, что ждёт его после школы. Всё это происходило в семь – в первом классе! Он ответил себе, что не знает, но что в таком случае можно ответить на этот вопрос осмотревшись. Фискал вспомнил всех взрослых, которых знал. Все они жили здесь – в посёлке, летом пасли овец. Больше он их не видел. То обстоятельство, что взрослые его не звали с собой, он не взял во внимание. С родителей Фискал переключился на детей: дети – его сверстники – были заняты тем, что ходили в школу, лепили снежки, слушали тренера с его медведями, учились и бегали на перемене. Во всех разговорах, какие он слышал (а какие разговоры в семь лет мог он слышать?), они хотели либо поехать к родственникам куда-то в горах, либо рисовать в тетради в клеточку, либо играть в догонялки, либо помогать родителям, которые сидели в деревнях и пасли овец. Фискал несколько раз заново прогнал в голове эти мысли, пытаясь вспомнить ничего ли не упустил и даже сжал голову, однако новых мыслей в ней не появилось. Мысленно он ещё раз обошёл всю деревню, в которой, после того, как он выучиться, его посадят сидеть и пасти овец. «Я не хочу прожить всю жизнь здесь!» –– С смешным детским ужасом подумал он. Тут Фискал вспомнил, что родственники некоторых взрослых иногда уезжают куда-то на заработки, но тотчас же сам себя разбил логически. «Если родственники уезжают на заработки, то они же являются родственниками кого-то. А у меня с мамой нет родственников, иначе она бы за него не пошла. А значит я не чей-то родственник. Как же я могу тогда поехать на заработки?!».
С этого вечера прошло семь лет; Фискалу вот-вот должно было исполниться четырнадцать. За это время Фискал успел повзрослеть (теперь детские переживания казались ему слишком глупыми, как и девочки) и помрачнеть –мысли о будущем его не покинули. Конечно теперь он уже знал, чем заняты взрослые в продолжении дня, что бывает с детьми после школы, но от всех этих знаний стало только хуже: ни один из вариантов судьбы его не устраивал. К этому времени он учился также хорошо, как и дрался, а дрался он лучше всех. Всё больше раздражаясь однообразием, Фискал вдоль и поперёк исходил окрестности, бродя по лесам и забираясь недалеко в горы. За исключением того, что отчиму на день рождения подарили ружьё, которое теперь весело над креслом и, смотря на которое, тот делался важным, как гусь – ходил чуть вразвалочку и выпячивал спину, за эти семь лет изменился только Фискал: остальные как были, так и остались подхалимами, смеющимися с рассказов про умного медведя и не умеющими честно проигрывать, начиная жаловаться на то, что их ущипнули. Леса были тенисты, холмы – пологи, дома – унылы, небо – то с облаками, то без облаков, а в перспективе, наверное, было всё тоже самое. Логически размышляя, Фискал пришёл к выводу, что работа – это от чего у всех всё время что-то болит: все взрослые, с кем он пас летом баранов, а также помогал вместе с отчимом, а также сам отчим и тренер Спартак кряхтя, приговаривали, берясь за спины: «–– Это всё от работы».
Дома продолжались ругань и склоки: войдя во вкус, Фискал дрался постоянно, стараясь хоть как-то убежать от мыслей, грызших его сознание. Отчим же, в свою очередь, войдя во вкус, начал стегать его постоянно, не обращая внимания на пытавшуюся вмешиваться иногда мать, которой из-за этого доставалось по рукам. Неизменно было и то, что после порки Фискала вновь запирали и там он вновь оставался один на один с мыслями, от которых наоборот пытался сбежать. Поговорить об этом ему было не с кем – вокруг были подхалимы, которых всё устраивало, отчим, который был сильнее его и который бил Фискала уже семь лет, а также мать, защита которой начинала уже его доставать. «Вот зачем она каждый раз лезет под руку?!» –– Думал он. –– «Ну ты же знаешь, что будет. Ну всыплет он мне и по углам, так нет же, она прыгает под ремень, только душу мне портит! И за чем ругаться после того, как меня запирают? Как будто мне это поможет?.. Почему я вообще не могу его бить?..».
Последнее было адресовано очередному избитому. Следующая мысль была направлена в адрес отчима. «А этот? Тоже мне сильно мужик. Вот подрасту я... И что тогда?!» –– С ужасом подумал он. –– «Что тогда?!».
Вот какие мыли снедали мозг, напряжение которого гасимого детство, которое в это время должно быть занято либо играми, ученьем и чтением, занимающими организм и правильно его формирующими, либо, как в древности, когда такого феномена, как детства ещё не существовало (времена повышенной детской смертности и столь же распространённого детского же труда), физическим трудом, который хотя бы отвлекает силы и внимание. Какой бы из этих двух вариантов, или же их симбиоз, не был бы применён к ребёнку, возрасте от нуля до шестнадцати лет ребёнок должен оставаться ребёнком – он должен быть сыт, доволен, вымыт и занят. Фискал же думал и дрался, дрался и думал, сидя возле котла и смотря на огонь, в темноту или сквозь них. Он мысленно окидывал взором окрестности, смотрел на ближайшие города и посёлки, в которых к этому времени побывал. Их жители были не такие как он, жители собственного посёлки – и те были не такие, как он и этим ему не нравились, поскольку он не хотел иметь с ними ничего общего. Его до глубины нутра воротило от рассказов одноклассников о работе родителей. Когда они читали книги – он хотел ходить совать палец в фонтанчик, чтобы вода стреляла вверх, когда они начали совать пальцы в фонтан, Фискалу было уже не до этого.
К этому времени его иногда начали выпускать из котельной раньше утра. В такие моменты он молча проходил в свою комнату, кровать в которой уже не расправлял, чтобы, логично, утром её не пришлось заправлять. Этим открытием, сделанным в девять, Фискал гордился. Проходя мимо отчима, нередко стоявшего на колене с ведром побелки и повернувшегося к нему спиной, Фискал думал о том, что будь у него родной отец всё бы могло быть по-другому. Чем таким было всё он не знал, но оно бы хотя бы было по-другому. В такие моменты отчим, стараясь сдерживаться, что-то замазывал. Мать, опустив голову, стояла в кухонном проёме. Что происходило между этими двумя, как про себя он стал их называть, Фискала не сильно интересовало. Куда больше его заботили логические выводы. А выводы напрашивались только одни: дальше так жить нельзя: его всё время били, ему всё время запрещали бить других, на него давили стены, за которыми отчим ругался с матерью из-за того, что Фискала всё время били и из-за того, что, на взгляд отчима, Фискал не думал о будущем. А Фискал как раз думал и с каждым днём убеждался всё сильней в том, что ему просто нельзя здесь оставаться.
К мысли об том, чтобы сбежать из дома, подросток пришёл в конце зимы. На горах, деревнях, просёлочных дорогах и соединявших их серпантине лежал белый снег, по колеям в котором, оставленным редкой машиной, Фискал каждый день брёл в школу, размышляя о том, что совсем в скором времени ему предстоит вот точно также выйти из дома и той же дорогой отсюда уйти. Поскольку на улице было холодно, Фискал логически рассудил, что бежать надо весной и после этого стал подготавливаться к побегу, каждая мысль о котором его будоражила.
Уйти из села, пронизанного обыденностью! Не видеть больше этих проклятых гор, тоненьких талых речек весной, не принадлежать никому, если придётся – ночевать под мостами, если придётся – то голодать. Прекрасно! Только бы подальше отсюда. Не потому что здесь плохо, хотя и не без этого, но нет, просто подальше отсюда. Потому что отсюда.
Лишь одна мысль портила картину новой вдохновенной жизни – возможные поиски. «Станет ли отец... Отчим преследовать меня?» –– Спросил Фискал сам себя и сам себе же ответил: –– «Да, будет». С ним определённо нужно было что-то решать, но что? Ответ на этот вопрос парню подсказал случай.
Как-то вечером отчим вдруг куда-то засобирался. Он сделался нервным и стал кружить вокруг матери, которая почему-то передвигалась гораздо медленнее и всё время держалась за свой живот, выпиравший, как показалось, Фискалу, больше, чем обычно, хотя он не сказать, чтобы часто на него засматривался. Выйдя из комнаты, чтоб лучше рассмотреть маму, стоявшую к нему спиной, он попался на глаза отчиму, который, обойдя её, привычно схватил Фискала и вновь отведя к котельной, запер, оставив того в удивлении прижиматься ухом к двери. Спустя какое-то звуки в доме затихли.
Родители вернулись лишь на третьи сутки, в течении которых Фискал всё время просидел взаперти, озлобленный нескончаемой чередой мыслей и голода, мыслей, напоминающих ему о голоде и голоде, злобно подтачивавшем его мысли. Когда мать узнала о том, что произошло, с ней случился настоящий гневный припадок. Впервые за все время она перешла на крик. Ещё слабая после родов, она, высказывая, надвигалась от появившейся в углу люльки на отчима, как волна, пристыжая того каждым словом и жестом.
–– Да как ты мог?! Как ты мог оставить его на три дня без еды?! Господи, да ведь это же бесчеловечно! Я даже не знаю, что он пил! Он ведь мой сын, точно такой же, как этот!
Только что поевший и еле отмывший лицо Фискал, чувства которого ещё не притупились вдруг отчётливо осознал простую мысль: «Она ведь определённо... Любит меня. Как же... Как же я сбегу?». С этим новым внезапно возникшим вопросом Фискал остался один на один на следующий день, когда мать слегла на диван для кормления и от усталости, а отчим снова, сверкая глазами, запер его в котельной, предварительно зажав ему рот рукой.
Мысль о ружье была самым первой из пришедших ему на ум: предоставленный сам себе в течении трёх дней Фискал готов был вычеркнуть отчима из жизни в конце вторых суток, сразу после того, как пришёл в себя, пережив сперва спазм, а после галлюцинацию. Изначально мысль о том, что он вместо него останется с матерью ещё балансировала чашу весов, однако теперь он, с таким трудом выжив, питаясь только корой и согретым за котлом маслом, от которого у него остались разводы вокруг губ, он не столько боялся преследования, сколько боялся оставлять отчима с матерью в одном доме. Услышанное от матери слово "бесчеловечно" дало ему ключ. «Разве можно жалеть того, кто поступает с людьми бесчеловечно?» –– Несколько раз подумал он и в силу не столько даже логики, сколько в силу того, что желал такого ответа, решил, что да, это вполне допустимо. Он рассуждал так: «Мой отец не мой отец, он мне противен, и он мне мерзок. Он грубый и заносчивый, при этом получает копейки, а думает о себе непонятно что, так как на деле он вряд ли вообще думает». Дойдя до сюда, Фискал подумал о том, что его отчиму никогда не научиться думать так, как он и от этой мысли он улыбнулся, причём отнюдь не улыбкой подростка. «Он не любит меня. Раньше он запирал меня здесь, сдерживаемый матерью, а так бы он начал бить меня с самого... Этот шум». Тут Фискал вспомнил шум голосов, то возраставший, то убывавший на фоне мыслей, взращиваемых в нём поиском и темнотой, а также периодически замазываемые следы на стене. «Он бил её» –– Догадался Фискал, которого будто укололи в ноги. Опустившись под стол, он тяжело задышал. –– «Бил беременную. А потом... А потом ходил на работу, как ни в чём не бывало. На работу где он имеет призрачный вес среди таких же безмозглых скотов, как сам. Каждый раз, как он приходил меня забирать, он всё время спрашивал, рыча, побили ли меня на тренировке? Он хотел, чтобы меня побили, но я не давался и это ещё сильнее злило его, так как только там меня могли побить легально. А тренер всё время нылся ему про вывернутые мною руки... Наконец от начал меня лупить, но не перестал бить и её, так как этот шум не прекрашался. Их крики...». –– Он вздрогнул. –– «Потом он запер меня на три дня... Нет, он заслуживает того, чтобы с ним поступили бесчеловечно. Вполне заслуживает. Да и тренер тоже, кстати». Взвесив свои мысли несколько раз Фискал не нашёл в них пробелов и расхождений. «Разве можно предположить, зная всё это, что он просто так отстанет от меня, если я сбегу? Нет, он будет рвать и метать, отыгрываясь на матери, а когда найдёт меня, изобьёт до смерти. Не предвидеть этого будет недальновидно. Не предотвратить это будет неразумно и бесчеловечно по отношению к самому себе. Оставлять его живым со всех сторон не логично. К тому же теперь у неё есть брат и она сможет забыть обо мне и начнёт о нём заботиться... Да» –– Подумал он, глядя на попавшийся на глаза корешок Уильяма Шекспира. –– «Да, оставлять его живым со всех сторон не логично».
Отчима необходимо было убить. Только так он железно не стал бы помехой. Эти размышления крутились в голове четырнадцатилетнего. Разрешив себе избавиться от отчима, каждая мысль о котором была пропитана отвращением, которая у любого другого ребёнка давно бы вышла наружу, а у Фискала удивительным образом цементировалась, делая его только решительнее, он стал теперь логически продолжать ход своих мыслей. Нельзя же было просто взять и застрелить его, сняв со стены ружье. Нет. На смену идее должен был прийти реальный план действий. Это было логично.
План созрел у Фискала к началу весны. К этому времени его отчим сделался в поселении настоящей знаменитостью – он купил машину. Её приобретение и задало вектор.
Для начала Фискал перестал драться в школе, а на тренировках, куда его снова взяли после того, как он несколько раз останавливал Спартака, тряся того за рукав, вёл себя примерно и дрался по правилам, в результате чего ему пришлось несколько раз проиграть, однако цель была достигнута – удивлённый и обрадованный, отчим перестал его бить и запирать. Начавшая поправляться после родов мать не могла нарадоваться на поведение сына, постоянно подзывала его к себе, лаская и показывая ему младенца. Брат Фискалу понравился – он был милый и пухлый, с большой сморщенной головой, сонный и улыбчивый, когда не был сонный (в подобном состоянии он бывал не всегда). То, что он был от отчима Фискала несколько не огорчало. «Во-первых, он не такой, как его отец. Он ведь по идее и мой отец тоже, однако же я не такой, как он» –– Размышлял Фискал, склонив голову на плечо матери и глядя на брата. –– «Во-вторых, он не бьёт меня, что тоже не плохо. Ну и в-третьих, после того, как я избавлюсь от отчима и убегу, ты тут потрудишься, да? Ты уж тут потрудишься! А-тя-тя!».
И, произнося вслух последнюю мысль, Фискал теребил брата по губам пальцем.
Плюс-минус в это же время подросток узнал, что отчим собирается после того, как до-починит машину, наняться на весенний и летний выпас овец, в котором ему был бы нужен помощник. Вскоре выяснилось, что лучшего претендента на эту должность чем Фискал просто не найти. Он стал покладистым, тихим, исполнительным, вежливым и уважительным, что особенно грело самолюбие отчима. Иногда, правда, когда никто этого не видел, Фискал сам открывал котельную, чтобы на время подсесть к Пыхтуну – так он уже давно звал котёл, которому иногда даже поверял часть своих размышлений, склонив голову и шепча только мыслями в сторону освещённых огнём пол зимней одежды.
С этого вечера прошло семь лет; Фискалу вот-вот должно было исполниться четырнадцать. За это время Фискал успел повзрослеть (теперь детские переживания казались ему слишком глупыми, как и девочки) и помрачнеть –мысли о будущем его не покинули. Конечно теперь он уже знал, чем заняты взрослые в продолжении дня, что бывает с детьми после школы, но от всех этих знаний стало только хуже: ни один из вариантов судьбы его не устраивал. К этому времени он учился также хорошо, как и дрался, а дрался он лучше всех. Всё больше раздражаясь однообразием, Фискал вдоль и поперёк исходил окрестности, бродя по лесам и забираясь недалеко в горы. За исключением того, что отчиму на день рождения подарили ружьё, которое теперь весело над креслом и, смотря на которое, тот делался важным, как гусь – ходил чуть вразвалочку и выпячивал спину, за эти семь лет изменился только Фискал: остальные как были, так и остались подхалимами, смеющимися с рассказов про умного медведя и не умеющими честно проигрывать, начиная жаловаться на то, что их ущипнули. Леса были тенисты, холмы – пологи, дома – унылы, небо – то с облаками, то без облаков, а в перспективе, наверное, было всё тоже самое. Логически размышляя, Фискал пришёл к выводу, что работа – это от чего у всех всё время что-то болит: все взрослые, с кем он пас летом баранов, а также помогал вместе с отчимом, а также сам отчим и тренер Спартак кряхтя, приговаривали, берясь за спины: «–– Это всё от работы».
Дома продолжались ругань и склоки: войдя во вкус, Фискал дрался постоянно, стараясь хоть как-то убежать от мыслей, грызших его сознание. Отчим же, в свою очередь, войдя во вкус, начал стегать его постоянно, не обращая внимания на пытавшуюся вмешиваться иногда мать, которой из-за этого доставалось по рукам. Неизменно было и то, что после порки Фискала вновь запирали и там он вновь оставался один на один с мыслями, от которых наоборот пытался сбежать. Поговорить об этом ему было не с кем – вокруг были подхалимы, которых всё устраивало, отчим, который был сильнее его и который бил Фискала уже семь лет, а также мать, защита которой начинала уже его доставать. «Вот зачем она каждый раз лезет под руку?!» –– Думал он. –– «Ну ты же знаешь, что будет. Ну всыплет он мне и по углам, так нет же, она прыгает под ремень, только душу мне портит! И за чем ругаться после того, как меня запирают? Как будто мне это поможет?.. Почему я вообще не могу его бить?..».
Последнее было адресовано очередному избитому. Следующая мысль была направлена в адрес отчима. «А этот? Тоже мне сильно мужик. Вот подрасту я... И что тогда?!» –– С ужасом подумал он. –– «Что тогда?!».
Вот какие мыли снедали мозг, напряжение которого гасимого детство, которое в это время должно быть занято либо играми, ученьем и чтением, занимающими организм и правильно его формирующими, либо, как в древности, когда такого феномена, как детства ещё не существовало (времена повышенной детской смертности и столь же распространённого детского же труда), физическим трудом, который хотя бы отвлекает силы и внимание. Какой бы из этих двух вариантов, или же их симбиоз, не был бы применён к ребёнку, возрасте от нуля до шестнадцати лет ребёнок должен оставаться ребёнком – он должен быть сыт, доволен, вымыт и занят. Фискал же думал и дрался, дрался и думал, сидя возле котла и смотря на огонь, в темноту или сквозь них. Он мысленно окидывал взором окрестности, смотрел на ближайшие города и посёлки, в которых к этому времени побывал. Их жители были не такие как он, жители собственного посёлки – и те были не такие, как он и этим ему не нравились, поскольку он не хотел иметь с ними ничего общего. Его до глубины нутра воротило от рассказов одноклассников о работе родителей. Когда они читали книги – он хотел ходить совать палец в фонтанчик, чтобы вода стреляла вверх, когда они начали совать пальцы в фонтан, Фискалу было уже не до этого.
К этому времени его иногда начали выпускать из котельной раньше утра. В такие моменты он молча проходил в свою комнату, кровать в которой уже не расправлял, чтобы, логично, утром её не пришлось заправлять. Этим открытием, сделанным в девять, Фискал гордился. Проходя мимо отчима, нередко стоявшего на колене с ведром побелки и повернувшегося к нему спиной, Фискал думал о том, что будь у него родной отец всё бы могло быть по-другому. Чем таким было всё он не знал, но оно бы хотя бы было по-другому. В такие моменты отчим, стараясь сдерживаться, что-то замазывал. Мать, опустив голову, стояла в кухонном проёме. Что происходило между этими двумя, как про себя он стал их называть, Фискала не сильно интересовало. Куда больше его заботили логические выводы. А выводы напрашивались только одни: дальше так жить нельзя: его всё время били, ему всё время запрещали бить других, на него давили стены, за которыми отчим ругался с матерью из-за того, что Фискала всё время били и из-за того, что, на взгляд отчима, Фискал не думал о будущем. А Фискал как раз думал и с каждым днём убеждался всё сильней в том, что ему просто нельзя здесь оставаться.
***
К мысли об том, чтобы сбежать из дома, подросток пришёл в конце зимы. На горах, деревнях, просёлочных дорогах и соединявших их серпантине лежал белый снег, по колеям в котором, оставленным редкой машиной, Фискал каждый день брёл в школу, размышляя о том, что совсем в скором времени ему предстоит вот точно также выйти из дома и той же дорогой отсюда уйти. Поскольку на улице было холодно, Фискал логически рассудил, что бежать надо весной и после этого стал подготавливаться к побегу, каждая мысль о котором его будоражила.
Уйти из села, пронизанного обыденностью! Не видеть больше этих проклятых гор, тоненьких талых речек весной, не принадлежать никому, если придётся – ночевать под мостами, если придётся – то голодать. Прекрасно! Только бы подальше отсюда. Не потому что здесь плохо, хотя и не без этого, но нет, просто подальше отсюда. Потому что отсюда.
Лишь одна мысль портила картину новой вдохновенной жизни – возможные поиски. «Станет ли отец... Отчим преследовать меня?» –– Спросил Фискал сам себя и сам себе же ответил: –– «Да, будет». С ним определённо нужно было что-то решать, но что? Ответ на этот вопрос парню подсказал случай.
Как-то вечером отчим вдруг куда-то засобирался. Он сделался нервным и стал кружить вокруг матери, которая почему-то передвигалась гораздо медленнее и всё время держалась за свой живот, выпиравший, как показалось, Фискалу, больше, чем обычно, хотя он не сказать, чтобы часто на него засматривался. Выйдя из комнаты, чтоб лучше рассмотреть маму, стоявшую к нему спиной, он попался на глаза отчиму, который, обойдя её, привычно схватил Фискала и вновь отведя к котельной, запер, оставив того в удивлении прижиматься ухом к двери. Спустя какое-то звуки в доме затихли.
Родители вернулись лишь на третьи сутки, в течении которых Фискал всё время просидел взаперти, озлобленный нескончаемой чередой мыслей и голода, мыслей, напоминающих ему о голоде и голоде, злобно подтачивавшем его мысли. Когда мать узнала о том, что произошло, с ней случился настоящий гневный припадок. Впервые за все время она перешла на крик. Ещё слабая после родов, она, высказывая, надвигалась от появившейся в углу люльки на отчима, как волна, пристыжая того каждым словом и жестом.
–– Да как ты мог?! Как ты мог оставить его на три дня без еды?! Господи, да ведь это же бесчеловечно! Я даже не знаю, что он пил! Он ведь мой сын, точно такой же, как этот!
Только что поевший и еле отмывший лицо Фискал, чувства которого ещё не притупились вдруг отчётливо осознал простую мысль: «Она ведь определённо... Любит меня. Как же... Как же я сбегу?». С этим новым внезапно возникшим вопросом Фискал остался один на один на следующий день, когда мать слегла на диван для кормления и от усталости, а отчим снова, сверкая глазами, запер его в котельной, предварительно зажав ему рот рукой.
Мысль о ружье была самым первой из пришедших ему на ум: предоставленный сам себе в течении трёх дней Фискал готов был вычеркнуть отчима из жизни в конце вторых суток, сразу после того, как пришёл в себя, пережив сперва спазм, а после галлюцинацию. Изначально мысль о том, что он вместо него останется с матерью ещё балансировала чашу весов, однако теперь он, с таким трудом выжив, питаясь только корой и согретым за котлом маслом, от которого у него остались разводы вокруг губ, он не столько боялся преследования, сколько боялся оставлять отчима с матерью в одном доме. Услышанное от матери слово "бесчеловечно" дало ему ключ. «Разве можно жалеть того, кто поступает с людьми бесчеловечно?» –– Несколько раз подумал он и в силу не столько даже логики, сколько в силу того, что желал такого ответа, решил, что да, это вполне допустимо. Он рассуждал так: «Мой отец не мой отец, он мне противен, и он мне мерзок. Он грубый и заносчивый, при этом получает копейки, а думает о себе непонятно что, так как на деле он вряд ли вообще думает». Дойдя до сюда, Фискал подумал о том, что его отчиму никогда не научиться думать так, как он и от этой мысли он улыбнулся, причём отнюдь не улыбкой подростка. «Он не любит меня. Раньше он запирал меня здесь, сдерживаемый матерью, а так бы он начал бить меня с самого... Этот шум». Тут Фискал вспомнил шум голосов, то возраставший, то убывавший на фоне мыслей, взращиваемых в нём поиском и темнотой, а также периодически замазываемые следы на стене. «Он бил её» –– Догадался Фискал, которого будто укололи в ноги. Опустившись под стол, он тяжело задышал. –– «Бил беременную. А потом... А потом ходил на работу, как ни в чём не бывало. На работу где он имеет призрачный вес среди таких же безмозглых скотов, как сам. Каждый раз, как он приходил меня забирать, он всё время спрашивал, рыча, побили ли меня на тренировке? Он хотел, чтобы меня побили, но я не давался и это ещё сильнее злило его, так как только там меня могли побить легально. А тренер всё время нылся ему про вывернутые мною руки... Наконец от начал меня лупить, но не перестал бить и её, так как этот шум не прекрашался. Их крики...». –– Он вздрогнул. –– «Потом он запер меня на три дня... Нет, он заслуживает того, чтобы с ним поступили бесчеловечно. Вполне заслуживает. Да и тренер тоже, кстати». Взвесив свои мысли несколько раз Фискал не нашёл в них пробелов и расхождений. «Разве можно предположить, зная всё это, что он просто так отстанет от меня, если я сбегу? Нет, он будет рвать и метать, отыгрываясь на матери, а когда найдёт меня, изобьёт до смерти. Не предвидеть этого будет недальновидно. Не предотвратить это будет неразумно и бесчеловечно по отношению к самому себе. Оставлять его живым со всех сторон не логично. К тому же теперь у неё есть брат и она сможет забыть обо мне и начнёт о нём заботиться... Да» –– Подумал он, глядя на попавшийся на глаза корешок Уильяма Шекспира. –– «Да, оставлять его живым со всех сторон не логично».
Отчима необходимо было убить. Только так он железно не стал бы помехой. Эти размышления крутились в голове четырнадцатилетнего. Разрешив себе избавиться от отчима, каждая мысль о котором была пропитана отвращением, которая у любого другого ребёнка давно бы вышла наружу, а у Фискала удивительным образом цементировалась, делая его только решительнее, он стал теперь логически продолжать ход своих мыслей. Нельзя же было просто взять и застрелить его, сняв со стены ружье. Нет. На смену идее должен был прийти реальный план действий. Это было логично.
План созрел у Фискала к началу весны. К этому времени его отчим сделался в поселении настоящей знаменитостью – он купил машину. Её приобретение и задало вектор.
Для начала Фискал перестал драться в школе, а на тренировках, куда его снова взяли после того, как он несколько раз останавливал Спартака, тряся того за рукав, вёл себя примерно и дрался по правилам, в результате чего ему пришлось несколько раз проиграть, однако цель была достигнута – удивлённый и обрадованный, отчим перестал его бить и запирать. Начавшая поправляться после родов мать не могла нарадоваться на поведение сына, постоянно подзывала его к себе, лаская и показывая ему младенца. Брат Фискалу понравился – он был милый и пухлый, с большой сморщенной головой, сонный и улыбчивый, когда не был сонный (в подобном состоянии он бывал не всегда). То, что он был от отчима Фискала несколько не огорчало. «Во-первых, он не такой, как его отец. Он ведь по идее и мой отец тоже, однако же я не такой, как он» –– Размышлял Фискал, склонив голову на плечо матери и глядя на брата. –– «Во-вторых, он не бьёт меня, что тоже не плохо. Ну и в-третьих, после того, как я избавлюсь от отчима и убегу, ты тут потрудишься, да? Ты уж тут потрудишься! А-тя-тя!».
И, произнося вслух последнюю мысль, Фискал теребил брата по губам пальцем.
Плюс-минус в это же время подросток узнал, что отчим собирается после того, как до-починит машину, наняться на весенний и летний выпас овец, в котором ему был бы нужен помощник. Вскоре выяснилось, что лучшего претендента на эту должность чем Фискал просто не найти. Он стал покладистым, тихим, исполнительным, вежливым и уважительным, что особенно грело самолюбие отчима. Иногда, правда, когда никто этого не видел, Фискал сам открывал котельную, чтобы на время подсесть к Пыхтуну – так он уже давно звал котёл, которому иногда даже поверял часть своих размышлений, склонив голову и шепча только мыслями в сторону освещённых огнём пол зимней одежды.
