Где-то там, впереди шла стрельба за Бендеры. Начиналась битва за мост, где одетые вчерашние соседи, нередко с обеих сторон одетые в отцовскую форму с медалями Великой Отечественной войны, которые в спешке тогда не снимали, готовились стрелять друг в друга. Со стороны Приднестровья на мост катили советские такни. По ту сторону их брали на прицел орудия, также советские. Один уже немолодой доброволец, глядя по ту сторону из-под ладони, сложенной в козырёк, задумчиво произнёс, качая головой с седеющими висками: «–– Рок...», не относившееся к кому-то в отдельности.
Двое человек подошли сзади к Аквилле. Он обернулся и без интереса посмотрел на них. Оба были черноволосые, в зелёных разгрузке поверх чёрной формы и огромных беретах. На пока ещё человеческих лицах уже читалось зарождения зла, которое отчётливее всего проявляется на славянских лицах. На плечах видны были гигантских размеров самодельные шевроны, указывающая на то, что ни одна армия, кроме разве что набранная из дембелей, не потерпит подобных знаков отличия и что перед ним бойцы ОПОНа. У одного из них была перевязана рука. Оба держали в руках «Калаши».
Переглянувшись, они уставились на него.
–– Ты что тут делаешь?
–– Сижу.
Тот, что был ниже, шепнул другому:
–– Может шпион?
Высокий обернулся и, видя безразличное лицо произнёс:
–– Да нет... Вряд ли. –– И, взяв автомат поудобней, спросил: –– Ты в этой войне за кого?
–– Да, за кого? –– Поддержал второй.
–– А кто с кем воюет?
Этот ответ несколько обескуражил спрашивавших. В интонации Аквиллы не сквозило ничего, кроме равнодушия. Примерно также человек, только что похоронивший любимого человека отвечает на предложение пойти поесть. Тот, что был выше ответил:
–– Ну мы и-и-и... Эти... Не мы. Там, –– он указал в сторону моста, скрытого тополями, –– Кастенко, чёрт бы его побрал. Чуть дальше какая-то казачья проблядь. У реки дом со львами, там тоже какая-то мразь огрызаются.
Бывший до того равнодушным, Аквилла поднял брови.
–– Что за дом? Как выглядят?
–– Львы там такие у ворот серые. Над ними ещё толи плющ кованный, толи розы. Белый кирпич.
Аквилла выпрямился. Теперь он смотрел на ОПОНовцев не отрываясь и от его взгляда обоим делалось не по себе.
–– А само поместье?..
Низкий удивился слову "поместье".
–– Хм!..
Высокий, однако, ответил:
–– Два этажа. Земли много, тропинка есть.
–– Ага, плитка. Палисадник вроде бы справа... Я попытался туда пролезть...
Сказав это, низкий покосился на руку.
–– А вы тех видели?
–– Которые стреляют?
–– Ну да.
–– Да чёрт его знает. Мужик какой-то. Вроде усатый. Ещё один... На тебя похож. –– Высокий пожал плечами. –– Их же там несколько.
–– Они ещё там?
Спрашивая это, он не заметил, как его голос дрогнул от нетерпения.
–– Да.
Аквилла поднялся, глядя за спину, поверх невысокого забора.
–– Я за вас.
Если не считать пулевых отверстий, усеявших стены совсем недавно, поместье нисколько не изменилось. Оно всё также стояло особняком в ряду тянувшихся в обе стороны домиков и только змеившийся по стене дым показался Аквилле в новинку.
Путь вышел не близкий – поместье располагалось за судостроительным заводом и из той части города, где он был, ему пришлось пройти памятник советской власти, белую, как бутон, ротонду и парк Октябрьский парк. Выйдя к Днестру, он пошёл вдоль реки, с каждым сильней внутренне напрягаясь. Перила и ступени моста тогда ещё не успели познакомиться с высокой американской культурой и потому надписи, сделанные болончиковой краской, тогда не загаживали его как сейчас. К слову сегодня мало кто помнит, что слово "чувак", придуманное московскими стилягами, расшифровывается следующим образом: "Человек, Уважающий Высокую Американскую Культуру". Благо теперь читатель вооружён информацией и, в случае, если он вдруг услышит это слово в свой адрес, он может спокойно разбить лицо за такое глубокое оскорбление.
Вода была спокойна, рябь пробегала только внизу, у спусков. На противоположном берегу шумели деревья. Людей видно не было, да он и не смотрел по сторонам. Ориентируясь на стрельбу и дым, он наконец вышел к родовому поместью С.-овых.
Возле домов, своими заборами подпиравшими двор поместья, пригибаясь и прячась за «Жигулями» справа и углом ограды слева, стояло до двух десятков бойцов, похожих на тех, которых он встретил недавно. Почти все они всматривались в балкон на втором этаже, где, у образовавшегося пролома в правом окне наблюдалось суетливое, плохо видимое отсюда движение. Какие-то люди то появлялись, то исчезали и при появлении со стороны поместья слышался звук одиночной стрельбы.
Молодые, все в чёрном, бойцы ОПОНа следили за этим балконом глазами, в которых читался и детский интерес, и детский страх. Увидев Аквиллу, один из них поднял автомат.
–– Не стрелять!
Произнёсшему это было за тридцать. У него была неброская щетина на подбородке, приземистый и округлый череп, приплюснутый лоб, беспалые перчатки с волосатыми пальцами и массивные надбровные дуги. Спустя время ветер перемен и возможность наживы приведут его в ЧЗО, где немногим он будет известен, как Ара – один из старейших лидеров синдиката наёмников.
Сейчас же Ара был относительно молодым. Вокруг него возникли два человека, молодые безотносительно. Это были будущие Ферум и Гриф. С первым читатель уже частично знаком по первой книге, второй же, вопреки распространённому мнению о его ликвидации полковником СБУ, жив до сих пор. Это был совсем ещё юный мальчишка, веселый и рыжий, что особенно сильно бросалось в глаза на фоне чёрного цвета одежды.
Подойдя к не сводившему с поместья взгляда Аквилле, Ара спросил:
–– Тебе чего?
Всё также не глядя на него, Аквилла хрипло ответил:
–– Хочу к вам записаться.
Глядя на блеск в его глазах, Ара слабо кивнул, протягивая автомат.
–– Пользоваться умеешь?
Вместо ответа, Аквилла взял автомат и пошёл к дому. Гриф удивлённо посмотрел сперва на него, потом – на Ару. Тот пожал плечами.
–– Так даже лучше.
Первые выстрелы отрезвили Аквиллу, вставшего на самом краю ворот. Хоть он и был занят ворохом мыслей, он всё же заметил, как с его появлением двое из мелькавших в окне людей замешкались и выстрелы сперва на миг прекратились, а после того, как оба они выбрались на балкон и переглянулись, стрельба возобновилась, причём стрелять старались почти все в него.
«А разве можно было ожидать от них иного?» –– Подумал он, отступая под свист крошащегося асфальта. Он не мог рассмотреть отсюда этих двоих, но точно знал, что этого его отец и брат и отец, не изменившие и теперь своего отношения. Если им хватило всего секунды на то, чтобы принять такое решение (и ведь на этот раз, в отличии от случившегося семь лет назад, когда брат был в школе и никак не мог за него вступиться, теперь они оба отреклись от него), то какую жалость к ним должен испытывать он, всё это время не выстреливший ни разу?
Вернувшись от переживаний в действительность, Аквилла проявил не дюжий ум: он несколько раз вытаскивал легко раненных, всё время подбираясь к самому краю, стреляя тогда, когда остальные отмалчиваться. Не прошло и пяти минут, как сраженье у дома превратилось в дуэль дома с ним. Все семь стволов были нацелены на него, он получил три легких ранения (все – в левую руку), порвал рукав, но был невредим. На балконе же стало на автомат тише.
Так продолжалось до тех пор, пока по темпу стрельбы Ара не понял, что у оборонявшихся осталось мало патронов.
–– Во двор!
Аквилла не пошевелился, в отличии от остальных. После того, как ОПОНу удалось закрепиться в мёртвой зоне балкона, в сторону дома был открыт двадцати-дульный огонь и негустой дым прибавил в объёме. У штурмовавших не было никаких гранат, а даже и будь они, никто бы из них не додумался бы использовать их; тот же Ара был просто самым старшим в отряде. О штурме этажа также никто не подумал. Зачарованные первым боем, и оборонявшиеся и наступавшие просто стреляли до тех пор, пока в одно мгновение не оказалось, что балкон вымер.
Удивившись внезапности воцарившейся тишиной, Аквилла обернулся и увидел Ару. Тот стоял боком, обеими руками держась за телефон с антенной и нервно кивая. На часах было пять.
–– Да... Да... Проклятье!
Сказав это, он сплюнул.
–– Понял тебя, давай.
–– Что-то случилось?
–– Наши уходят с моста. Россия вроде как в воздухе.
–– Как? Мы ж всё изъяли у четырнадцатой армии.
–– Видать не всё. А может и нет, не знаю. Но с моста их выбили. Отходим!
ОПОНовцы начали спешно покидать двор. Ара перевёл взгляд на Аквиллу.
–– Эй, ты! Ты ещё с нами? Если да, то пошли.
Аквилла пожал плечами.
–– Сейчас.
Он развернулся и пошёл к порожкам.
–– Тогда смотри сам. Если что – догонишь у стадиона.
Оглядываясь, молдаване начали отходить в сторону улицы Горького, а Аквилла тем временем вошёл в коридор. Ковёр был точно таким же красным, как и в тот день, когда он, харкаясь, лежал на нём. Из-за пыли нельзя было понять, были ли более тёмные его участки просто результатом игры теней или же отец решил оставить на память эти кровавые пятна. Мельком глядя на них в его голове пронеслось: «––Ты это заслужил». Фраза, произнесенная отца, когда он поднимал его с пола. В голове она прозвучала отцовским голосом, однако Аквилла, зло ухмыляясь, отнёс её на счёт ждавших вверху мертвецов.
Трупы на балконе почернели от копоти. В узком проходе и возле него валялись пятеро незнакомцев, бывшие ему неинтересными. Ещё двое – один с обгоревшим лицом, второй – погребённый до половины под груду белого кирпича, лежали в самом углу. Входе боя ОПОНовцы повредили проводку и теперь из середины угла сочился дым, устремлявшийся к потолку. Солнце начинало склоняться за Днестр. В его в нескольких токах города виднелось несколько таких же тонких серых столбов, рассеиваемых светом. Аквилла вновь перевёл взгляд в угол и в этот момент солнце скрылось за крышами, придав дыму тёмный оттенок. Подойдя к куче кирпича, Аквилла сбросил ногой несколько кирпичей в том месте, где должно было находиться лицо, однако их место заняли другие и, глядя в угол на смог, похожий на большую чёрную руку, он бросил это занятия, так ничего и не ощутив. Предчувствие чего-то причастного ко всему том, что случалось с ним ранее и случилось сегодня, прошло вдруг по его спине и Аквилла вздрогнул как от внезапно налетевшего ветра. В эту секунду он почувствовал нависающее над ним неодолимое.
Резко развернувшись, Аквилла сбежал по лестнице, подгоняемый страхом попасть в руки солдат ПМР. Он не хотел в тюрьму, а ещё меньше хотел быть расстрелянным или, как тогда говорили – переехать под землю. Вспомнив слова Ары, он ринулся прочь от поместья в наступавший вечер, догонять тех, с кем отныне ему предстояло быть связанным.?
за 24 года до 2013-ого
Проницательность и природная наблюдательность, эти наиболее развитые у читателя черты, в наличии которых автор не сомневается, наверняка уже подсказали ему, что первая глава настоящего изложения несколько отличается от того стиля, в котором было выдержано начало «Чернобыльской эпопеи» – моего скромного прозаического труда, рассказывающего о начинавшихся в 2013-ом году в ЧЗО событиях и с художественной точки зрения довольно посредственного, не претендующего ни на какие изыски. Доказательством этого служит не только упоминание в конце «Аномальных вихрей» о том, что развитие дальнейших событий подобно лавине по своей скорости, но и тот факт, что только человек, абсолютно не знакомый с правилами хорошего тона рассказчика, мог начать историю с середины, довести её почти до финала, а затем резко отпрыгнуть на четверть века назад. Конечно, имей автор этих строк хоть сколь-нибудь малое отношение к писательскому ремеслу (скажу больше, имей он к нему хотя бы касательство) как, к примеру, многократно упоминаемый на красных страницах Кедров Савелий – этот, как сам он себя называет, самозванец от золотого века, только тем и занятый, что пудрит мозги добросовестным буквоедам своими бесконечными предысториями, ввёрнутыми в любом месте, где не взбредёт ему в голову, впопад и невпопад и которые всё тянутся и тянутся, и конца и края которым всё нет и не видно, то это, конечно же, плюясь и отнекиваясь, можно было бы выделить как некую примету стиля и фишечку, художественный метод или что-то такое, очевидно, унаследованное, отставить, в наглую передранное им у Виктора Гюго, некоего сына крестьян Оноре де Бальзака, который это самое "де" присвоил себе с не меньшей наглостью, унылого Тургенева, цацкающегося с рабочими соплежуя Диккенса и Эжена Сю – такого же, как и К.С. словоблуда, страдающего нескончаемыми словесными диареями. Да, воистину, если бы эту историю рассказывал Кедров Савелий, то я первый бы бросился спасать вас от неё. Потому-то и слава богу, записки эти составлены не им, а мной – сталкером Лапой, по мере сил севшим за их написание около полугода назад, в январе 2015-ого (собственно говоря, поэтому произведение и имеет в названии временной промежуток "... 2013-2015 годы"), тогда ещё ничего не смысля по части текста. Именно неопытностью, а также тем, что события предыдущей главы и нынешней рассказать иным способом просто нельзя и объясняется смена общего тона: описание уступает место рассказу, который в конце главы будет, надеюсь, навечно изжит.
Теперь же, разобравшись с причиной внешнего вида лежащего ниже повествования, пришло время свети разговор к человеку в чёрном.
Достоверно автору и истории на сегодня известно о нём довольно мало; как и происхождение, его имя всё ещё остается загадкой. Ясно одно: мальчик, которому в будущем суждено было стать воплощением нечеловеческой силы и хитрости, парадоксально развитого ума, изобретательного настолько же, насколько коварного и изворотливого, легендой наёмников, пугающим полу-мифом, упоминать котором решались только шёпотом в кругу самых надёжных и проверенных лиц, вызвавшим в сердце Аквиллы тяжелый антагонизм, угнетающий страх в памяти Белого и ставшим катализатором стольких несчастий, что подсчёт числа жертв, порождённых его деятельностью не завершён до сих пор, родился на границе Чечни и Ингушетии, в тогда ещё Чечено-Ингушской АССР, в поселении, о котором наверняка известно только то, что оно находилось возле железной дороги. Это всё. Имя и народность его отца, погибшего в Афганистане, до нас не дошли так же, как имя матери. Известно только, что спустя какое-то время будущий отчим Фискала взял её в жёны, вероятно польстившись её имуществом, кротостью и миловидностью.
Сведений об отчиме довольно расплывчаты. Среднего роста, смуглый лицом и белый телом, не столько коренастый, сколько сухой, с глазами, должно быть карими, которые казались чёрными из-за блеска и с ямочкой на подбородке – по подобным приметам национальность этого человека установить ещё тяжелее, чем национальность товарища Сталина, если завести речь о нём среди кавказских народов. Если в разговоре с вами люди с Кавказа слышат о генералиссимусе победы, непримиримой борьбе с коррупцией, потёртом френче и транзите сохи, то, стоит вам позже в этом разговоре спросить, например, у осетин, кем был товарищ Сталин, они немедленно скажут, что он был аланом (самоназвание осетин), а все ваши слабые поползновения убедить их в том, что он как будто немножко грузин будут отметены с пренебрежительно-ласковым взглядом, говорящим однозначно: «–– Ну ты уж нам-то не заливай.
Двое человек подошли сзади к Аквилле. Он обернулся и без интереса посмотрел на них. Оба были черноволосые, в зелёных разгрузке поверх чёрной формы и огромных беретах. На пока ещё человеческих лицах уже читалось зарождения зла, которое отчётливее всего проявляется на славянских лицах. На плечах видны были гигантских размеров самодельные шевроны, указывающая на то, что ни одна армия, кроме разве что набранная из дембелей, не потерпит подобных знаков отличия и что перед ним бойцы ОПОНа. У одного из них была перевязана рука. Оба держали в руках «Калаши».
Переглянувшись, они уставились на него.
–– Ты что тут делаешь?
–– Сижу.
Тот, что был ниже, шепнул другому:
–– Может шпион?
Высокий обернулся и, видя безразличное лицо произнёс:
–– Да нет... Вряд ли. –– И, взяв автомат поудобней, спросил: –– Ты в этой войне за кого?
–– Да, за кого? –– Поддержал второй.
–– А кто с кем воюет?
Этот ответ несколько обескуражил спрашивавших. В интонации Аквиллы не сквозило ничего, кроме равнодушия. Примерно также человек, только что похоронивший любимого человека отвечает на предложение пойти поесть. Тот, что был выше ответил:
–– Ну мы и-и-и... Эти... Не мы. Там, –– он указал в сторону моста, скрытого тополями, –– Кастенко, чёрт бы его побрал. Чуть дальше какая-то казачья проблядь. У реки дом со львами, там тоже какая-то мразь огрызаются.
Бывший до того равнодушным, Аквилла поднял брови.
–– Что за дом? Как выглядят?
–– Львы там такие у ворот серые. Над ними ещё толи плющ кованный, толи розы. Белый кирпич.
Аквилла выпрямился. Теперь он смотрел на ОПОНовцев не отрываясь и от его взгляда обоим делалось не по себе.
–– А само поместье?..
Низкий удивился слову "поместье".
–– Хм!..
Высокий, однако, ответил:
–– Два этажа. Земли много, тропинка есть.
–– Ага, плитка. Палисадник вроде бы справа... Я попытался туда пролезть...
Сказав это, низкий покосился на руку.
–– А вы тех видели?
–– Которые стреляют?
–– Ну да.
–– Да чёрт его знает. Мужик какой-то. Вроде усатый. Ещё один... На тебя похож. –– Высокий пожал плечами. –– Их же там несколько.
–– Они ещё там?
Спрашивая это, он не заметил, как его голос дрогнул от нетерпения.
–– Да.
Аквилла поднялся, глядя за спину, поверх невысокого забора.
–– Я за вас.
***
Если не считать пулевых отверстий, усеявших стены совсем недавно, поместье нисколько не изменилось. Оно всё также стояло особняком в ряду тянувшихся в обе стороны домиков и только змеившийся по стене дым показался Аквилле в новинку.
Путь вышел не близкий – поместье располагалось за судостроительным заводом и из той части города, где он был, ему пришлось пройти памятник советской власти, белую, как бутон, ротонду и парк Октябрьский парк. Выйдя к Днестру, он пошёл вдоль реки, с каждым сильней внутренне напрягаясь. Перила и ступени моста тогда ещё не успели познакомиться с высокой американской культурой и потому надписи, сделанные болончиковой краской, тогда не загаживали его как сейчас. К слову сегодня мало кто помнит, что слово "чувак", придуманное московскими стилягами, расшифровывается следующим образом: "Человек, Уважающий Высокую Американскую Культуру". Благо теперь читатель вооружён информацией и, в случае, если он вдруг услышит это слово в свой адрес, он может спокойно разбить лицо за такое глубокое оскорбление.
Вода была спокойна, рябь пробегала только внизу, у спусков. На противоположном берегу шумели деревья. Людей видно не было, да он и не смотрел по сторонам. Ориентируясь на стрельбу и дым, он наконец вышел к родовому поместью С.-овых.
Возле домов, своими заборами подпиравшими двор поместья, пригибаясь и прячась за «Жигулями» справа и углом ограды слева, стояло до двух десятков бойцов, похожих на тех, которых он встретил недавно. Почти все они всматривались в балкон на втором этаже, где, у образовавшегося пролома в правом окне наблюдалось суетливое, плохо видимое отсюда движение. Какие-то люди то появлялись, то исчезали и при появлении со стороны поместья слышался звук одиночной стрельбы.
Молодые, все в чёрном, бойцы ОПОНа следили за этим балконом глазами, в которых читался и детский интерес, и детский страх. Увидев Аквиллу, один из них поднял автомат.
–– Не стрелять!
Произнёсшему это было за тридцать. У него была неброская щетина на подбородке, приземистый и округлый череп, приплюснутый лоб, беспалые перчатки с волосатыми пальцами и массивные надбровные дуги. Спустя время ветер перемен и возможность наживы приведут его в ЧЗО, где немногим он будет известен, как Ара – один из старейших лидеров синдиката наёмников.
Сейчас же Ара был относительно молодым. Вокруг него возникли два человека, молодые безотносительно. Это были будущие Ферум и Гриф. С первым читатель уже частично знаком по первой книге, второй же, вопреки распространённому мнению о его ликвидации полковником СБУ, жив до сих пор. Это был совсем ещё юный мальчишка, веселый и рыжий, что особенно сильно бросалось в глаза на фоне чёрного цвета одежды.
Подойдя к не сводившему с поместья взгляда Аквилле, Ара спросил:
–– Тебе чего?
Всё также не глядя на него, Аквилла хрипло ответил:
–– Хочу к вам записаться.
Глядя на блеск в его глазах, Ара слабо кивнул, протягивая автомат.
–– Пользоваться умеешь?
Вместо ответа, Аквилла взял автомат и пошёл к дому. Гриф удивлённо посмотрел сперва на него, потом – на Ару. Тот пожал плечами.
–– Так даже лучше.
Первые выстрелы отрезвили Аквиллу, вставшего на самом краю ворот. Хоть он и был занят ворохом мыслей, он всё же заметил, как с его появлением двое из мелькавших в окне людей замешкались и выстрелы сперва на миг прекратились, а после того, как оба они выбрались на балкон и переглянулись, стрельба возобновилась, причём стрелять старались почти все в него.
«А разве можно было ожидать от них иного?» –– Подумал он, отступая под свист крошащегося асфальта. Он не мог рассмотреть отсюда этих двоих, но точно знал, что этого его отец и брат и отец, не изменившие и теперь своего отношения. Если им хватило всего секунды на то, чтобы принять такое решение (и ведь на этот раз, в отличии от случившегося семь лет назад, когда брат был в школе и никак не мог за него вступиться, теперь они оба отреклись от него), то какую жалость к ним должен испытывать он, всё это время не выстреливший ни разу?
Вернувшись от переживаний в действительность, Аквилла проявил не дюжий ум: он несколько раз вытаскивал легко раненных, всё время подбираясь к самому краю, стреляя тогда, когда остальные отмалчиваться. Не прошло и пяти минут, как сраженье у дома превратилось в дуэль дома с ним. Все семь стволов были нацелены на него, он получил три легких ранения (все – в левую руку), порвал рукав, но был невредим. На балконе же стало на автомат тише.
Так продолжалось до тех пор, пока по темпу стрельбы Ара не понял, что у оборонявшихся осталось мало патронов.
–– Во двор!
Аквилла не пошевелился, в отличии от остальных. После того, как ОПОНу удалось закрепиться в мёртвой зоне балкона, в сторону дома был открыт двадцати-дульный огонь и негустой дым прибавил в объёме. У штурмовавших не было никаких гранат, а даже и будь они, никто бы из них не додумался бы использовать их; тот же Ара был просто самым старшим в отряде. О штурме этажа также никто не подумал. Зачарованные первым боем, и оборонявшиеся и наступавшие просто стреляли до тех пор, пока в одно мгновение не оказалось, что балкон вымер.
Удивившись внезапности воцарившейся тишиной, Аквилла обернулся и увидел Ару. Тот стоял боком, обеими руками держась за телефон с антенной и нервно кивая. На часах было пять.
–– Да... Да... Проклятье!
Сказав это, он сплюнул.
–– Понял тебя, давай.
–– Что-то случилось?
–– Наши уходят с моста. Россия вроде как в воздухе.
–– Как? Мы ж всё изъяли у четырнадцатой армии.
–– Видать не всё. А может и нет, не знаю. Но с моста их выбили. Отходим!
ОПОНовцы начали спешно покидать двор. Ара перевёл взгляд на Аквиллу.
–– Эй, ты! Ты ещё с нами? Если да, то пошли.
Аквилла пожал плечами.
–– Сейчас.
Он развернулся и пошёл к порожкам.
–– Тогда смотри сам. Если что – догонишь у стадиона.
Оглядываясь, молдаване начали отходить в сторону улицы Горького, а Аквилла тем временем вошёл в коридор. Ковёр был точно таким же красным, как и в тот день, когда он, харкаясь, лежал на нём. Из-за пыли нельзя было понять, были ли более тёмные его участки просто результатом игры теней или же отец решил оставить на память эти кровавые пятна. Мельком глядя на них в его голове пронеслось: «––Ты это заслужил». Фраза, произнесенная отца, когда он поднимал его с пола. В голове она прозвучала отцовским голосом, однако Аквилла, зло ухмыляясь, отнёс её на счёт ждавших вверху мертвецов.
Трупы на балконе почернели от копоти. В узком проходе и возле него валялись пятеро незнакомцев, бывшие ему неинтересными. Ещё двое – один с обгоревшим лицом, второй – погребённый до половины под груду белого кирпича, лежали в самом углу. Входе боя ОПОНовцы повредили проводку и теперь из середины угла сочился дым, устремлявшийся к потолку. Солнце начинало склоняться за Днестр. В его в нескольких токах города виднелось несколько таких же тонких серых столбов, рассеиваемых светом. Аквилла вновь перевёл взгляд в угол и в этот момент солнце скрылось за крышами, придав дыму тёмный оттенок. Подойдя к куче кирпича, Аквилла сбросил ногой несколько кирпичей в том месте, где должно было находиться лицо, однако их место заняли другие и, глядя в угол на смог, похожий на большую чёрную руку, он бросил это занятия, так ничего и не ощутив. Предчувствие чего-то причастного ко всему том, что случалось с ним ранее и случилось сегодня, прошло вдруг по его спине и Аквилла вздрогнул как от внезапно налетевшего ветра. В эту секунду он почувствовал нависающее над ним неодолимое.
Резко развернувшись, Аквилла сбежал по лестнице, подгоняемый страхом попасть в руки солдат ПМР. Он не хотел в тюрьму, а ещё меньше хотел быть расстрелянным или, как тогда говорили – переехать под землю. Вспомнив слова Ары, он ринулся прочь от поместья в наступавший вечер, догонять тех, с кем отныне ему предстояло быть связанным.?
Глава 2. «Фискал»
за 24 года до 2013-ого
Проницательность и природная наблюдательность, эти наиболее развитые у читателя черты, в наличии которых автор не сомневается, наверняка уже подсказали ему, что первая глава настоящего изложения несколько отличается от того стиля, в котором было выдержано начало «Чернобыльской эпопеи» – моего скромного прозаического труда, рассказывающего о начинавшихся в 2013-ом году в ЧЗО событиях и с художественной точки зрения довольно посредственного, не претендующего ни на какие изыски. Доказательством этого служит не только упоминание в конце «Аномальных вихрей» о том, что развитие дальнейших событий подобно лавине по своей скорости, но и тот факт, что только человек, абсолютно не знакомый с правилами хорошего тона рассказчика, мог начать историю с середины, довести её почти до финала, а затем резко отпрыгнуть на четверть века назад. Конечно, имей автор этих строк хоть сколь-нибудь малое отношение к писательскому ремеслу (скажу больше, имей он к нему хотя бы касательство) как, к примеру, многократно упоминаемый на красных страницах Кедров Савелий – этот, как сам он себя называет, самозванец от золотого века, только тем и занятый, что пудрит мозги добросовестным буквоедам своими бесконечными предысториями, ввёрнутыми в любом месте, где не взбредёт ему в голову, впопад и невпопад и которые всё тянутся и тянутся, и конца и края которым всё нет и не видно, то это, конечно же, плюясь и отнекиваясь, можно было бы выделить как некую примету стиля и фишечку, художественный метод или что-то такое, очевидно, унаследованное, отставить, в наглую передранное им у Виктора Гюго, некоего сына крестьян Оноре де Бальзака, который это самое "де" присвоил себе с не меньшей наглостью, унылого Тургенева, цацкающегося с рабочими соплежуя Диккенса и Эжена Сю – такого же, как и К.С. словоблуда, страдающего нескончаемыми словесными диареями. Да, воистину, если бы эту историю рассказывал Кедров Савелий, то я первый бы бросился спасать вас от неё. Потому-то и слава богу, записки эти составлены не им, а мной – сталкером Лапой, по мере сил севшим за их написание около полугода назад, в январе 2015-ого (собственно говоря, поэтому произведение и имеет в названии временной промежуток "... 2013-2015 годы"), тогда ещё ничего не смысля по части текста. Именно неопытностью, а также тем, что события предыдущей главы и нынешней рассказать иным способом просто нельзя и объясняется смена общего тона: описание уступает место рассказу, который в конце главы будет, надеюсь, навечно изжит.
Теперь же, разобравшись с причиной внешнего вида лежащего ниже повествования, пришло время свети разговор к человеку в чёрном.
***
Достоверно автору и истории на сегодня известно о нём довольно мало; как и происхождение, его имя всё ещё остается загадкой. Ясно одно: мальчик, которому в будущем суждено было стать воплощением нечеловеческой силы и хитрости, парадоксально развитого ума, изобретательного настолько же, насколько коварного и изворотливого, легендой наёмников, пугающим полу-мифом, упоминать котором решались только шёпотом в кругу самых надёжных и проверенных лиц, вызвавшим в сердце Аквиллы тяжелый антагонизм, угнетающий страх в памяти Белого и ставшим катализатором стольких несчастий, что подсчёт числа жертв, порождённых его деятельностью не завершён до сих пор, родился на границе Чечни и Ингушетии, в тогда ещё Чечено-Ингушской АССР, в поселении, о котором наверняка известно только то, что оно находилось возле железной дороги. Это всё. Имя и народность его отца, погибшего в Афганистане, до нас не дошли так же, как имя матери. Известно только, что спустя какое-то время будущий отчим Фискала взял её в жёны, вероятно польстившись её имуществом, кротостью и миловидностью.
Сведений об отчиме довольно расплывчаты. Среднего роста, смуглый лицом и белый телом, не столько коренастый, сколько сухой, с глазами, должно быть карими, которые казались чёрными из-за блеска и с ямочкой на подбородке – по подобным приметам национальность этого человека установить ещё тяжелее, чем национальность товарища Сталина, если завести речь о нём среди кавказских народов. Если в разговоре с вами люди с Кавказа слышат о генералиссимусе победы, непримиримой борьбе с коррупцией, потёртом френче и транзите сохи, то, стоит вам позже в этом разговоре спросить, например, у осетин, кем был товарищ Сталин, они немедленно скажут, что он был аланом (самоназвание осетин), а все ваши слабые поползновения убедить их в том, что он как будто немножко грузин будут отметены с пренебрежительно-ласковым взглядом, говорящим однозначно: «–– Ну ты уж нам-то не заливай.
