Ну где им, грузинам?». Спрашиваешь армян – там тоже самое. Спрашиваешь дагестанцев – товарищ Сталин самый первый из дагестанцев. У аварцев/кабардинцев/черкесов – товарищ Сталин аварец/кабардинец/черкес. Автор встречал даже двух вайнахов (самоназвание чеченцев и ингушей), которые высказывались в подобном духе. При этом стоит вам зайти с другого бока и даже вскользь затронуть, к примеру, тему исправительных лагерей или депортации крымских татар и тех же чеченцев, как половина собеседников поспешит записать товарища Сталина на счёт презренных грузин, о которых будут говорить с таким видом, от которого у вас сложиться не менее однозначное убеждение: «–– Ну а чего с них взять-то, с этих грузин?». Сложно поверить, но грузины чаще всего поступаю примерно также: если в разговоре претензия не намечается, то они с удовольствием признают в Сталине своего великого земляка. Более того, они ещё расскажут вам, что слово «джуга» в фамилии Джугашвили переводится с грузинского, как сталь. Если же в разговоре претензия намечается, то товарищ Сталин будет спихнут на плечи аварцев, кабардинцев, дагестанцев, черкесов, аланов (самоназвание осетин), вайнахов (самоназвание чеченцев и ингушей) и вообще в принципе кого угодно, у фамилии Джугашвили будут безошибочно обнаружены еврейские корни, сталь на их языке будет звучать совсем по-другому, а речь о евреях будет произносится с таким слащаво-печальным видом, мол: «–– Ну, ну ты же сам всё понимаешь. Чего с них взять? Такой народ».
Вот и с национальностью отчима Фискала выходит нечто подобное – в виду отсутствия точных сведений и кавказской специфики даже малейшее предположение о том, кто он родом, будет расценено тем или иным народом как гнусная попытка их очернения и потому автор может только поблагодарить историю за то, что сведений о нём сохранилось так мало. Желая при этом сохранить объективность, автор, тем не менее, может заметить для самых въедливых, что на момент описываемых событий, исходя из данных всесоюзной переписи населения за 1989 год на территории Чечено-Ингушской АССР, помимо народов, указанных в её названии проживали русские (23,1%), армяне (1,2%), украинцы (1%), белорусы, аварцы, ахвахцы, ногайцы, кумыки, осетины, евреи и грузины (процентное соотношение такое же, как у украинцев). Имея на руках эти данные, а также зная о том, что отчим был точно не славянином, читатель волен здесь строить самые смелые предположения.
Мать же Фискала была точно русской.
Её сын, родившийся в 73-ем году, рос жизнерадостным и непоседливым мальчиком, последняя черта которого, однако, довольно быстро переросла в взбалмошность. К тому моменту, как ему исполнилось семь и впереди наметилась школа, в СССР, помимо традиционных кружков юных конструкторов и только созревавших к этому времени эзотерических сборищ, начали появляться первые секций, упрощённо которые можно назвать силовыми – культуризм, полнящееся домыслами карате, самбо, поначалу укрытое вуалью таинственности и, конечно, борьба – весьма уважаемый олимпийский вид спорта. Тренер по последнему из перечисленных выше боевых искусств, происходивший из местных, после непродолжительного партийного совещания открыл учебный зал в одном из кабинетов ДК, который, как и многие подобные ему здания, в местах с крайне скромным жилищным фондом в другие часы служил и комнатой искусства, где на стенах висели картины, написанные напоминающими разводы красками, а хозинвентарь, состоявший из палитр, мольберта и двух зелёных стаканчиков хранился в другом помещении, и комнатой умелых рук, и даже комнатой юных моряков, среди гор смотревшейся слегка комично. Тренера звали Спартак, он был не очень высокого роста, остробородый, с щетиной, седыми усами, бывший боец красной армии, отмеченный двумя орденами и тремя медалями, скромный и как все настоящие горцы, и как все настоящие ветераны. Кроме разве того, что воевал он в одном батальоне с Ханпашой Нурадиловым, жил напротив клуба в невысоком доме с голубятней, на занятиях рассказывал одну и ту же историю о медведе («–– Медведь очень умный. Он может сидеть себе да сидеть. Видит – над головой летит птица. Он вроде зевает, а сам лапу поднимет вверх, не резко, а так, просто поднимет – и поймал её!.. Медведь очень умный) да любил отучивать молодёжь от курения, сидя на порожках клуба с дымящейся самокруткой, старичок этот был ничем не примечательным. Тренерские обязанности он совмещал с работой сторожем, выписывал газету и радио, журчавшее у него в коморке, уважал больше, чем телевизор, которого в ДК и так и так не было.
Посчитав, что занятия в ДК пойдут Фискалу на пользу, его нео-отец, хоть и недолюбливал Спартака по причинам, о которых будет сказано далее, всё же отдал его на борьбу и тот стал ходить на неё после школы.
Столкнувшись с необходимостью соблюдать дисциплину на протяжении всего дня, переходя из стен одного учебного заведения в стены другого, а также слушаться старого деда, который, как казалось, почти ничему не учил и только повторял одну и ту же присказку про медведя несколько раз за вечер, Фискал с самого начала невзлюбил обучение. Поскольку открытое проявление неуважения к старшим тогда было делом просто немыслимым не только на Кавказе, но и в целом по стране (однушки-инкубаторы, в которых в то время взрастали жидковолосые интеллигенты, и по прошествии сорока лет недовольные всем на свете не в счёт), да и остальным эти истории, в общем-то, нравились, Фискал сперва никак не выражал своё раздражение, главным образом стараясь сосредоточиться на приёмах. Как и все талантливые люди, он, овладев несколькими комбинациями раньше других, стал смотреть на отстающих с снисходительной усмешкой, которую в те дни остальные принимали за проявление детского добродушия.
Изучая приёмы и видя то, как приблизительно на один уровень постепенно подтягиваются его сверстники, Фискал довольно быстро осознал, что инструментарий, выданный тренером, по большому счёту один и потому, вместо того, чтобы достигать побед при помощи скорости или чистотой техники, он стал заранее додумывать и, как ему казалось с высоты семи лет, улучшать борьбу. В действительности же это вылилось в нарушение правил. Спартак несколько раз объяснял Фискалу, что нельзя кусаться и тыкать локтями в глаза и в то "что у тебя между ног", однако держались эти разъяснения до следующей лекции о медведях.
При этом Фискал не забрасывал и технику. Всё это привело к тому, что он хоть и стал достигать результатов, в критический момент предпочитал действовать наверняка. Уверенность же, с какой он жульничал в моменты, когда старик отворачивался на других, крепла с каждой победой, добавляя уверенности в собственной правоте. Так продолжалось до тех пор, пока зимой на каникулы не приехала дочь Спартака с мужем и сыном, который также занимался борьбой. В спарринге с ним очевидное вскрылось. Не уступая в силе, но проиграв в ловкости, Фискал, не желая упасть на спину, ущипнул внука тренера, забыв о том, что дедушка следил за ним с удвоенным интересом. В ту же секунду их битва закончилась, Спартак поднял их и растащил.
–– Я объяснял ему, но ваш сын не пожелал меня слушать. –– Высказал он после тренировки отчиму.
Все родители, которым доводилось выслушивать за своих детей кажутся внешне спокойными. Отец Фискала также покивал, не выказав при этом ни единой эмоции. Лишь хват, каким он схватил мальчишку за руку, мог показаться чуть резким, но так ведь и дело происходило вечером.
Буквально притащив Фискала в дом за руку, отчим устроил ту сцену с рыками, попрёками и игрой желваками, на которую щедра часть людей, воспитывающих чужих детей и считающих все пробелы в их воспитании виной родного родителя. Ограничься он только строгим внушением, да наказанием в виде ремня, кто знает, быть может это пошло бы на пользу. Но на беду, отчим не уследил за языком и несколько раз упомянул отца Фискала, за которого тут же вступилась мать. Изначально она была на стороне мужа и готова была воспринять ту браваду, в которую он пустился как нравоучения, однако отчим был из тех мужчин, которые заняв определённое место, внутренне понимают, что своему положению они обязаны случаю, а не личным качествам. Зная, что только нужда и смерть мужа отдали ему в жёны женщину, которая в других обстоятельствах на него не посмотрела, он повысил голос и тот несколько раз зазвенел, выдавая его неуверенность. В ход пошли традиционные ценности, столь любимые ныне на моей Родине.
–– Молчи, женщина!
Прочтя в её глазах бурю, росшую с той же скоростью, что и собственная, он схватил Фискала и запер того, втолкав в котельную. Через секунду за дверью послышались громкие крики. Так будущее чудовище впервые оказалось погружённым во тьму.
Фискал ни на секунду не испугался – в тот короткий миг, на который отпертая дверь осветила место его заточения, он не увидел ничего пугающего и потому стоял теперь абсолютно спокойно, раскрашивая комнату воспоминаниями. Сойдя со ступеньки, он прошёл по земляному полу, остановившись, когда под ногами что-то зашуршало. Это был газетный лист, однако сквозь шорох мальчик услышал что-то ещё, едва уловимо дышавшее. Он насторожился и присмотрелся.
Впереди большим пятном темнело нечто особенно чёрное, чего он изначально не успел рассмотреть. Удивительным образом на подходе к нему Фискал услышал всё возрастающий тихий шум, похожий на беспрерывный продолжительный выдох, ощутив сначала тепло, а затем духоту. Шагнув в сторону, он обнаружил крохотное зарево, дрожавшее на стене под зимней одеждой, висевшей полке, прибитой выше. Под ней, вплотную к сгустку стоял деревянный стол на тонких железных ножках с мешки муки, упёршихся в стену и склонив головы на бок. К этому времени глаза Фискала стали привыкать к темноте.
Осмотревшись, он понял, что чёрным пятном был котёл с небольшим краном, вблизи которого в меньшей степени и под столом в большей, валялись для растопки газеты и какие-то книги со страницами горчичного цвета, перевернутые корешками вверх. Сам котёл покрывала засаленная клеёнка. Заглушка, через которую поджигался газ, мигала отсветами. Раздвинув фуфайки и дублёнки, Фискал увидел железную трубу. Мальчик стоял босой и его ступни начали согреваться. При этом труба на ощупь казалась почти не горячей. По ту сторону света всё пространство усеивал дровяной холм.
Наклонив голову, Фискал осмотрел место под столом, присел на железный прут, соединявший ножки и усмехнулся – вдруг его посетила мысль, что он вполне мог бы остаться здесь. Посмотрев под ноги, мальчик принялся разгребать листы, слушая шёпот котла и вой зимнего ветра, свистевшего за стеной. Голоса за дверью постепенно умолкли.
На следующий день его выпустили, хотя ему не нужно было в школу. Само собой, недолгий срок заключения, который он скоротал в компании воображения, нарисовавшего на стенах сотни картин, подсвеченных жёлтым лучом, не столько перевоспитал, сколько наоборот, подстегнул мальчика. «А я ведь так и не прочитал книгу» –– Подумал он, вспомнив, как задремал, прислонившись к куртке с книгой в руке, после того, как в волю предался самым разным фантазиям, начиная от оврага, в котором мысленно побывал и заканчивая победой над спартаковским внуком. –– «Надо будет потом побывать там ещё раз».
Его затворничество повторилось вскоре после каникул: вполне верно решив, что его снова запрут, если он подерётся, на этот раз Фискал не стал дожидаться тренировки и в ближайшую перемену напал на одноклассника, который был слабее него. Неожиданно, тому на помощь пришёл второй ученик, на два года старше. Извиваясь под ним, Фискал подумал: «Нечестно!», после чего детей разняли, и он был отправлен домой с соответствующей надписью в дневнике.
Заключение вновь сопровождалось разговорами за стеной и как будто даже каким-то шумом, но Фискалу было не до того; порывшись, он снова нашёл в газетах несколько книг. Конечно, руки дошли до них дошли не сразу – несколько дней подряд Фискал занимался тем, чем на его месте занялись бы любые другие малые дети: он безмятежно сидел и смотрел на настенные блики, думая, на что тот или иной больше похож, ходил, рассматривал картинки в газетах, считал в них машины, мастерил самолётики, рисовал на стене, отодвинув дублёнку, потом пытался стереть то, что нарисовал, лежал на бумаге ногами к котлу, лежал ногами к двери, забирался на холм из дров, лазил по карманам, по рукавам, нашёл за котлом заткнутую тряпкой бутылку и так далее. Так продолжалось в течении месяца, на протяжении которого Фискал упорствовал в своём поведении, внося в семью всё больший разлад, который видел лишь косвенно – отчим стал злее, мать сделалась тише и ходила понурая.
В какой-то момент (началась третья четверть), Фискал заметил, что на всё большее и большее время стал оставаться наедине со своими мыслями и что все машинки в газетах давно посчитаны, точно также как все заглавные буквы в колонках. Тогда-то он и вспомнил о книгах. Первой из них оказалось советское издание двух трагедий Уильяма нашего Шекспира в одном томе – бессмертные «Гамлет» и «Король Лир». Последний ему понравился больше первого, особенно Эдмунд, который был побочным сыном. В это время Фискал находился в том возрасте, когда девочки, они, конечно, не дуры (дурами они становятся позже, примерно с тринадцати до шестнадцати лет), но близко к этому, однако мысль о том, что вокруг одного мужчины вились две королевы, написанная к тому же смешным стилем (потому что возвышенным), ему понравилась, хотя он и сам не понял, чем. Также его поразило вариативность и смена локаций – королевские замки, утёсы, бушующий океан... Тут произошло то, чего не должно было случаться, по крайней мере так рано, то, чего с многими людьми не случается благополучно всю жизнь – он подошёл к границе самого страшного человеческого откровения – он начал думать, причём думать логически. Думать о себе и о своей судьбе. На беду, внизу, под ворохом, Фискал обнаружил старый учебник по логике, в котором были вырваны несколько страниц, очевидно ушедшие на разжигание. Начав читать его, Фискал взял целый экземпляр в библиотеке. Возможно, он не придал бы ему значения, однако ещё до того, как начать читать, Спартак, видя, что Фискал стал намного задумчивей, спросил у того, всё ли с ним хорошо. В ответ восьмилетний поднял на него глаза.
–– А для чего нужна логика?
–– Эко ты загнул. –– Улыбнувшись столь странному ответу сказал тренер. –– Ты ещё спроси, за чем её убрали из школьной программы.
–– А её убрали из школьной программы?.. Зачем?
–– Чтоб делать из вас дураков. –– Ответил Спартак, мягко посмотрев на него.
–– Понятно.
«Не надо из меня дураков делать» –– Вполне серьёзно подумал Фискал.
После этого поведение Фискала в школе выправилось на целую неделю – ровно столько он просидел за партой и дома, опустив голову в Челпанова, а после, охваченный волнением, которое необходимо было срочно обдумать, пошёл на тренировку и на этот раз одному мальчику нос. На сей раз просто так он не отделался – прежде чем впихнуть Фискала внутрь, отчим несколько раз отделал его ремнём, при этом мать не протестовала. Озлобившись, Фискал забился в пространство между котлом и столом, положил на колени Шекспира страницами вниз и долго просидел без движения, несколько наклонив голову на бок, приняв то самое положение, в котором читатель уже заставал его ранее, в первой книге. Вслушиваясь в огонь, он рассуждал. О чём? Обо всём.
Вот и с национальностью отчима Фискала выходит нечто подобное – в виду отсутствия точных сведений и кавказской специфики даже малейшее предположение о том, кто он родом, будет расценено тем или иным народом как гнусная попытка их очернения и потому автор может только поблагодарить историю за то, что сведений о нём сохранилось так мало. Желая при этом сохранить объективность, автор, тем не менее, может заметить для самых въедливых, что на момент описываемых событий, исходя из данных всесоюзной переписи населения за 1989 год на территории Чечено-Ингушской АССР, помимо народов, указанных в её названии проживали русские (23,1%), армяне (1,2%), украинцы (1%), белорусы, аварцы, ахвахцы, ногайцы, кумыки, осетины, евреи и грузины (процентное соотношение такое же, как у украинцев). Имея на руках эти данные, а также зная о том, что отчим был точно не славянином, читатель волен здесь строить самые смелые предположения.
Мать же Фискала была точно русской.
Её сын, родившийся в 73-ем году, рос жизнерадостным и непоседливым мальчиком, последняя черта которого, однако, довольно быстро переросла в взбалмошность. К тому моменту, как ему исполнилось семь и впереди наметилась школа, в СССР, помимо традиционных кружков юных конструкторов и только созревавших к этому времени эзотерических сборищ, начали появляться первые секций, упрощённо которые можно назвать силовыми – культуризм, полнящееся домыслами карате, самбо, поначалу укрытое вуалью таинственности и, конечно, борьба – весьма уважаемый олимпийский вид спорта. Тренер по последнему из перечисленных выше боевых искусств, происходивший из местных, после непродолжительного партийного совещания открыл учебный зал в одном из кабинетов ДК, который, как и многие подобные ему здания, в местах с крайне скромным жилищным фондом в другие часы служил и комнатой искусства, где на стенах висели картины, написанные напоминающими разводы красками, а хозинвентарь, состоявший из палитр, мольберта и двух зелёных стаканчиков хранился в другом помещении, и комнатой умелых рук, и даже комнатой юных моряков, среди гор смотревшейся слегка комично. Тренера звали Спартак, он был не очень высокого роста, остробородый, с щетиной, седыми усами, бывший боец красной армии, отмеченный двумя орденами и тремя медалями, скромный и как все настоящие горцы, и как все настоящие ветераны. Кроме разве того, что воевал он в одном батальоне с Ханпашой Нурадиловым, жил напротив клуба в невысоком доме с голубятней, на занятиях рассказывал одну и ту же историю о медведе («–– Медведь очень умный. Он может сидеть себе да сидеть. Видит – над головой летит птица. Он вроде зевает, а сам лапу поднимет вверх, не резко, а так, просто поднимет – и поймал её!.. Медведь очень умный) да любил отучивать молодёжь от курения, сидя на порожках клуба с дымящейся самокруткой, старичок этот был ничем не примечательным. Тренерские обязанности он совмещал с работой сторожем, выписывал газету и радио, журчавшее у него в коморке, уважал больше, чем телевизор, которого в ДК и так и так не было.
Посчитав, что занятия в ДК пойдут Фискалу на пользу, его нео-отец, хоть и недолюбливал Спартака по причинам, о которых будет сказано далее, всё же отдал его на борьбу и тот стал ходить на неё после школы.
Столкнувшись с необходимостью соблюдать дисциплину на протяжении всего дня, переходя из стен одного учебного заведения в стены другого, а также слушаться старого деда, который, как казалось, почти ничему не учил и только повторял одну и ту же присказку про медведя несколько раз за вечер, Фискал с самого начала невзлюбил обучение. Поскольку открытое проявление неуважения к старшим тогда было делом просто немыслимым не только на Кавказе, но и в целом по стране (однушки-инкубаторы, в которых в то время взрастали жидковолосые интеллигенты, и по прошествии сорока лет недовольные всем на свете не в счёт), да и остальным эти истории, в общем-то, нравились, Фискал сперва никак не выражал своё раздражение, главным образом стараясь сосредоточиться на приёмах. Как и все талантливые люди, он, овладев несколькими комбинациями раньше других, стал смотреть на отстающих с снисходительной усмешкой, которую в те дни остальные принимали за проявление детского добродушия.
Изучая приёмы и видя то, как приблизительно на один уровень постепенно подтягиваются его сверстники, Фискал довольно быстро осознал, что инструментарий, выданный тренером, по большому счёту один и потому, вместо того, чтобы достигать побед при помощи скорости или чистотой техники, он стал заранее додумывать и, как ему казалось с высоты семи лет, улучшать борьбу. В действительности же это вылилось в нарушение правил. Спартак несколько раз объяснял Фискалу, что нельзя кусаться и тыкать локтями в глаза и в то "что у тебя между ног", однако держались эти разъяснения до следующей лекции о медведях.
При этом Фискал не забрасывал и технику. Всё это привело к тому, что он хоть и стал достигать результатов, в критический момент предпочитал действовать наверняка. Уверенность же, с какой он жульничал в моменты, когда старик отворачивался на других, крепла с каждой победой, добавляя уверенности в собственной правоте. Так продолжалось до тех пор, пока зимой на каникулы не приехала дочь Спартака с мужем и сыном, который также занимался борьбой. В спарринге с ним очевидное вскрылось. Не уступая в силе, но проиграв в ловкости, Фискал, не желая упасть на спину, ущипнул внука тренера, забыв о том, что дедушка следил за ним с удвоенным интересом. В ту же секунду их битва закончилась, Спартак поднял их и растащил.
–– Я объяснял ему, но ваш сын не пожелал меня слушать. –– Высказал он после тренировки отчиму.
Все родители, которым доводилось выслушивать за своих детей кажутся внешне спокойными. Отец Фискала также покивал, не выказав при этом ни единой эмоции. Лишь хват, каким он схватил мальчишку за руку, мог показаться чуть резким, но так ведь и дело происходило вечером.
Буквально притащив Фискала в дом за руку, отчим устроил ту сцену с рыками, попрёками и игрой желваками, на которую щедра часть людей, воспитывающих чужих детей и считающих все пробелы в их воспитании виной родного родителя. Ограничься он только строгим внушением, да наказанием в виде ремня, кто знает, быть может это пошло бы на пользу. Но на беду, отчим не уследил за языком и несколько раз упомянул отца Фискала, за которого тут же вступилась мать. Изначально она была на стороне мужа и готова была воспринять ту браваду, в которую он пустился как нравоучения, однако отчим был из тех мужчин, которые заняв определённое место, внутренне понимают, что своему положению они обязаны случаю, а не личным качествам. Зная, что только нужда и смерть мужа отдали ему в жёны женщину, которая в других обстоятельствах на него не посмотрела, он повысил голос и тот несколько раз зазвенел, выдавая его неуверенность. В ход пошли традиционные ценности, столь любимые ныне на моей Родине.
–– Молчи, женщина!
Прочтя в её глазах бурю, росшую с той же скоростью, что и собственная, он схватил Фискала и запер того, втолкав в котельную. Через секунду за дверью послышались громкие крики. Так будущее чудовище впервые оказалось погружённым во тьму.
Фискал ни на секунду не испугался – в тот короткий миг, на который отпертая дверь осветила место его заточения, он не увидел ничего пугающего и потому стоял теперь абсолютно спокойно, раскрашивая комнату воспоминаниями. Сойдя со ступеньки, он прошёл по земляному полу, остановившись, когда под ногами что-то зашуршало. Это был газетный лист, однако сквозь шорох мальчик услышал что-то ещё, едва уловимо дышавшее. Он насторожился и присмотрелся.
Впереди большим пятном темнело нечто особенно чёрное, чего он изначально не успел рассмотреть. Удивительным образом на подходе к нему Фискал услышал всё возрастающий тихий шум, похожий на беспрерывный продолжительный выдох, ощутив сначала тепло, а затем духоту. Шагнув в сторону, он обнаружил крохотное зарево, дрожавшее на стене под зимней одеждой, висевшей полке, прибитой выше. Под ней, вплотную к сгустку стоял деревянный стол на тонких железных ножках с мешки муки, упёршихся в стену и склонив головы на бок. К этому времени глаза Фискала стали привыкать к темноте.
Осмотревшись, он понял, что чёрным пятном был котёл с небольшим краном, вблизи которого в меньшей степени и под столом в большей, валялись для растопки газеты и какие-то книги со страницами горчичного цвета, перевернутые корешками вверх. Сам котёл покрывала засаленная клеёнка. Заглушка, через которую поджигался газ, мигала отсветами. Раздвинув фуфайки и дублёнки, Фискал увидел железную трубу. Мальчик стоял босой и его ступни начали согреваться. При этом труба на ощупь казалась почти не горячей. По ту сторону света всё пространство усеивал дровяной холм.
Наклонив голову, Фискал осмотрел место под столом, присел на железный прут, соединявший ножки и усмехнулся – вдруг его посетила мысль, что он вполне мог бы остаться здесь. Посмотрев под ноги, мальчик принялся разгребать листы, слушая шёпот котла и вой зимнего ветра, свистевшего за стеной. Голоса за дверью постепенно умолкли.
***
На следующий день его выпустили, хотя ему не нужно было в школу. Само собой, недолгий срок заключения, который он скоротал в компании воображения, нарисовавшего на стенах сотни картин, подсвеченных жёлтым лучом, не столько перевоспитал, сколько наоборот, подстегнул мальчика. «А я ведь так и не прочитал книгу» –– Подумал он, вспомнив, как задремал, прислонившись к куртке с книгой в руке, после того, как в волю предался самым разным фантазиям, начиная от оврага, в котором мысленно побывал и заканчивая победой над спартаковским внуком. –– «Надо будет потом побывать там ещё раз».
Его затворничество повторилось вскоре после каникул: вполне верно решив, что его снова запрут, если он подерётся, на этот раз Фискал не стал дожидаться тренировки и в ближайшую перемену напал на одноклассника, который был слабее него. Неожиданно, тому на помощь пришёл второй ученик, на два года старше. Извиваясь под ним, Фискал подумал: «Нечестно!», после чего детей разняли, и он был отправлен домой с соответствующей надписью в дневнике.
Заключение вновь сопровождалось разговорами за стеной и как будто даже каким-то шумом, но Фискалу было не до того; порывшись, он снова нашёл в газетах несколько книг. Конечно, руки дошли до них дошли не сразу – несколько дней подряд Фискал занимался тем, чем на его месте занялись бы любые другие малые дети: он безмятежно сидел и смотрел на настенные блики, думая, на что тот или иной больше похож, ходил, рассматривал картинки в газетах, считал в них машины, мастерил самолётики, рисовал на стене, отодвинув дублёнку, потом пытался стереть то, что нарисовал, лежал на бумаге ногами к котлу, лежал ногами к двери, забирался на холм из дров, лазил по карманам, по рукавам, нашёл за котлом заткнутую тряпкой бутылку и так далее. Так продолжалось в течении месяца, на протяжении которого Фискал упорствовал в своём поведении, внося в семью всё больший разлад, который видел лишь косвенно – отчим стал злее, мать сделалась тише и ходила понурая.
В какой-то момент (началась третья четверть), Фискал заметил, что на всё большее и большее время стал оставаться наедине со своими мыслями и что все машинки в газетах давно посчитаны, точно также как все заглавные буквы в колонках. Тогда-то он и вспомнил о книгах. Первой из них оказалось советское издание двух трагедий Уильяма нашего Шекспира в одном томе – бессмертные «Гамлет» и «Король Лир». Последний ему понравился больше первого, особенно Эдмунд, который был побочным сыном. В это время Фискал находился в том возрасте, когда девочки, они, конечно, не дуры (дурами они становятся позже, примерно с тринадцати до шестнадцати лет), но близко к этому, однако мысль о том, что вокруг одного мужчины вились две королевы, написанная к тому же смешным стилем (потому что возвышенным), ему понравилась, хотя он и сам не понял, чем. Также его поразило вариативность и смена локаций – королевские замки, утёсы, бушующий океан... Тут произошло то, чего не должно было случаться, по крайней мере так рано, то, чего с многими людьми не случается благополучно всю жизнь – он подошёл к границе самого страшного человеческого откровения – он начал думать, причём думать логически. Думать о себе и о своей судьбе. На беду, внизу, под ворохом, Фискал обнаружил старый учебник по логике, в котором были вырваны несколько страниц, очевидно ушедшие на разжигание. Начав читать его, Фискал взял целый экземпляр в библиотеке. Возможно, он не придал бы ему значения, однако ещё до того, как начать читать, Спартак, видя, что Фискал стал намного задумчивей, спросил у того, всё ли с ним хорошо. В ответ восьмилетний поднял на него глаза.
–– А для чего нужна логика?
–– Эко ты загнул. –– Улыбнувшись столь странному ответу сказал тренер. –– Ты ещё спроси, за чем её убрали из школьной программы.
–– А её убрали из школьной программы?.. Зачем?
–– Чтоб делать из вас дураков. –– Ответил Спартак, мягко посмотрев на него.
–– Понятно.
«Не надо из меня дураков делать» –– Вполне серьёзно подумал Фискал.
После этого поведение Фискала в школе выправилось на целую неделю – ровно столько он просидел за партой и дома, опустив голову в Челпанова, а после, охваченный волнением, которое необходимо было срочно обдумать, пошёл на тренировку и на этот раз одному мальчику нос. На сей раз просто так он не отделался – прежде чем впихнуть Фискала внутрь, отчим несколько раз отделал его ремнём, при этом мать не протестовала. Озлобившись, Фискал забился в пространство между котлом и столом, положил на колени Шекспира страницами вниз и долго просидел без движения, несколько наклонив голову на бок, приняв то самое положение, в котором читатель уже заставал его ранее, в первой книге. Вслушиваясь в огонь, он рассуждал. О чём? Обо всём.
