–– За друзей.
Они молча выпили и забросились мандаринкой. Съев мандаринку, Чих по-детски скривился и сказал:
–– Ки-ислая!
Кайф молча протянул ему свою.
Мало-помалу, веселье вернулось.
К пяти утра новый год кончился. Практически все одиночки, за исключением двух, валялись в обнимку на куче матрасов, расстеленных вкривь да вкось. Сидорович ушел к себе в три, вместе с Фанатом и там они тихо пили, слушая прерываемое помехами радио. Отличился Диван. Упившись в сопли, он стал донимать разговорами Бармена. Опять.
–– А-а-алло, Бармеш?..
–– Алл... Я ебу Алли бабу, опять ты?! Иди на хер, слышишь?! Я не собираюсь выслушивать, как...
–– Да я ллюб, люб, люби-ил ее, а она-а!..
–– Фанат, мать твою душу за ногу! Вырви на хер у него трубку! И пусть забудет, что я вообще есть!
–– Я, я...
Теперь он спал, как и все остальные. Лишь только двоих хмель еще не сморил – Форсажа и Шара. Эти сидели, уперев локти в столешницу и разговаривали, борясь с косноязычием. Сперва они поговорили о предстоящем после зимовке деле, потом нараспев произнесли "ё-пи-тэ" и вот теперь подобрались к кондиции, в которой требовалось обсудить дела криминогенные.
–– Да я тебе говорю, –– говорил Шар на чистом русском. –– Ростов – это падлючий город! Мне еще бабка моя рассказывала... Там были эти, черные кошаки...
–– Хто?!.
–– Ну банда такая...
–– Брехня!
–– Нет!
–– Вот только не надо мне, и-ик! Это про вашу Одессу горят, что она "мама"...
–– А кто "папа"? Росто-о-ов!..
Здесь автору стоит быть откровенным с читателем и сказать правду: если бы спор это начался раньше, то, разумеется, оба сталкера пришли бы к единственно верному заключению, что самый падлючий город – это Сочи, поскольку там, чтобы даже на бесплатном пляже прилечь, необходимо отдать пятисотенку. Однако на этом они тогда не сошлись. Под конец празднования, уже почитай перед самым рассветом, у Форсажа с Шаром завязался один из тех разговоров, вся суть которого может быть передана, если автор перескажет читателю сказку, которую двум его бабкам (обе они уже ушли в землю) еще в их детстве рассказал деда Ермол.
–– Вот вышли девчата из села и идуть на ярманку купить новую крынку. Идуть и идуть, идуть и идуть...
И вот это "идуть" продолжалось ровно до тех пора, пока мои бабушки не засыпали. Когда же на следующий день они просили продолжить рассказ, деда Ермол продолжал этим:
–– Вот купили они, значить, ту крынку, вышли с ярманки и назад пошли. Идуть и идуть, идуть и идуть...
Разговор Шара и Форсажа по сути своей был о чем-то подобном. А после обоих повалил сон. Так новый год отметили в зоне. Мороз продержался аж до двадцать второго января, который, как и декабрь, прошел в ЧЗО ничем не примечательно. Разве что урывками прилетали вести с майдана, однако судить о вещах, происходивших в эти дни в Киеве сталкерам было трудно – снегопад, так удачно обошедший столицу, в зоне не прекращался до февраля.
Что до Европы...
Вы никогда не задумывались, как хорошо жилось людям в прошлом? В частности – литераторам? Конечно же нет! А ведь там есть, над чем поразмыслить. Их окружало так много всего. Сюжеты можно было черпать нескончаемо. Взять вот к примеру те же литературные салоны – эти кладовые жизни, наполненные изысканной винтажной мебелью, на описание одних только изгибов которой у порядочного писателя уйдет по три, по четыре страницы. В них рождались прекрасные фразы, в них опытный взгляд подмечал типажи, но самое главное – рождались сюжеты. Если ты застревал на каком-нибудь мести ты просто смело бросал все дела, входил в салон и этот заход решал все проблемы.
Можно было начать его описание, а можно назначить и отправной точкой сюжета. Да и как могло не прийти вдохновение в этих прекрасных, просторных комнатах, заставленных удобными пуфами, старинными шкафами красного, кирпичным камином с часами и канделябром, оттоманками, заправленными со вкусом, на которых помещались юбки, украшенные с еще большим вкусом. Из полуоткрытых портьер струятся нежные потоки света, освещающие стены, зеленые, возможно – в ромбах, обои, ковры, письменный столик, на которых лежат безделушки эпохи и, окружив который, говорят о banalities.
Не надо рыскать по городу чтобы увидеть людей – здесь собралось все общество, creme de la creme: военные мундиры зеленого/другого цвета, богато усеянные орденами, усы, как комичные, так и придающие тонус лицу, черные сапоги, начищенные до блеска, расшитые серебром камзолы, пенсне. От одного только слова «камзолы» делается как-то лучше, торжественнее. Авторы всех эпох могли найти здесь приют. Вот открываются двери прихожей и между двумя склонившими затылки лакеями входит лицо. Кто же это?! Горячий француз! Он из глубинки. Едва это сказано, мы уже видим его портрет.
Что есть глубинка французская? Что вам подсказывает ваш персональный телевизор – воображения? О-о, вам ведь не терпится убедиться в догадках.
Глубинка Франции – это поля. Насыщенное зеленое поле высокой культуры, рядом с которым стоит низкий дом. Обязательно на границе поля есть дерево. Одинокое, согнутое испытанием лет, с могучей грудью и курчавыми ветвями. В этом изгибе, почти незаметном наклоне ствола, в силуэте тени, разлившейся по колышущимся макушкам есть что-то и от италийского виноградника, и от оливы, растущей на Корфу. Особый оттенок зелени разлит по стеблям и листикам – они маслянисты. Особенно если вспоминать наши.
Вот вы в России, вам девять лет и на дворе середина шестого года. С каналом «2х2» вы еще не знакомы, интернета нет, а книги вы любите за тоже, за что многие любят их и сегодня – за картинки. Поездка на море. Родители подняли вас в пять утра. Сонные просидели вы у окна вишневой шестерки, уперев локоть в ручку двери, в то время, как ваши сестра или брат, те, что помладше, вероломно заснули, заняв две трети заднего кресла. Вот встало солнце, пришло время музыки. Как сейчас помню ту коробку чая за сто сорок девять рублей, в которой в придачу шел диск с двенадцатью песнями. Пойди купи сейчас чая на эти деньги! Сам я сижу сейчас на коленях. Вокруг меня – бетонные стены, такой же пол и лютый холод, от которого, кажется, пальцы примерзли к берцам, а ведь в руках его – этот диск – ощущаю и слышу тихую музыку. «Нюша», «Налево – трудный бой, направо – мир пустой», еще какой-то трек и еще, и еще место, которое надо каждый раз перематывать потому что та овечка невинная, которая сейчас хлопает глазками, уже успела заляпать его в двух местах. И магнитола эта, в которой сломался большой барабанчик, и которая давно уже не ловит сигнал.
Вы смотрите в окна и там поля. Но это вовсе не французское поле, это поле – русское. Оно от горизонта и до горизонта блестит милым золотом, как будто здесь солнце целовалось с землей. Иногда в нем встречаются две уходящие в даль полосы, расчерчивающие границы его секторов. Затем мелькают посадки, кружат орлы, некоторые из них гуляют по полю... Да, такие поля. И тем отличаются они от французских. Франции поля маслянисты и зелены, наши – песчаные. Но мы отвлеклись. Что там француз?
О, он вошел. Вошел гордым шагом. Уверенность, сила, убеждение в том, что мир не может не вертеться вокруг его головы читаются в взгляде. Не надо быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться, это – гасконец. Он идет прямо, ровной походкой, он смотрит на дам и не сдается их чарам. Наоборот, он побеждает их. Он смотрит на юношей и мужей почтенного возраста и молнии, что бросают его глаза, говорят гордо и с вызовом: «–– Я могу лучше!». Это вошел не просто француз, то вошел его дух, тот самый, от которого страницы дрожат между пальцев, тот самый, при одном виде которого погожей ночью вздымается Сена под аркой моста. Прекрасные кудри, подтянут и строен. Он не дает волю словам, плечи и тень говорят вместо губ.
–– Я был рожден в час, когда прозвучала
Устами Дантона воля судьбы:
"–– С этой минуты и до тех пор,
Пока по Отечеству рыскает вор,
Пока перебежчики злословят у немцев,
На шпаги, которые держите сердцем,
Покуда испанцы не возвратятся за горные лона,
Ну а британцы не покинут Тулона,
И, наконец, пока монарх Австрии не будет побит и парализован
Каждый француз мобилизован!
Молодые – сражайтесь, женатые – куйте,
Женщины – шейте, лечите людей!
Удары колокола будят страну
Пришло наше время закопать старину!
Дети пусть щиплют корпию к ружьям,
Старики и старухи, вы тоже оружие!
Идите на площадь, проклинайте тиранов, клянитесь в верности нашей стране!
Если не можете, если не ходите, пусть вас тогда понесут на себе!
Всем царским дворам мы несем гвозди к гробу,
Каждый народ получит свободу!"
Отвага, отвага, трижды отвага – такой будет пароль среди нас, гражданин!
И якобинцы, вооруживши, направили войско к гряде Апеннин.
Мы идем по дорогам, длинным и старым и суеверия отживают свой век.
Мы идем по дорогам, длинным и старым, чтобы спасти тебя, человек!
Им было достаточно одного слова, чтобы заживо сжечь и утопить
Любого рыжего.
Зная об этом мы злимся сильнее, ведь они же могли нас Нея лишить!
И вот мы на месте, с нами капрал.
Он вышел вперед и так нам сказал:
"–– Вы голы? Возможно! Вы доблестны? Да!
Так пусть лица забудут о краске стыда!
Пусть разум забудет любые беды.
Отныне и впредь – только победа!
И помните, славу делим на всех"
В Италии ждали кровь и успех.
Битва. В горах пылает редут.
Залп из всех ружей, к чему приведут
Эти минуты над уровнем моря?
Триумф, поражение? Последнее – горе.
Австрийцы бьются, как черти, страха не знают,
Отрада для сердца – стрелять в храбрых людей!
Над знаменем каждый сказал по три слова:
"–– Победим или сгинем"
И снова-здорова! Смерть тут как тут, на штыках чьи-то жилы.
Внизу за боем следят старожилы.
Байнагдарский бился с нами полдня,
В 17:30, не жалея огня, приказал отойти – на рассвете вернется.
"Генерал, австриец все еще трется возле наших позиции.
Пришли патронов, дай подумать... На глаз,
Шесть бочонков нам будет, почитай, в самый раз.
Еще вышли хлеба, спирт не забудь.
Дай нам две пушки, а лучше три.
И с подкреплением не тормози.
Много людей не прошу, все понимаю. Тысячу двести – и мы будем в ударе.
Под гражданином Франезье убили лошадь, но он не жалуется,
Дело житейское. А, и еще, штабных не видать.
С другой стороны, а что с них взять?
Ну да ладно, сам знаешь, не время сегодня считать ворон.
Привет! Уважение!" Подпись – Рампон.
За этой битвой – другая, за ней – еще бой.
В поместьях Пьемонта уже поднят вой!
"–– Мы проиграли!"
Да, вы проиграли! И поделом. Теперь в стане врага образовался раскол.
А бои продолжаются, им нет конца.
Наш малый капрал идет с нами в ногу.
Говорит, русский царь высылает подмогу
Побитым австрийцам.
В наших глазах – жестокость и олово.
"–– Их перенесло сюда британское золото!"...
Побили и этих. Да было трудно.
Многие умерли подо льдом.
Давно я не видел родимый дом.
Вместо него мы стоим у горящего города с чадящим рынком.
Его стены пробиты, стрельба и картечь.
Горячая кровь начала течь по плечам многих, и кое-кто струсил.
Замялся и я.
Тогда, схватив лестницу, наш маршал Ланн
(Руки и эполет его покрывали пепел и порох,
В пыли и гари его голова) выкрикнул нам золотые слова:
"–– Куда, с-собаки?! А ну живо на стены!
Что вас смутило? У вас что, гангрены?!
Стреляют из церкви? К дьяволу церковь, смотри на меня!
Чтобы француз бежал от огня?!
Ты за кого меня принимаешь?! А теперь, трусы, приказ смотреть,
Как настоящий военный идет на смерть!"
Мы взяли город.
А сколько битв еще впереди,
Пусть даже "–– Дерьмо!" застрянет в груди,
Когда проклятые всеми британцы
Будут плеваться на наши ранцы.
На ранцы убитых, на ранцы героев.
Больше они ничего не умеют,
А француз перед смертью и не вспотеет!
А может это вошел вовсе и не француз, мы не знаем. Может быть это вошел испанец. У него черные, как смоль, волосы, спина его с детских лет отдана была солнцу и теперь медный загар просвечивает сквозь шелка. Стоит только подумать о его родине, как воображение сразу рисует картину: стена из камней, напоминающих оттески с египетской пирамиды, но только гладкого, чуть серого камня, тянется глубоко за горизонт. Рядом со стеной шумят кипарисы, над головой небо, а вдали – море. У края стены стоит табурет, и испанец сидит на нем, глядя на облизывающий скалы прибой. Затем он прищуривается, заметив зашедший в лагуну корабль, хватает шляпу, вскакивает на коня и перед тем, как пришпорить красавца с каштановой гривой, кричит, ударяя себя по колену:
–– Клянусь правым глазом и подмышкой дьявола, еще до захода солнца тот галеон будет моим!
И конь бешено скачет. Его ноги до колен покрыла пыль, на губах – пена. Всадник тоже в пыли, плащ развевается...
А может это и не испанец. Может быть это вошел прислуга. Возможно он даже родом из Англии и может быть даже у русского дворянина. Черный фрак поверх белой рубахи. Мягкие щечки, округлившиеся за время пребывания в Петербурге, слегка прореженные временем волосы. Его подбородок мал, будто точка. Ходит этот мужчина преисполненный чванства, прям как в тех мультиках, где американцы изображают британцев, пытаясь сказать, что «англичанин» и «чванство» – слова синонимы. Хотя мы-то с тобой, читатель, знаем, что «англичане» и «американцы» – вот это синонимы. В руках он несет платок или блюдо...
Так или иначе, кто бы не вошел в подобный салон, на него сразу же обращалось внимание и сюжет разворачивается легко, сам собой. Высокосветские беседы, признанья по углам, обсуждения внезапно свалившегося наследства... Да, везло, конечно авторам старого века. Сейчас же ничего подобного нет. Вместо сборов в салонах, свободное время досточтимого общества наших дней скрашивают неинтересные до абсурда занятия, как то походы за чекушкой в «Сцаное и Сраное» «Красное и Белое» или другие, еще менее достойные описания.
Да, сегодня определенно не разгуляешься. И потому будь история, рассказываемая вам на этих страницах, не пересказом того, что случалось в действительности, а просто банальной выдумкой из головы (чем настоящее повествование, естественно, не является), автору пришлось бы изрядно попотеть, чтобы двинуться дальше. Благо предо мной не стоит такой сложности. Вот как все было:
В тот вечер лампы снова потухли по расписанию, погрузив стены барака №5 в седеющий мрак. Последний его обитатель покинул эти обшарпанные четыре угла месяц назад и теперь внутри комнаты находились только косые лучи слабо мигавшего с улицы фонаря да уже давно похолодевшая простынь. В жилых бараках было не лучше – такие же стены, шелушащиеся по углам, те же холодные полы из плитки, которую не меняли почти сорок лет. Двое сидели, впившись глазами во тьму. Под героином к ним пришла огненная сколопендра. Остальные спали, свернувшись под простынями. Со стороны туалета тянуло калом. Унитаз не работал уже третий месяц.
Барак №5 опустел недавно. Его обитатели добились того, ради чего пребыли в Литву – получили возможность въехать в Европу. Теперь они разъехались, кто куда. Каждый из них искренне верил в то, что сможет начать в старом свете новую и если и не очень счастливую, то хотя бы просто, лучшую жизнь... За окном кухни тянулись тонкие тени.
В это же время на одной улице европейского города у бесплатного телеэкрана в окружении двух или трех друзей стоял мужчина.
Они молча выпили и забросились мандаринкой. Съев мандаринку, Чих по-детски скривился и сказал:
–– Ки-ислая!
Кайф молча протянул ему свою.
Мало-помалу, веселье вернулось.
К пяти утра новый год кончился. Практически все одиночки, за исключением двух, валялись в обнимку на куче матрасов, расстеленных вкривь да вкось. Сидорович ушел к себе в три, вместе с Фанатом и там они тихо пили, слушая прерываемое помехами радио. Отличился Диван. Упившись в сопли, он стал донимать разговорами Бармена. Опять.
–– А-а-алло, Бармеш?..
–– Алл... Я ебу Алли бабу, опять ты?! Иди на хер, слышишь?! Я не собираюсь выслушивать, как...
–– Да я ллюб, люб, люби-ил ее, а она-а!..
–– Фанат, мать твою душу за ногу! Вырви на хер у него трубку! И пусть забудет, что я вообще есть!
–– Я, я...
Теперь он спал, как и все остальные. Лишь только двоих хмель еще не сморил – Форсажа и Шара. Эти сидели, уперев локти в столешницу и разговаривали, борясь с косноязычием. Сперва они поговорили о предстоящем после зимовке деле, потом нараспев произнесли "ё-пи-тэ" и вот теперь подобрались к кондиции, в которой требовалось обсудить дела криминогенные.
–– Да я тебе говорю, –– говорил Шар на чистом русском. –– Ростов – это падлючий город! Мне еще бабка моя рассказывала... Там были эти, черные кошаки...
–– Хто?!.
–– Ну банда такая...
–– Брехня!
–– Нет!
–– Вот только не надо мне, и-ик! Это про вашу Одессу горят, что она "мама"...
–– А кто "папа"? Росто-о-ов!..
Здесь автору стоит быть откровенным с читателем и сказать правду: если бы спор это начался раньше, то, разумеется, оба сталкера пришли бы к единственно верному заключению, что самый падлючий город – это Сочи, поскольку там, чтобы даже на бесплатном пляже прилечь, необходимо отдать пятисотенку. Однако на этом они тогда не сошлись. Под конец празднования, уже почитай перед самым рассветом, у Форсажа с Шаром завязался один из тех разговоров, вся суть которого может быть передана, если автор перескажет читателю сказку, которую двум его бабкам (обе они уже ушли в землю) еще в их детстве рассказал деда Ермол.
–– Вот вышли девчата из села и идуть на ярманку купить новую крынку. Идуть и идуть, идуть и идуть...
И вот это "идуть" продолжалось ровно до тех пора, пока мои бабушки не засыпали. Когда же на следующий день они просили продолжить рассказ, деда Ермол продолжал этим:
–– Вот купили они, значить, ту крынку, вышли с ярманки и назад пошли. Идуть и идуть, идуть и идуть...
Разговор Шара и Форсажа по сути своей был о чем-то подобном. А после обоих повалил сон. Так новый год отметили в зоне. Мороз продержался аж до двадцать второго января, который, как и декабрь, прошел в ЧЗО ничем не примечательно. Разве что урывками прилетали вести с майдана, однако судить о вещах, происходивших в эти дни в Киеве сталкерам было трудно – снегопад, так удачно обошедший столицу, в зоне не прекращался до февраля.
Что до Европы...
***
Вы никогда не задумывались, как хорошо жилось людям в прошлом? В частности – литераторам? Конечно же нет! А ведь там есть, над чем поразмыслить. Их окружало так много всего. Сюжеты можно было черпать нескончаемо. Взять вот к примеру те же литературные салоны – эти кладовые жизни, наполненные изысканной винтажной мебелью, на описание одних только изгибов которой у порядочного писателя уйдет по три, по четыре страницы. В них рождались прекрасные фразы, в них опытный взгляд подмечал типажи, но самое главное – рождались сюжеты. Если ты застревал на каком-нибудь мести ты просто смело бросал все дела, входил в салон и этот заход решал все проблемы.
Можно было начать его описание, а можно назначить и отправной точкой сюжета. Да и как могло не прийти вдохновение в этих прекрасных, просторных комнатах, заставленных удобными пуфами, старинными шкафами красного, кирпичным камином с часами и канделябром, оттоманками, заправленными со вкусом, на которых помещались юбки, украшенные с еще большим вкусом. Из полуоткрытых портьер струятся нежные потоки света, освещающие стены, зеленые, возможно – в ромбах, обои, ковры, письменный столик, на которых лежат безделушки эпохи и, окружив который, говорят о banalities.
Не надо рыскать по городу чтобы увидеть людей – здесь собралось все общество, creme de la creme: военные мундиры зеленого/другого цвета, богато усеянные орденами, усы, как комичные, так и придающие тонус лицу, черные сапоги, начищенные до блеска, расшитые серебром камзолы, пенсне. От одного только слова «камзолы» делается как-то лучше, торжественнее. Авторы всех эпох могли найти здесь приют. Вот открываются двери прихожей и между двумя склонившими затылки лакеями входит лицо. Кто же это?! Горячий француз! Он из глубинки. Едва это сказано, мы уже видим его портрет.
Что есть глубинка французская? Что вам подсказывает ваш персональный телевизор – воображения? О-о, вам ведь не терпится убедиться в догадках.
Глубинка Франции – это поля. Насыщенное зеленое поле высокой культуры, рядом с которым стоит низкий дом. Обязательно на границе поля есть дерево. Одинокое, согнутое испытанием лет, с могучей грудью и курчавыми ветвями. В этом изгибе, почти незаметном наклоне ствола, в силуэте тени, разлившейся по колышущимся макушкам есть что-то и от италийского виноградника, и от оливы, растущей на Корфу. Особый оттенок зелени разлит по стеблям и листикам – они маслянисты. Особенно если вспоминать наши.
Вот вы в России, вам девять лет и на дворе середина шестого года. С каналом «2х2» вы еще не знакомы, интернета нет, а книги вы любите за тоже, за что многие любят их и сегодня – за картинки. Поездка на море. Родители подняли вас в пять утра. Сонные просидели вы у окна вишневой шестерки, уперев локоть в ручку двери, в то время, как ваши сестра или брат, те, что помладше, вероломно заснули, заняв две трети заднего кресла. Вот встало солнце, пришло время музыки. Как сейчас помню ту коробку чая за сто сорок девять рублей, в которой в придачу шел диск с двенадцатью песнями. Пойди купи сейчас чая на эти деньги! Сам я сижу сейчас на коленях. Вокруг меня – бетонные стены, такой же пол и лютый холод, от которого, кажется, пальцы примерзли к берцам, а ведь в руках его – этот диск – ощущаю и слышу тихую музыку. «Нюша», «Налево – трудный бой, направо – мир пустой», еще какой-то трек и еще, и еще место, которое надо каждый раз перематывать потому что та овечка невинная, которая сейчас хлопает глазками, уже успела заляпать его в двух местах. И магнитола эта, в которой сломался большой барабанчик, и которая давно уже не ловит сигнал.
Вы смотрите в окна и там поля. Но это вовсе не французское поле, это поле – русское. Оно от горизонта и до горизонта блестит милым золотом, как будто здесь солнце целовалось с землей. Иногда в нем встречаются две уходящие в даль полосы, расчерчивающие границы его секторов. Затем мелькают посадки, кружат орлы, некоторые из них гуляют по полю... Да, такие поля. И тем отличаются они от французских. Франции поля маслянисты и зелены, наши – песчаные. Но мы отвлеклись. Что там француз?
О, он вошел. Вошел гордым шагом. Уверенность, сила, убеждение в том, что мир не может не вертеться вокруг его головы читаются в взгляде. Не надо быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться, это – гасконец. Он идет прямо, ровной походкой, он смотрит на дам и не сдается их чарам. Наоборот, он побеждает их. Он смотрит на юношей и мужей почтенного возраста и молнии, что бросают его глаза, говорят гордо и с вызовом: «–– Я могу лучше!». Это вошел не просто француз, то вошел его дух, тот самый, от которого страницы дрожат между пальцев, тот самый, при одном виде которого погожей ночью вздымается Сена под аркой моста. Прекрасные кудри, подтянут и строен. Он не дает волю словам, плечи и тень говорят вместо губ.
–– Я был рожден в час, когда прозвучала
Устами Дантона воля судьбы:
"–– С этой минуты и до тех пор,
Пока по Отечеству рыскает вор,
Пока перебежчики злословят у немцев,
На шпаги, которые держите сердцем,
Покуда испанцы не возвратятся за горные лона,
Ну а британцы не покинут Тулона,
И, наконец, пока монарх Австрии не будет побит и парализован
Каждый француз мобилизован!
Молодые – сражайтесь, женатые – куйте,
Женщины – шейте, лечите людей!
Удары колокола будят страну
Пришло наше время закопать старину!
Дети пусть щиплют корпию к ружьям,
Старики и старухи, вы тоже оружие!
Идите на площадь, проклинайте тиранов, клянитесь в верности нашей стране!
Если не можете, если не ходите, пусть вас тогда понесут на себе!
Всем царским дворам мы несем гвозди к гробу,
Каждый народ получит свободу!"
Отвага, отвага, трижды отвага – такой будет пароль среди нас, гражданин!
И якобинцы, вооруживши, направили войско к гряде Апеннин.
Мы идем по дорогам, длинным и старым и суеверия отживают свой век.
Мы идем по дорогам, длинным и старым, чтобы спасти тебя, человек!
Им было достаточно одного слова, чтобы заживо сжечь и утопить
Любого рыжего.
Зная об этом мы злимся сильнее, ведь они же могли нас Нея лишить!
И вот мы на месте, с нами капрал.
Он вышел вперед и так нам сказал:
"–– Вы голы? Возможно! Вы доблестны? Да!
Так пусть лица забудут о краске стыда!
Пусть разум забудет любые беды.
Отныне и впредь – только победа!
И помните, славу делим на всех"
В Италии ждали кровь и успех.
Битва. В горах пылает редут.
Залп из всех ружей, к чему приведут
Эти минуты над уровнем моря?
Триумф, поражение? Последнее – горе.
Австрийцы бьются, как черти, страха не знают,
Отрада для сердца – стрелять в храбрых людей!
Над знаменем каждый сказал по три слова:
"–– Победим или сгинем"
И снова-здорова! Смерть тут как тут, на штыках чьи-то жилы.
Внизу за боем следят старожилы.
Байнагдарский бился с нами полдня,
В 17:30, не жалея огня, приказал отойти – на рассвете вернется.
"Генерал, австриец все еще трется возле наших позиции.
Пришли патронов, дай подумать... На глаз,
Шесть бочонков нам будет, почитай, в самый раз.
Еще вышли хлеба, спирт не забудь.
Дай нам две пушки, а лучше три.
И с подкреплением не тормози.
Много людей не прошу, все понимаю. Тысячу двести – и мы будем в ударе.
Под гражданином Франезье убили лошадь, но он не жалуется,
Дело житейское. А, и еще, штабных не видать.
С другой стороны, а что с них взять?
Ну да ладно, сам знаешь, не время сегодня считать ворон.
Привет! Уважение!" Подпись – Рампон.
За этой битвой – другая, за ней – еще бой.
В поместьях Пьемонта уже поднят вой!
"–– Мы проиграли!"
Да, вы проиграли! И поделом. Теперь в стане врага образовался раскол.
А бои продолжаются, им нет конца.
Наш малый капрал идет с нами в ногу.
Говорит, русский царь высылает подмогу
Побитым австрийцам.
В наших глазах – жестокость и олово.
"–– Их перенесло сюда британское золото!"...
Побили и этих. Да было трудно.
Многие умерли подо льдом.
Давно я не видел родимый дом.
Вместо него мы стоим у горящего города с чадящим рынком.
Его стены пробиты, стрельба и картечь.
Горячая кровь начала течь по плечам многих, и кое-кто струсил.
Замялся и я.
Тогда, схватив лестницу, наш маршал Ланн
(Руки и эполет его покрывали пепел и порох,
В пыли и гари его голова) выкрикнул нам золотые слова:
"–– Куда, с-собаки?! А ну живо на стены!
Что вас смутило? У вас что, гангрены?!
Стреляют из церкви? К дьяволу церковь, смотри на меня!
Чтобы француз бежал от огня?!
Ты за кого меня принимаешь?! А теперь, трусы, приказ смотреть,
Как настоящий военный идет на смерть!"
Мы взяли город.
А сколько битв еще впереди,
Пусть даже "–– Дерьмо!" застрянет в груди,
Когда проклятые всеми британцы
Будут плеваться на наши ранцы.
На ранцы убитых, на ранцы героев.
Больше они ничего не умеют,
А француз перед смертью и не вспотеет!
А может это вошел вовсе и не француз, мы не знаем. Может быть это вошел испанец. У него черные, как смоль, волосы, спина его с детских лет отдана была солнцу и теперь медный загар просвечивает сквозь шелка. Стоит только подумать о его родине, как воображение сразу рисует картину: стена из камней, напоминающих оттески с египетской пирамиды, но только гладкого, чуть серого камня, тянется глубоко за горизонт. Рядом со стеной шумят кипарисы, над головой небо, а вдали – море. У края стены стоит табурет, и испанец сидит на нем, глядя на облизывающий скалы прибой. Затем он прищуривается, заметив зашедший в лагуну корабль, хватает шляпу, вскакивает на коня и перед тем, как пришпорить красавца с каштановой гривой, кричит, ударяя себя по колену:
–– Клянусь правым глазом и подмышкой дьявола, еще до захода солнца тот галеон будет моим!
И конь бешено скачет. Его ноги до колен покрыла пыль, на губах – пена. Всадник тоже в пыли, плащ развевается...
А может это и не испанец. Может быть это вошел прислуга. Возможно он даже родом из Англии и может быть даже у русского дворянина. Черный фрак поверх белой рубахи. Мягкие щечки, округлившиеся за время пребывания в Петербурге, слегка прореженные временем волосы. Его подбородок мал, будто точка. Ходит этот мужчина преисполненный чванства, прям как в тех мультиках, где американцы изображают британцев, пытаясь сказать, что «англичанин» и «чванство» – слова синонимы. Хотя мы-то с тобой, читатель, знаем, что «англичане» и «американцы» – вот это синонимы. В руках он несет платок или блюдо...
Так или иначе, кто бы не вошел в подобный салон, на него сразу же обращалось внимание и сюжет разворачивается легко, сам собой. Высокосветские беседы, признанья по углам, обсуждения внезапно свалившегося наследства... Да, везло, конечно авторам старого века. Сейчас же ничего подобного нет. Вместо сборов в салонах, свободное время досточтимого общества наших дней скрашивают неинтересные до абсурда занятия, как то походы за чекушкой в «Сцаное и Сраное» «Красное и Белое» или другие, еще менее достойные описания.
Да, сегодня определенно не разгуляешься. И потому будь история, рассказываемая вам на этих страницах, не пересказом того, что случалось в действительности, а просто банальной выдумкой из головы (чем настоящее повествование, естественно, не является), автору пришлось бы изрядно попотеть, чтобы двинуться дальше. Благо предо мной не стоит такой сложности. Вот как все было:
В тот вечер лампы снова потухли по расписанию, погрузив стены барака №5 в седеющий мрак. Последний его обитатель покинул эти обшарпанные четыре угла месяц назад и теперь внутри комнаты находились только косые лучи слабо мигавшего с улицы фонаря да уже давно похолодевшая простынь. В жилых бараках было не лучше – такие же стены, шелушащиеся по углам, те же холодные полы из плитки, которую не меняли почти сорок лет. Двое сидели, впившись глазами во тьму. Под героином к ним пришла огненная сколопендра. Остальные спали, свернувшись под простынями. Со стороны туалета тянуло калом. Унитаз не работал уже третий месяц.
Барак №5 опустел недавно. Его обитатели добились того, ради чего пребыли в Литву – получили возможность въехать в Европу. Теперь они разъехались, кто куда. Каждый из них искренне верил в то, что сможет начать в старом свете новую и если и не очень счастливую, то хотя бы просто, лучшую жизнь... За окном кухни тянулись тонкие тени.
В это же время на одной улице европейского города у бесплатного телеэкрана в окружении двух или трех друзей стоял мужчина.
