Совсем недавно он вышел из дверей того самого барака №5 самого южного прибалтийского государства. Во время пребывания в лагере администрация отбирала у дожидавшихся визы телефоны и поэтому сейчас в его рюкзаке, висевшем через плечо на одной ручке, лежала стопка мелких листков, толщиной в две мочалки. Он исписал их там, пока ждал возможности выехать. Возможности стать политическим беженцем.
На телеэкране транслировали Крещатик. Майдан закипал палаточным лагерем, который каждую ночь становился все больше. Правительство Януковича лихорадило и лихорадило знатно. То самое правительство, которое за малым не убило его.
Друзья смотрели трансляцию с Родины с таким же смешенным чувством. В его голове печальная радость, вызванная тем, что им, пиджакам, теперь тоже плохо, еще брала верх над зарождавшейся горечью.
Пряча глаза друг от друга, друзья иногда хлопали друг друга по плечам и кисло посмеивались, кивая на телеэкран... «Горечь еще придет за своим» –– Подумал он, глядя поверх экрана на испарявшийся в ночи пар дыхания. –– «Ко всем нам».
С момента первых столкновений майдана прошел ровно месяц. За, казалось бы, столь безобидный срок облик лагеря протестующих, на первый взгляд, вроде бы, не претерпел никаких изменений: все те же палатки занимали Крещатик, все те же люди ютились в них. Однако известно, что фундаментальные изменения крупного целого лучше всего поддаются исследованию тогда, когда фокус смещается на его составляющие. Из почти трех сотен больших и малых брезентовых шалашей, заполонивших в те дни главную улицу Киева, всего только два десятка принадлежали сотрудникам съемочных групп. В общей массе колышимых ветром холмов они были практически неотличимы и лишь по помещаемым на самых верхушках шарфам с едва приметными ТВ-логотипами, ужам черных кабелей, тянущихся из-под стены одной палатки в другую да яркому свету, горящему изнутри их круглую ночь, рядовой обыватель, задайся он такой целью, мог бы разыскать эту телевизионную ставку. Имена каналов, в нее входивших, секретом для читателя не являются: это были уже знакомые ему из предыдущих абзацев «Еспрессо», «Громадьское», «Украинская правда», а также еще одно или два издания, в то время еще принимаемые за СМИ. Первые два из означенных в начале января запустили с майдана прямое вещание.
Что означал этот эфир для простого жителя Украины? На самом деле много чего. В первую очередь он был отдушиной. Он дал возможность миллионам людей, придя с работы получить немного эмоциональной разгрузки. Работники фабрик и библиотек, учителя и врачи, слесари и ученые (не нужно смеха, в то время и такие встречались в этой стране) приходили домой, снимали рубахи, наскоро ели, а затем с кружкой чая шагали в гостиную. Там, с наслаждением поместившись на диванах, в приятном глазу домашнем сумраке, они пролистывали первые восемь каналов, на которых, как и в их жизни, показывали захудалое ничего. И тут, после бесконечных ментов, экспортируемых Россией, сериалов про лобызания коня и аптекаря, сельских новостей о пасечнике, собравшем в этом году шестьдесят банок меда, украинца встречал бодрый и энергичный, интеллигентный ведущий, который за первую неделю нового года для многих из них успел стать своим. Он был с ними вежлив (воистину эта роковая черта – желание воспринять соблюдение элементарных правил хорошего тона за невесть откуда возникшее благорасположение, есть тлетворная миазма наших сердец, одинаково смертельная для всех славянских народов), рассказывал им последние новости, шутил, улыбался, принимая от прохожего тарелку с супом, живо реагировал на взрывы петарды, но самое главное было не в этом. Он озвучивал им те самые мысли, которые жили в головах у всех. Он говорил, что власть ворует. Он не говорил: "ну знаете, может быть", нет. Они воруют. Воруют нещадно, воруют глупо и примитивно, вообще не стараясь, воруют, будто бы не в себе, воруют так, будто завтра потоп. И разве это было не правдой? Он говорил им о ценах и зарплатах в Европе. Бюджетники, переводя взгляд с экрана на свои обшарпанные обои грустно вздыхали. Он говорил о судах над чиновниками – деле невиданном на Украине и частники, уставшие от поборов, фермеры, обремененные надобностью совать на лапу очередному чинуше, чтобы в их баклажанах в очередной раз не нашли кишечную палочку, матери, изношенные необходимостью собирать гостинцы для поступления их детей, хороших детей, умных детей (ведь было б не так обидно, будь они глупыми), в задумчивом размышлении подпирали рукой подбородок. Ведущий рассказывал о европейских пенсиях. Старики, в девяностых лишившиеся сбережений и теперь вынужденные иногда делать поистине унизительный выбор: подарок внуку на день рождения или лекарство, без которого голову сжимают тиски, переглядывались друг с другом. В их взглядах читалась ужасная мысль: «Быть может мы всю свою жизнь зря с тобой прожили?». Частенько рядом с тем местом, откуда журналист вел репортаж, зрители слышали громкие хлопки выстрелов – правоохранители стреляли в воздух (да и не только в воздух) резиновыми пулями. Ведущий вздрагивал, пригибался к асфальту, прося при этом зрителей не паниковать, и деревенские женины, каждый раз подпрыгивавшие при этом, шептали сквозь пальцы: «–– Бедный наш мальчик!». Подавшись к экрану, они крестили его. Мужики же, эти отцы семейств, давно сформировавшиеся, в общем-то люди, глядя изо дня в день на не расходящихся несмотря на холод студентов, на слабые, робкие и вместе с тем отвратительные попытки власти отмахиваться и отмалчиваться, путавшейся при это в показаниях даже на подконтрольных ей телеканалах, смотря на дебаты премьер-министра Азарова с Яценюком, в ходе которых первый приводил в качестве доводов какие-то малопонятные шкалы и графики, а второй с ехидной улыбкой спешил повернуться к залу, спрашивая у сидящих позади него и откровенно посмеивающихся над Азаровым теток: «–– Так вы хотите за коммуналку меньше платить или нет?» каждый последующий вечер все с большей серьезностью задавались теми вопросами, которые, по-хорошему, каждый мужчина решает для себя во времена первых трех курсов и которые в свое время им некогда было себе задавать. Тогда надо было зарабатывать деньги, ситуация такая была в стране. Время прошло. Ситуация только что-то не изменилась...
Вот то, чем был этот прямой эфир для простых украинцев. Однако была него и другая сторона, скрытая от глаз участливых зрителей. Та сторона, обратная сторона, которая срывается объективами камер, заслоняется спинами операторов, где надо – подсвечивается людьми, ответственными за освещение. Имя ее – непрерывность. Действительно, то, что для рядового зрителя довольно быстро стало привычной картинкой, было бесконечной работой для съемочных групп. А для Чарльза Дэвиса, человека, сводившего все ракурсы в один эфир, человека, нескончаемо возящегося возле кубла извивающихся проводов, человека, вынужденного оббегать лагерь десятки раз в день этот эфир был ад кромешный. К началу описываемых событий Чарльз держался на ногах исключительно на британском упорстве. Он хотел спать, его ноги отяжелели и казались ему сделанными из каучука, он почти ничего не ел и чаще всего люди видели его либо пьющим кофе из пластмассового стаканчика, либо напряженно держащимся за голову. В ней ежечасно происходили мысленные сражения, в ходе которые желание бросить все, пусть и с трудом, но неизменно побеждались размышлениями профессионала своего дела. «В конце концов это моя работа. Ее поручили мне, не кому-то другому... Кибертон рассчитывает на меня. Люди во всем мире ждут репортажа!». Другим настроениям попросту некогда было занять голову этого человека, масштабы труды которого, безотносительно нашего отношения к их результатам, заслуживают самого искреннего восхищения. И все же был один случай, когда Чарльз Дэвис всего на миг вырвался из затуманившего все вокруг труда.
Это случилось поздно вечером восьмого декабря. Шестнадцать часов назад, в три часа дня седьмого декабря руководитель центрального штаба «Батькивщины» Турчинова кристаллизировал общее настроение толпы следующей фразой: «–– Раз не считаются с нашим мнение, давайте заставим их всеобщей забастовкой!». На следующее утро объявленная словами Турчинова, началась блокада улицы Институтской. В ночь перед этим, как и последние три ночи, горели покрышки. Прильнувшая к экрану страна ждала новостей, наши знакомые – Гена, Стасян, Максим и Оля без всякой пошлости жались друг к другу в палатке (стоял такой ядреный бесснежный дубак, что ни о чем подобном даже не помышляли). Вчера, для согрева, они немного скакали. Там группа таких же ребят, как они, пригласила их погреться у них в палатке с обогревателем. Для этого нужно было только сфотографироваться с плакатом. Гена, Максим и Стас согласилась, взяв те плакаты, которые им предложили. Оля же попросила пару минут и через минуту присоединилась к ним с самодельным плакатом. Так в интернете появилась одна из самых известных фотографий той поры, в какой-то степени ставшей символом евромайдана. На плакате Оли Значковой косолапыми буквами было написано знаменитое: «Я ДЕВОЧКА! Я НЕ ХОЧУ В ТС! Я ХОЧУ КРУЖЕВНЫЕ ТРУСIКI I ЕС!». Фотографировавшим их этот плакат очень понравился.
Утром по двум центральным каналам, находившимся в подчинении тогдашней власти, вместо новостей населению зачем-то объявили, что президент выбран законно. К слову сказать, до этого объявления вопрос о законности президента для большинства граждан даже не стоял на повестке дня. Уже через час на объявление отреагировал мэр Закарпатья. Он вышел к приветствовавшей его улице и, встав среди людей, торжественно произнес в камеру:
–– Мы с вами, братья!
В ответ еще через час человек, поспешивший назвать себя легитимным собственной прессой, в нарушение всех правовых норм зачем-то отпустил задержанных за весь период общественных беспорядков. Судя по всему, так он рассчитывал еще сильнее укрепить свою легитимность. И ему это удалось – в одном столичном дурдоме, я слышал, Янукович приобрел сразу двух новых сторонник (оба сторонника были, правда, при этом одним человеком).
Во время предшествовавшей восьмому декабря неделе Верховная Рада провела более ста сорока экстренных заседаний, всякий раз сопровождаемых шумом настолько нестройным и громким, что их очень редко транслировали по телевизору и каждый раз бывших такими изматывающими, что на очередное предложение от очередного нардепа о принятии очередных экстренных мер "для того, чтобы не", один из депутатов не выдержал и буквально закричал в свой микрофон: «–– А что мне принять чтобы в ушах не шумело?!».
Вечером крепко сложенные ребятки, вступив в противоборство с людьми Намирина, смогли захватить здания киевской городской администрации и киевского городского совета. Лишенные пары окон, с покосившимися на петлях дверьми, они напоминали врасплох застигнутых в подворотне людей, которым растолковали насколько сильно они заблуждались, нося с собой телефон. Во время очередного столкновения за эти два дома, один из парней, чье лицо было скрыто за черной маской закричал, увидев потеснивший их «Беркут»:
–– Блядь, правый сектор! Держите правый сектор!
Спустя полчаса разрозненные группы правых на волне эйфории от первой локальной победы над «Беркутом» объединились в отряд, известный сегодня под тем же именем, что и в тот вечер. «Правый сектор».
"Беркутята" еще не успели отойти с улиц, как оппозиция поспешила назвать этих людей провокаторами. Буквально через минуту представители все той же оппозиции заявили, указывая на только что созданный «Правый сектор»:
–– Наши ребята!
В этот момент, под общее улюлюканье собравшихся вокруг него, под топот вновь начавших скакать и треск заново разожженных покрышек пал Ленин. Несколько грязных ботинок устремились к его лицу, начав пинать его с остервенением. На постамент вождя мировой Революции забрались двое – один с сине-желтым, другой с красно-черным флагом. Над их головами с черного неба, освещенного лампами двух подоспевших прожекторов, упало несколько крупных снежинок, отразившихся на объективах длинными полосами, словно то были запоздалые слезы, уроненные кем-то в последний момент.
Под постаментом замелькали новые флаги. Среди них был один, украинский, с надписью: «КРИВИЙ РIГ». Вот именно в этот момент Чарльз Дэвис отвлекся от своих мыслей и глядя на ликующих у постамента людей усмехнулся схожести двух слов – "РIГ" и "RIP". Однако это было всего лишь секундное наваждение, после которого британец снова вернулся к работе, перебежав вправо и подведя замешкавшегося оператора к хорошему ракурсу. Да, Дэвис определенно вошел во вкус. Его картинка должна была быть идеальной.
–– Вы хотите зажить богато?!
–– Да-а!
–– И заживете!
–– Да-а!
–– Мы блокируем выезд с улицы Институтской на Крещатик. Ни один транспорт не должен сюда попасть! –– Последнее Турчинов кричал уже девятого декабря.
К двадцатому января обстановка накалилась сверх всяких пределов. Улица трещала, как шифер в костре. Народные депутаты «Свободы», казалось, переехали в палатку с камерами, где объявили смотревшему на них с кружащейся головой Дэвису, что очередные дома, занятые протестующими, будут превращены в пункты обогрева. Двадцать второго Тягнебок передал, что самые первые здания, занятые митингующими, отныне становятся штабом национального сопротивления. «–– Мой призыв обращен ко всем неравнодушным гражданам Украины! Стекайтесь сюда! Вступайте в дозорные! Мы отстоим...». Гена, Стасян, Максим и Оля вступили в дозор одними из первых.
На следующий день столкновения снова возобновились. Никто из присутствовавших уже не реагировал на них, как в первые дни. У карпатских, как зло называл их Намирин, обреченный верховной властью "ни в коем случае не открывать огня!", откуда-то взялись дубинки и каски, велосипедные и мотоциклетные шлемы. Времена смешных кастрюлей на головах прошли.
Теперь к обороне перешли уже «Беркутовцы». Они не знали об этом, но определенная Украина доживала в то время последние дни. Нечто такое уже случалось в истории – этому событию посвящен памятник в швейцарских горах, где умирающий лев на смертном одре испускает последний вздох, еще не утративший силы. И подобно тем безумно храбрым защитникам, чье дело и чей режим, как бы я, до мозга костей бонапартист его не ненавидел, вставших на смерть во дворце Тюильри, на тот же бой и та тот же исход встали бойцы украинской Милиции. Здесь с большой буквы.
Они отбили несколько плохо скоординированных атак, они стояли под градом сыпавшихся на их головы камней из брусчатки, они прикрывались щитами от коктейлей Молотова, которые в порыве общего одурения в них бросал в том числе и знакомый нам Гена. Пот лил ручьями, воздух вокруг них обратился копотью. В какой-то момент, когда силы, как им казалось, покинули их, милиционеры запустили в сторону наступавших погрузчик. Озверев еще больше, правые забросали его петардами и коктейля Молотова, с остервенением набросившись на пустую машину.
Шаг за шагом, метр за метром протестующие брали «Беркут» в кольцо, организуя вокруг них стены покрышек. При обороне и на ночь их поджигали, после очередного удачного наступления переносились вперед. Утром двадцать шестого с нескольких крыш раздались первые выстрелы.
На телеэкране транслировали Крещатик. Майдан закипал палаточным лагерем, который каждую ночь становился все больше. Правительство Януковича лихорадило и лихорадило знатно. То самое правительство, которое за малым не убило его.
Друзья смотрели трансляцию с Родины с таким же смешенным чувством. В его голове печальная радость, вызванная тем, что им, пиджакам, теперь тоже плохо, еще брала верх над зарождавшейся горечью.
Пряча глаза друг от друга, друзья иногда хлопали друг друга по плечам и кисло посмеивались, кивая на телеэкран... «Горечь еще придет за своим» –– Подумал он, глядя поверх экрана на испарявшийся в ночи пар дыхания. –– «Ко всем нам».
***
С момента первых столкновений майдана прошел ровно месяц. За, казалось бы, столь безобидный срок облик лагеря протестующих, на первый взгляд, вроде бы, не претерпел никаких изменений: все те же палатки занимали Крещатик, все те же люди ютились в них. Однако известно, что фундаментальные изменения крупного целого лучше всего поддаются исследованию тогда, когда фокус смещается на его составляющие. Из почти трех сотен больших и малых брезентовых шалашей, заполонивших в те дни главную улицу Киева, всего только два десятка принадлежали сотрудникам съемочных групп. В общей массе колышимых ветром холмов они были практически неотличимы и лишь по помещаемым на самых верхушках шарфам с едва приметными ТВ-логотипами, ужам черных кабелей, тянущихся из-под стены одной палатки в другую да яркому свету, горящему изнутри их круглую ночь, рядовой обыватель, задайся он такой целью, мог бы разыскать эту телевизионную ставку. Имена каналов, в нее входивших, секретом для читателя не являются: это были уже знакомые ему из предыдущих абзацев «Еспрессо», «Громадьское», «Украинская правда», а также еще одно или два издания, в то время еще принимаемые за СМИ. Первые два из означенных в начале января запустили с майдана прямое вещание.
Что означал этот эфир для простого жителя Украины? На самом деле много чего. В первую очередь он был отдушиной. Он дал возможность миллионам людей, придя с работы получить немного эмоциональной разгрузки. Работники фабрик и библиотек, учителя и врачи, слесари и ученые (не нужно смеха, в то время и такие встречались в этой стране) приходили домой, снимали рубахи, наскоро ели, а затем с кружкой чая шагали в гостиную. Там, с наслаждением поместившись на диванах, в приятном глазу домашнем сумраке, они пролистывали первые восемь каналов, на которых, как и в их жизни, показывали захудалое ничего. И тут, после бесконечных ментов, экспортируемых Россией, сериалов про лобызания коня и аптекаря, сельских новостей о пасечнике, собравшем в этом году шестьдесят банок меда, украинца встречал бодрый и энергичный, интеллигентный ведущий, который за первую неделю нового года для многих из них успел стать своим. Он был с ними вежлив (воистину эта роковая черта – желание воспринять соблюдение элементарных правил хорошего тона за невесть откуда возникшее благорасположение, есть тлетворная миазма наших сердец, одинаково смертельная для всех славянских народов), рассказывал им последние новости, шутил, улыбался, принимая от прохожего тарелку с супом, живо реагировал на взрывы петарды, но самое главное было не в этом. Он озвучивал им те самые мысли, которые жили в головах у всех. Он говорил, что власть ворует. Он не говорил: "ну знаете, может быть", нет. Они воруют. Воруют нещадно, воруют глупо и примитивно, вообще не стараясь, воруют, будто бы не в себе, воруют так, будто завтра потоп. И разве это было не правдой? Он говорил им о ценах и зарплатах в Европе. Бюджетники, переводя взгляд с экрана на свои обшарпанные обои грустно вздыхали. Он говорил о судах над чиновниками – деле невиданном на Украине и частники, уставшие от поборов, фермеры, обремененные надобностью совать на лапу очередному чинуше, чтобы в их баклажанах в очередной раз не нашли кишечную палочку, матери, изношенные необходимостью собирать гостинцы для поступления их детей, хороших детей, умных детей (ведь было б не так обидно, будь они глупыми), в задумчивом размышлении подпирали рукой подбородок. Ведущий рассказывал о европейских пенсиях. Старики, в девяностых лишившиеся сбережений и теперь вынужденные иногда делать поистине унизительный выбор: подарок внуку на день рождения или лекарство, без которого голову сжимают тиски, переглядывались друг с другом. В их взглядах читалась ужасная мысль: «Быть может мы всю свою жизнь зря с тобой прожили?». Частенько рядом с тем местом, откуда журналист вел репортаж, зрители слышали громкие хлопки выстрелов – правоохранители стреляли в воздух (да и не только в воздух) резиновыми пулями. Ведущий вздрагивал, пригибался к асфальту, прося при этом зрителей не паниковать, и деревенские женины, каждый раз подпрыгивавшие при этом, шептали сквозь пальцы: «–– Бедный наш мальчик!». Подавшись к экрану, они крестили его. Мужики же, эти отцы семейств, давно сформировавшиеся, в общем-то люди, глядя изо дня в день на не расходящихся несмотря на холод студентов, на слабые, робкие и вместе с тем отвратительные попытки власти отмахиваться и отмалчиваться, путавшейся при это в показаниях даже на подконтрольных ей телеканалах, смотря на дебаты премьер-министра Азарова с Яценюком, в ходе которых первый приводил в качестве доводов какие-то малопонятные шкалы и графики, а второй с ехидной улыбкой спешил повернуться к залу, спрашивая у сидящих позади него и откровенно посмеивающихся над Азаровым теток: «–– Так вы хотите за коммуналку меньше платить или нет?» каждый последующий вечер все с большей серьезностью задавались теми вопросами, которые, по-хорошему, каждый мужчина решает для себя во времена первых трех курсов и которые в свое время им некогда было себе задавать. Тогда надо было зарабатывать деньги, ситуация такая была в стране. Время прошло. Ситуация только что-то не изменилась...
Вот то, чем был этот прямой эфир для простых украинцев. Однако была него и другая сторона, скрытая от глаз участливых зрителей. Та сторона, обратная сторона, которая срывается объективами камер, заслоняется спинами операторов, где надо – подсвечивается людьми, ответственными за освещение. Имя ее – непрерывность. Действительно, то, что для рядового зрителя довольно быстро стало привычной картинкой, было бесконечной работой для съемочных групп. А для Чарльза Дэвиса, человека, сводившего все ракурсы в один эфир, человека, нескончаемо возящегося возле кубла извивающихся проводов, человека, вынужденного оббегать лагерь десятки раз в день этот эфир был ад кромешный. К началу описываемых событий Чарльз держался на ногах исключительно на британском упорстве. Он хотел спать, его ноги отяжелели и казались ему сделанными из каучука, он почти ничего не ел и чаще всего люди видели его либо пьющим кофе из пластмассового стаканчика, либо напряженно держащимся за голову. В ней ежечасно происходили мысленные сражения, в ходе которые желание бросить все, пусть и с трудом, но неизменно побеждались размышлениями профессионала своего дела. «В конце концов это моя работа. Ее поручили мне, не кому-то другому... Кибертон рассчитывает на меня. Люди во всем мире ждут репортажа!». Другим настроениям попросту некогда было занять голову этого человека, масштабы труды которого, безотносительно нашего отношения к их результатам, заслуживают самого искреннего восхищения. И все же был один случай, когда Чарльз Дэвис всего на миг вырвался из затуманившего все вокруг труда.
Это случилось поздно вечером восьмого декабря. Шестнадцать часов назад, в три часа дня седьмого декабря руководитель центрального штаба «Батькивщины» Турчинова кристаллизировал общее настроение толпы следующей фразой: «–– Раз не считаются с нашим мнение, давайте заставим их всеобщей забастовкой!». На следующее утро объявленная словами Турчинова, началась блокада улицы Институтской. В ночь перед этим, как и последние три ночи, горели покрышки. Прильнувшая к экрану страна ждала новостей, наши знакомые – Гена, Стасян, Максим и Оля без всякой пошлости жались друг к другу в палатке (стоял такой ядреный бесснежный дубак, что ни о чем подобном даже не помышляли). Вчера, для согрева, они немного скакали. Там группа таких же ребят, как они, пригласила их погреться у них в палатке с обогревателем. Для этого нужно было только сфотографироваться с плакатом. Гена, Максим и Стас согласилась, взяв те плакаты, которые им предложили. Оля же попросила пару минут и через минуту присоединилась к ним с самодельным плакатом. Так в интернете появилась одна из самых известных фотографий той поры, в какой-то степени ставшей символом евромайдана. На плакате Оли Значковой косолапыми буквами было написано знаменитое: «Я ДЕВОЧКА! Я НЕ ХОЧУ В ТС! Я ХОЧУ КРУЖЕВНЫЕ ТРУСIКI I ЕС!». Фотографировавшим их этот плакат очень понравился.
Утром по двум центральным каналам, находившимся в подчинении тогдашней власти, вместо новостей населению зачем-то объявили, что президент выбран законно. К слову сказать, до этого объявления вопрос о законности президента для большинства граждан даже не стоял на повестке дня. Уже через час на объявление отреагировал мэр Закарпатья. Он вышел к приветствовавшей его улице и, встав среди людей, торжественно произнес в камеру:
–– Мы с вами, братья!
В ответ еще через час человек, поспешивший назвать себя легитимным собственной прессой, в нарушение всех правовых норм зачем-то отпустил задержанных за весь период общественных беспорядков. Судя по всему, так он рассчитывал еще сильнее укрепить свою легитимность. И ему это удалось – в одном столичном дурдоме, я слышал, Янукович приобрел сразу двух новых сторонник (оба сторонника были, правда, при этом одним человеком).
Во время предшествовавшей восьмому декабря неделе Верховная Рада провела более ста сорока экстренных заседаний, всякий раз сопровождаемых шумом настолько нестройным и громким, что их очень редко транслировали по телевизору и каждый раз бывших такими изматывающими, что на очередное предложение от очередного нардепа о принятии очередных экстренных мер "для того, чтобы не", один из депутатов не выдержал и буквально закричал в свой микрофон: «–– А что мне принять чтобы в ушах не шумело?!».
Вечером крепко сложенные ребятки, вступив в противоборство с людьми Намирина, смогли захватить здания киевской городской администрации и киевского городского совета. Лишенные пары окон, с покосившимися на петлях дверьми, они напоминали врасплох застигнутых в подворотне людей, которым растолковали насколько сильно они заблуждались, нося с собой телефон. Во время очередного столкновения за эти два дома, один из парней, чье лицо было скрыто за черной маской закричал, увидев потеснивший их «Беркут»:
–– Блядь, правый сектор! Держите правый сектор!
Спустя полчаса разрозненные группы правых на волне эйфории от первой локальной победы над «Беркутом» объединились в отряд, известный сегодня под тем же именем, что и в тот вечер. «Правый сектор».
"Беркутята" еще не успели отойти с улиц, как оппозиция поспешила назвать этих людей провокаторами. Буквально через минуту представители все той же оппозиции заявили, указывая на только что созданный «Правый сектор»:
–– Наши ребята!
В этот момент, под общее улюлюканье собравшихся вокруг него, под топот вновь начавших скакать и треск заново разожженных покрышек пал Ленин. Несколько грязных ботинок устремились к его лицу, начав пинать его с остервенением. На постамент вождя мировой Революции забрались двое – один с сине-желтым, другой с красно-черным флагом. Над их головами с черного неба, освещенного лампами двух подоспевших прожекторов, упало несколько крупных снежинок, отразившихся на объективах длинными полосами, словно то были запоздалые слезы, уроненные кем-то в последний момент.
Под постаментом замелькали новые флаги. Среди них был один, украинский, с надписью: «КРИВИЙ РIГ». Вот именно в этот момент Чарльз Дэвис отвлекся от своих мыслей и глядя на ликующих у постамента людей усмехнулся схожести двух слов – "РIГ" и "RIP". Однако это было всего лишь секундное наваждение, после которого британец снова вернулся к работе, перебежав вправо и подведя замешкавшегося оператора к хорошему ракурсу. Да, Дэвис определенно вошел во вкус. Его картинка должна была быть идеальной.
–– Вы хотите зажить богато?!
–– Да-а!
–– И заживете!
–– Да-а!
–– Мы блокируем выезд с улицы Институтской на Крещатик. Ни один транспорт не должен сюда попасть! –– Последнее Турчинов кричал уже девятого декабря.
К двадцатому января обстановка накалилась сверх всяких пределов. Улица трещала, как шифер в костре. Народные депутаты «Свободы», казалось, переехали в палатку с камерами, где объявили смотревшему на них с кружащейся головой Дэвису, что очередные дома, занятые протестующими, будут превращены в пункты обогрева. Двадцать второго Тягнебок передал, что самые первые здания, занятые митингующими, отныне становятся штабом национального сопротивления. «–– Мой призыв обращен ко всем неравнодушным гражданам Украины! Стекайтесь сюда! Вступайте в дозорные! Мы отстоим...». Гена, Стасян, Максим и Оля вступили в дозор одними из первых.
На следующий день столкновения снова возобновились. Никто из присутствовавших уже не реагировал на них, как в первые дни. У карпатских, как зло называл их Намирин, обреченный верховной властью "ни в коем случае не открывать огня!", откуда-то взялись дубинки и каски, велосипедные и мотоциклетные шлемы. Времена смешных кастрюлей на головах прошли.
Теперь к обороне перешли уже «Беркутовцы». Они не знали об этом, но определенная Украина доживала в то время последние дни. Нечто такое уже случалось в истории – этому событию посвящен памятник в швейцарских горах, где умирающий лев на смертном одре испускает последний вздох, еще не утративший силы. И подобно тем безумно храбрым защитникам, чье дело и чей режим, как бы я, до мозга костей бонапартист его не ненавидел, вставших на смерть во дворце Тюильри, на тот же бой и та тот же исход встали бойцы украинской Милиции. Здесь с большой буквы.
Они отбили несколько плохо скоординированных атак, они стояли под градом сыпавшихся на их головы камней из брусчатки, они прикрывались щитами от коктейлей Молотова, которые в порыве общего одурения в них бросал в том числе и знакомый нам Гена. Пот лил ручьями, воздух вокруг них обратился копотью. В какой-то момент, когда силы, как им казалось, покинули их, милиционеры запустили в сторону наступавших погрузчик. Озверев еще больше, правые забросали его петардами и коктейля Молотова, с остервенением набросившись на пустую машину.
Шаг за шагом, метр за метром протестующие брали «Беркут» в кольцо, организуя вокруг них стены покрышек. При обороне и на ночь их поджигали, после очередного удачного наступления переносились вперед. Утром двадцать шестого с нескольких крыш раздались первые выстрелы.
