Значит, хоть каким-то даром девочка обладает, и после жизни среди Изгоев Рокса «спрятала» ее на цветастом платке посреди людной площади. Интересный способ заботы о детях. Или, как сказала Неприкосновенная, ребенку грозила судьба еще более страшная, чем доля бесправного отщепенца или уличной побирушки.
Бэй не стал хранить силы и перенесся к окраине Рассветной, как в прошлый раз. В этом мире его память надежно фотографировала следы и места для скольжений. Он так до конца и не разобрался со всеми тонкостями своего дара, для этого требовался опытный Разрывающий. В Карьере такого уровня, как у Бэя, не нашлось, а нашелся бы – все равно не хватило времени на практику.
Кобейн знал, что у любого чуда есть свои ограничения. Были они и для Проводников, и для людей, перемещавшихся с помощью камней. Существовали невидимые «автобусные остановки», где легче было поймать бесцветную волну и из нее «выйти». Для скольжения закрывали многолюдные места любых поселений и здания. Оно и понятно, иначе в Долине не существовало бы стен и личного пространства, а из воздуха валились здоровенные мужики, стучась лбами с прохожими, усмехнулся собственным размышлениям Бэй. Но, как и везде, тот, кто платит, получает больше – чем сильнее дар и выше положение одаренного, тем больше пространства Долины было доступно ему для скольжения.
Кобейн шел вдоль ровных, как по линейке прочерченных улиц, и разглядывал дома, которые улыбались ему лепниной крыльца, хитро щурились карнизами окон и удивленно приподнимали брови-балконы. Столица Рассветного королевства напоминала игровую комнату долинного Гауди и Барселону.
Площадь, похожая на солнце с ровными лучами-улицами в середине дня была оживленной, как все рыночные. Бэй потолкался среди покупателей зелени, фруктов и овощей, высматривая слепую девочку с мангустом. Не оказалось ее ни на площади текстиля и металла, ни на далеких от центра рыбной и мясной. Зато он узнал, как зовут ясновидящую – Кимико, и что еще вчера девочку видели в городе. Обычно она гадала на одной из центральных площадей. Продавец веревок и ниток показал Кобейну на мальчишку, сновавшего между покупателей.
– Шюрта спроси, он частенько помогает ей, если народа много и мангуст боится вести хозяйку.
Поговорить с мальчиком не получилось. Только парнишка заметил неслучайный к себе интерес, так исчез с площади испуганным зайцем. Бэй усмехнулся и стал ждать, сев в сторонке между продавцами эля и еды.
Прошло около часа, прежде чем детектив из другого мира разобрался, что прятался от него не заяц, а хитрый лисенок, у которого, к тому же, на площади остались глаза – еще один сорванец, постарше, и Кобейн был уверен, что где-то среди постоянных продавцов должен находиться хозяин уличных воришек.
Придумывая, как выцепить проворного мальчишку, Бэй неожиданно решил вопрос с работой и ночлегом. Еще переходя с площади на площадь, он понял, что останется в Рассветной столице. Несмотря на то, что первое знакомство с городом было неудачным, он нравился Кобейну, дарил приятную легкость душе, замазывая тоску веселыми фасадами и светлыми, теплыми красками стен. Бэй рассудил, что в толпе собравшихся со всего королевства на праздник людей его вряд ли кто запомнил, он был мало похож на самого себя прошлого, и знаки на его спине были узаконены таинственным жрецом. К тому же в большом городе легче затеряться.
Бэй следил за людьми на площади, когда сзади него раздался высокий и сильный женский голос:
– Чтоб тебя Тени поцеловали, идиот, и мозги твои в тесто превратили. Не потерял бы ничего.
Бэй обернулся и увидел как длинная, словно жердь, женщина выталкивает из дверей пекарни невысокого мужичка. Тот хватается за нее руками, стонет и подволакивает ногу. Получив тычок в спину, мужчина не удержался и повалился на землю, заскулив побитым псом.
– Ползи к своим друзьям, что наливают тебе за ворованную у меня муку.
Худющая, злющая, с длинным носом и превратившимися в щелочки глазами, булочница представляла из себя грозное зрелище. Острые локти торчали в стороны, как ноги громадного кузнечика. И сама она походила на кузнечика или саранчу, ведь как только перестала щурить глаза, они оказались небольшими, но круглыми, а длинный рот, углы которого тянулись к земле, напоминал челюсти насекомого. На овальной голове торчали всклокоченные жидкие волосы, а одета женщина была в зеленое платье со светлым передником.
Бэй был в восторге.
Саранча выпучила черные глаза на мужчин, толпившихся рядом с бочками эля, и протрубила высокой трубой:
– Забирайте своего несуна. Одноногий он мне не помощник.
А потом направилась обратно в лавку, громко причитая, что до ночи ей нужно найти нового работника. Не теряя времени, Бэй оставил рыбалку шустрых мальчишек на другой день и пошел за грозной женщиной.
Кимико уже не было в городе, Кобейн больше не сомневался в этом. Он расспросит мальчишек о ней, но не станет метаться по Долине, преследуя чужие тайны. С него и своей уже сполна хватило.
Услышав вопрос о работе, Саранча окатила Кобейна таким недоверчивым взглядом, что он не сдержал улыбки.
– Ну, вы тоже на булочницу не очень-то похожи.
Из рта-мандибулы вылетел недовольный свист, и Бэй получил работу на завтрашнее утро, а на вопрос о ночлеге еще один свистящий плевок воздухом и кивок в потолок. Под крышей у Дары, как звали хозяйку пекарни, располагалась маленькая комната размером в кровать и еще в полшага.
* * *
Как известно, в классической английской системе образования серьезно относятся к преподаванию каждого предмета. Это правило касается не только точных наук и языков, но и спорта, музыки и домоводства. Особенно в дорогих частных школах, куда время от времени заточали на несколько месяцев вундеркинда Бэя. В одной из них, расположенной среди живописных шотландских гор, работал учитель, влюбленный в пекарное и кулинарное дело. И как каждый увлеченный педагог, он разбудил в учениках интерес к приготовлению хлеба и сдобы. Имя потомка Брюса Уоллеса соответствовало любимому занятию – Бакстер, пекарь. Вернувшись в Голландию, Бэй пек румяные булки и нахохлившийся черный хлеб, приводя в восторг маму, вызывая задумчивые взоры Зоси и открытые насмешки Куна. Нездоровое чувство юмора старшего брата победило, к тому же у Кобейна было слишком мало времени, и без восторженного учителя он быстро забыл дорогу на кухню.
И тут такой поворот судьбы в лице Саранчи! Высокую худощавую женщину боялся весь город, но, закрывая от страха глаза и уши, стоял ранним утром в очереди за хлебом, а перед праздниками – за печеньем и сдобой.
Грозная Дара была сурова, но справедлива. Она отметила улыбку Бэя, когда он спустился в пекарню утром испытательного дня, наблюдала, как выполняя поручения, он жадно ловит запах пекущегося хлеба, и бросила к середине дня:
– Оставайся. Но первую неделю работаешь за жилье и еду.
И только после этого спросила имя нового помощника.
Саранчу звали Дарой, Бэй назвался Дар.
Хозяйка пекарни оценила шутку нового помощника плевком воздуха из плотно сжатого рта. Оказалось, что Дара так смеется. К странному смеху прилагались на удивление сильные руки и прямо-таки железная спина, потому что Саранча поднимала кадушки и противни не легче тех, над которыми пыхтел Бэй. А еще очень внимательный взгляд, потому что через два дня булочница приперла нового помощника к столу тощей грудью, выставила в стороны острые локти и прогудела:
– Где пекарскому делу учился?
– Скорее, подсматривал, – ответил Дар, – у Бакстера – далеко-далеко отсюда.
Так начались короткие каникулы Бэя.
Он был по-своему счастлив. Это было простое и солнечное, вернее, рассветное счастье – вставать еще до того, как спряталась Лупоглазая, и следить за приготовленными Дарой смесями. Оказалось, что Кобейн мог предсказывать не только бури, но и тесто. Он чувствовал, когда наступал момент достать его из деревянных бадей и начать лепить и резать липкие плюшки, формировать буханки и булки, чтобы поставить в печку. После того, как Бэй два месяца пугал людей Карьерным Волком, печь хлеб казалось правильным занятием. В упрямо поднимавшемся к краям лоханей тесте было столько же позитивной силы, как и в Рассвете. Бэй даже почти не вспоминал об Ане, и странные видения, которые истязали его в глиняной деревне, потеряли краски, как выцветшая фотографическая пленка. Кобейн верил в новое будущее без сероглазой напасти. И от этой дрожжевой эйфории и обретенной свободы тянуло на шалости. Вспомнив успех Рождественской мелодии, он захотел оставить Рассветной столице съедобный подарок. Накануне праздника, когда Дара пекла сладости, Бэй собрал похожие ингредиенты и повторил шотландское кулинарное изобретение – «овсяное» печенье, назвав его бакстером.
* * *
На следующий день Саранча отпустила помощника на пару часов. Чаще всего свободное время Кобейн проводил на одной из двух центральных площадей. Кто-то из Скользящих между мирами «подарил» Рассветной столице место для уличных ораторов, как в Гайд-парке Лондона, и Бэй приходил к Углу Правды узнать, чем дышит королевство, и купить шипастый огурец. На другой площади он слушал выступления долинных поэтов и перебрасывался парой слов с Шюртом, которому приносил из пекарни булочки. Чтобы подружиться, воришку пришлось сначала поймать за руку, что лезла в чужой карман, и вынудить в обмен за молчание поговорить о Кимико. Как Бэй и предполагал, ясновидящая исчезла уже в ночь убийства Роксы.
– Ведьмины камни у нее всегда были. А тут вскочила еще до рассвета (девочка жила вместе с двумя беспризорными мальчишками в заброшенном доме на окраине) – заголосила, как труба, слезы по щекам размазывая, потом все свои вещи похватала и на улицу бросилась. Вжик, – мальчишка снабжал рассказ жестами, опасно размахивая руками перед носом Бэя, – и исчезла. Ух, как Пузатый злился! Нам от него ни за что, ни про что досталось.
Кобейн сходил к месту, которое показал мальчик, но прежде, чем он туда попал, прошло уже почти два дня и узнать, куда переместилась девчонка, было невозможно. Все, что осталось для поисков – имя Рок. Бэй знал только одного человека с таким именем – таинственного Отшельника, жившего в Карьере. Как и карьерный Рок, Кобейн теперь постоянно носил платок на голове, скрывая татуировку. Обманки были хороши только для короткого применения и стоили очень и очень дорого. Зато в привыкшей защищаться от немилостивого солнца Долине никто не удивлялся головным уборам. А у племен, живших рядом с горами Ташида или среди скотоводов, кочевавших по краям Арханы, они служили знаком принадлежности к определенному роду.
Рок – слово из камня ничего не давало. Три буквы могли оказаться полным именем или только началом его. Само послание тоже оставалось непонятным – ведьму обманул тот, кто убил, или человек по имени Рок обещал защиту исчезнувшей в неизвестном направлении девочке? А может это был один и тот же человек? По всему выходило, что турмалин содержал больше текста, но убийца позаботился, чтобы камень раскололся, и теперь бесполезные осколки валялись в песках за деревней, где жили Изгои.
В праздничный день Шюрт ошивался на площади ораторов. Отдав ему булочку и пару печений, Бэй вернулся к площади поэтов и вдруг увидел на камне незнакомого ему рифмоплета. Длина выдающегося носа не оставляла сомнений, что девочка и Рокса говорили именно о нем.
Длинный нос. Странный головной убор, похожий на берет...
Стоило прислушаться к стихам, и сомнений больше не осталось – на камне под обманкой стоял Скользящий и читал свои собственные сочинения, но история была стара, как мир.
Понимание, что в нескольких метрах от него – человек, ноги которого тоже ходили по Земле, было подобно глотку прохладного воздуха в жаркой печке Долины. Бэй стал проталкиваться поближе к камню, когда почувствовал стойкий аромат китайской розы, заставивший остановиться и повертеть головой в поисках той, от кого он исходил. Обладательница подобного запаха должна быть молодой, с золотыми или цвета созревшей пшеницы волосами, и Кобейн удивился и недовольно поморщился, увидев, что ошибся. Мимо него на выступавшего поэта смотрела женщина средних лет. Да, красивая, но несоответствующая тому образу, который рисовал в воображении ее аромат. Из-под шали выбивались каштановые кудри.
Второй раз в жизни Кобейна остановил аромат женского тела.
Носатый поэт тем временем уже закончил, и Бэй поспешил подойти, пока тот слезал с камня.
– Нет повести печальнее на свете... Нехорошо добиваться славы плагиатом.
Если бы Бэй выстрелил из пистолета, эффект был бы меньше.
Долинный Сирано дернулся, словно получил невидимый удар, повернулся и уставился на Кобейна, как на Тень из Карьера, приплывшую лишить его жизни, но перед этим заставить пробормотать в ответ.
– Не плагиат, а приобщение непосвещенных к прекрасному.
Носатый вдруг охнул, выпуская воздух из легких. А что он хотел сделать потом, Бэй не узнал, потому что появился патруль. Тот самый, что проверял иногда легальность знаков рода, так что поэт был тут же забыт.
Вместе с еще десятком мужчин и одной показавшейся кому-то подозрительной женщиной Кобейна отвели на соседнюю маленькую площадь, где продавали свой товар кожевники и ожидал жрец с похожим на лупу предметом в руках. Даже в Долине использовали метод случайной выборки для проверки документов, рассуждал Бэй, стоя в очереди к жрецу. Соврал, если бы сказал, что ему не было страшно, пока тот прикладывал к его спине и шее амулет. Но незаметная вязь, шелковой нитью утонувшая под кожей на левом плече, сработала. Кобейна отпустили сушить промокшую на спине от пота одежду и жить дальше.
Он облегченно перевел дух, и через десять минут его свобода закончилась самым неожиданным образом.
Сначала был топот, стук копыт и крики людей, на Кобейна налетел человек, от которого сильно несло протухшими помидорами. Неизвестный споткнулся, почти упал, так что пришлось придерживать беглеца, брезгливо отметив, что красные пятна уже попали на одежду.
Пока незнакомец лез прятаться за широкую спину Бэя, над ними застыли несколько всадников. Взметнули пыль копыта белоснежного коня. Подняв голову, Кобейн увидел Рассветную принцессу и похолодел от страха. Да, он выглядел иначе, чем в их короткую прошлую встречу, но что если она узнает в нем спасенного смертника и беглого раба?
Глупо, глупо и беспечно было оставаться в столице! Позволить себе расслабиться от улыбок домов в стиле Гауди.
Красивое (ох, какое же солнечное и красивое было у принцессы лицо!) сверкало от ярости, но даже злость не портила ровных черт, делая их более выразительными. Оливковые глаза, с темной каемкой по краю зрачка, метали золотые молнии за спину Бэя, и он поспешил опустить голову, разглядывая копыта коня-альбиноса. Едва успокоившееся после проверки меток сердце снова сорвалось в напряженный бег.
– Ваше Высочество, отдать приказ схватить его? Высечь розгами? – прозвучал молодой, настойчивый голос.
– Помидорами, – проговорила принцесса, – помидорами его уже хорошо закидали. А теперь он будет неделю чистить конюшни. На колени! – голос зазвенел выпущенной стрелой.
Незримая волна толкнула Кобейна в плечо, и как так произошло? Свалила его на колени?!
Бэй не стал хранить силы и перенесся к окраине Рассветной, как в прошлый раз. В этом мире его память надежно фотографировала следы и места для скольжений. Он так до конца и не разобрался со всеми тонкостями своего дара, для этого требовался опытный Разрывающий. В Карьере такого уровня, как у Бэя, не нашлось, а нашелся бы – все равно не хватило времени на практику.
Кобейн знал, что у любого чуда есть свои ограничения. Были они и для Проводников, и для людей, перемещавшихся с помощью камней. Существовали невидимые «автобусные остановки», где легче было поймать бесцветную волну и из нее «выйти». Для скольжения закрывали многолюдные места любых поселений и здания. Оно и понятно, иначе в Долине не существовало бы стен и личного пространства, а из воздуха валились здоровенные мужики, стучась лбами с прохожими, усмехнулся собственным размышлениям Бэй. Но, как и везде, тот, кто платит, получает больше – чем сильнее дар и выше положение одаренного, тем больше пространства Долины было доступно ему для скольжения.
Кобейн шел вдоль ровных, как по линейке прочерченных улиц, и разглядывал дома, которые улыбались ему лепниной крыльца, хитро щурились карнизами окон и удивленно приподнимали брови-балконы. Столица Рассветного королевства напоминала игровую комнату долинного Гауди и Барселону.
Площадь, похожая на солнце с ровными лучами-улицами в середине дня была оживленной, как все рыночные. Бэй потолкался среди покупателей зелени, фруктов и овощей, высматривая слепую девочку с мангустом. Не оказалось ее ни на площади текстиля и металла, ни на далеких от центра рыбной и мясной. Зато он узнал, как зовут ясновидящую – Кимико, и что еще вчера девочку видели в городе. Обычно она гадала на одной из центральных площадей. Продавец веревок и ниток показал Кобейну на мальчишку, сновавшего между покупателей.
– Шюрта спроси, он частенько помогает ей, если народа много и мангуст боится вести хозяйку.
Поговорить с мальчиком не получилось. Только парнишка заметил неслучайный к себе интерес, так исчез с площади испуганным зайцем. Бэй усмехнулся и стал ждать, сев в сторонке между продавцами эля и еды.
Прошло около часа, прежде чем детектив из другого мира разобрался, что прятался от него не заяц, а хитрый лисенок, у которого, к тому же, на площади остались глаза – еще один сорванец, постарше, и Кобейн был уверен, что где-то среди постоянных продавцов должен находиться хозяин уличных воришек.
Придумывая, как выцепить проворного мальчишку, Бэй неожиданно решил вопрос с работой и ночлегом. Еще переходя с площади на площадь, он понял, что останется в Рассветной столице. Несмотря на то, что первое знакомство с городом было неудачным, он нравился Кобейну, дарил приятную легкость душе, замазывая тоску веселыми фасадами и светлыми, теплыми красками стен. Бэй рассудил, что в толпе собравшихся со всего королевства на праздник людей его вряд ли кто запомнил, он был мало похож на самого себя прошлого, и знаки на его спине были узаконены таинственным жрецом. К тому же в большом городе легче затеряться.
Бэй следил за людьми на площади, когда сзади него раздался высокий и сильный женский голос:
– Чтоб тебя Тени поцеловали, идиот, и мозги твои в тесто превратили. Не потерял бы ничего.
Бэй обернулся и увидел как длинная, словно жердь, женщина выталкивает из дверей пекарни невысокого мужичка. Тот хватается за нее руками, стонет и подволакивает ногу. Получив тычок в спину, мужчина не удержался и повалился на землю, заскулив побитым псом.
– Ползи к своим друзьям, что наливают тебе за ворованную у меня муку.
Худющая, злющая, с длинным носом и превратившимися в щелочки глазами, булочница представляла из себя грозное зрелище. Острые локти торчали в стороны, как ноги громадного кузнечика. И сама она походила на кузнечика или саранчу, ведь как только перестала щурить глаза, они оказались небольшими, но круглыми, а длинный рот, углы которого тянулись к земле, напоминал челюсти насекомого. На овальной голове торчали всклокоченные жидкие волосы, а одета женщина была в зеленое платье со светлым передником.
Бэй был в восторге.
Саранча выпучила черные глаза на мужчин, толпившихся рядом с бочками эля, и протрубила высокой трубой:
– Забирайте своего несуна. Одноногий он мне не помощник.
А потом направилась обратно в лавку, громко причитая, что до ночи ей нужно найти нового работника. Не теряя времени, Бэй оставил рыбалку шустрых мальчишек на другой день и пошел за грозной женщиной.
Кимико уже не было в городе, Кобейн больше не сомневался в этом. Он расспросит мальчишек о ней, но не станет метаться по Долине, преследуя чужие тайны. С него и своей уже сполна хватило.
Услышав вопрос о работе, Саранча окатила Кобейна таким недоверчивым взглядом, что он не сдержал улыбки.
– Ну, вы тоже на булочницу не очень-то похожи.
Из рта-мандибулы вылетел недовольный свист, и Бэй получил работу на завтрашнее утро, а на вопрос о ночлеге еще один свистящий плевок воздухом и кивок в потолок. Под крышей у Дары, как звали хозяйку пекарни, располагалась маленькая комната размером в кровать и еще в полшага.
* * *
Как известно, в классической английской системе образования серьезно относятся к преподаванию каждого предмета. Это правило касается не только точных наук и языков, но и спорта, музыки и домоводства. Особенно в дорогих частных школах, куда время от времени заточали на несколько месяцев вундеркинда Бэя. В одной из них, расположенной среди живописных шотландских гор, работал учитель, влюбленный в пекарное и кулинарное дело. И как каждый увлеченный педагог, он разбудил в учениках интерес к приготовлению хлеба и сдобы. Имя потомка Брюса Уоллеса соответствовало любимому занятию – Бакстер, пекарь. Вернувшись в Голландию, Бэй пек румяные булки и нахохлившийся черный хлеб, приводя в восторг маму, вызывая задумчивые взоры Зоси и открытые насмешки Куна. Нездоровое чувство юмора старшего брата победило, к тому же у Кобейна было слишком мало времени, и без восторженного учителя он быстро забыл дорогу на кухню.
И тут такой поворот судьбы в лице Саранчи! Высокую худощавую женщину боялся весь город, но, закрывая от страха глаза и уши, стоял ранним утром в очереди за хлебом, а перед праздниками – за печеньем и сдобой.
Грозная Дара была сурова, но справедлива. Она отметила улыбку Бэя, когда он спустился в пекарню утром испытательного дня, наблюдала, как выполняя поручения, он жадно ловит запах пекущегося хлеба, и бросила к середине дня:
– Оставайся. Но первую неделю работаешь за жилье и еду.
И только после этого спросила имя нового помощника.
Саранчу звали Дарой, Бэй назвался Дар.
Хозяйка пекарни оценила шутку нового помощника плевком воздуха из плотно сжатого рта. Оказалось, что Дара так смеется. К странному смеху прилагались на удивление сильные руки и прямо-таки железная спина, потому что Саранча поднимала кадушки и противни не легче тех, над которыми пыхтел Бэй. А еще очень внимательный взгляд, потому что через два дня булочница приперла нового помощника к столу тощей грудью, выставила в стороны острые локти и прогудела:
– Где пекарскому делу учился?
– Скорее, подсматривал, – ответил Дар, – у Бакстера – далеко-далеко отсюда.
Так начались короткие каникулы Бэя.
Он был по-своему счастлив. Это было простое и солнечное, вернее, рассветное счастье – вставать еще до того, как спряталась Лупоглазая, и следить за приготовленными Дарой смесями. Оказалось, что Кобейн мог предсказывать не только бури, но и тесто. Он чувствовал, когда наступал момент достать его из деревянных бадей и начать лепить и резать липкие плюшки, формировать буханки и булки, чтобы поставить в печку. После того, как Бэй два месяца пугал людей Карьерным Волком, печь хлеб казалось правильным занятием. В упрямо поднимавшемся к краям лоханей тесте было столько же позитивной силы, как и в Рассвете. Бэй даже почти не вспоминал об Ане, и странные видения, которые истязали его в глиняной деревне, потеряли краски, как выцветшая фотографическая пленка. Кобейн верил в новое будущее без сероглазой напасти. И от этой дрожжевой эйфории и обретенной свободы тянуло на шалости. Вспомнив успех Рождественской мелодии, он захотел оставить Рассветной столице съедобный подарок. Накануне праздника, когда Дара пекла сладости, Бэй собрал похожие ингредиенты и повторил шотландское кулинарное изобретение – «овсяное» печенье, назвав его бакстером.
* * *
На следующий день Саранча отпустила помощника на пару часов. Чаще всего свободное время Кобейн проводил на одной из двух центральных площадей. Кто-то из Скользящих между мирами «подарил» Рассветной столице место для уличных ораторов, как в Гайд-парке Лондона, и Бэй приходил к Углу Правды узнать, чем дышит королевство, и купить шипастый огурец. На другой площади он слушал выступления долинных поэтов и перебрасывался парой слов с Шюртом, которому приносил из пекарни булочки. Чтобы подружиться, воришку пришлось сначала поймать за руку, что лезла в чужой карман, и вынудить в обмен за молчание поговорить о Кимико. Как Бэй и предполагал, ясновидящая исчезла уже в ночь убийства Роксы.
– Ведьмины камни у нее всегда были. А тут вскочила еще до рассвета (девочка жила вместе с двумя беспризорными мальчишками в заброшенном доме на окраине) – заголосила, как труба, слезы по щекам размазывая, потом все свои вещи похватала и на улицу бросилась. Вжик, – мальчишка снабжал рассказ жестами, опасно размахивая руками перед носом Бэя, – и исчезла. Ух, как Пузатый злился! Нам от него ни за что, ни про что досталось.
Кобейн сходил к месту, которое показал мальчик, но прежде, чем он туда попал, прошло уже почти два дня и узнать, куда переместилась девчонка, было невозможно. Все, что осталось для поисков – имя Рок. Бэй знал только одного человека с таким именем – таинственного Отшельника, жившего в Карьере. Как и карьерный Рок, Кобейн теперь постоянно носил платок на голове, скрывая татуировку. Обманки были хороши только для короткого применения и стоили очень и очень дорого. Зато в привыкшей защищаться от немилостивого солнца Долине никто не удивлялся головным уборам. А у племен, живших рядом с горами Ташида или среди скотоводов, кочевавших по краям Арханы, они служили знаком принадлежности к определенному роду.
Рок – слово из камня ничего не давало. Три буквы могли оказаться полным именем или только началом его. Само послание тоже оставалось непонятным – ведьму обманул тот, кто убил, или человек по имени Рок обещал защиту исчезнувшей в неизвестном направлении девочке? А может это был один и тот же человек? По всему выходило, что турмалин содержал больше текста, но убийца позаботился, чтобы камень раскололся, и теперь бесполезные осколки валялись в песках за деревней, где жили Изгои.
В праздничный день Шюрт ошивался на площади ораторов. Отдав ему булочку и пару печений, Бэй вернулся к площади поэтов и вдруг увидел на камне незнакомого ему рифмоплета. Длина выдающегося носа не оставляла сомнений, что девочка и Рокса говорили именно о нем.
Длинный нос. Странный головной убор, похожий на берет...
Стоило прислушаться к стихам, и сомнений больше не осталось – на камне под обманкой стоял Скользящий и читал свои собственные сочинения, но история была стара, как мир.
Понимание, что в нескольких метрах от него – человек, ноги которого тоже ходили по Земле, было подобно глотку прохладного воздуха в жаркой печке Долины. Бэй стал проталкиваться поближе к камню, когда почувствовал стойкий аромат китайской розы, заставивший остановиться и повертеть головой в поисках той, от кого он исходил. Обладательница подобного запаха должна быть молодой, с золотыми или цвета созревшей пшеницы волосами, и Кобейн удивился и недовольно поморщился, увидев, что ошибся. Мимо него на выступавшего поэта смотрела женщина средних лет. Да, красивая, но несоответствующая тому образу, который рисовал в воображении ее аромат. Из-под шали выбивались каштановые кудри.
Второй раз в жизни Кобейна остановил аромат женского тела.
Носатый поэт тем временем уже закончил, и Бэй поспешил подойти, пока тот слезал с камня.
– Нет повести печальнее на свете... Нехорошо добиваться славы плагиатом.
Если бы Бэй выстрелил из пистолета, эффект был бы меньше.
Долинный Сирано дернулся, словно получил невидимый удар, повернулся и уставился на Кобейна, как на Тень из Карьера, приплывшую лишить его жизни, но перед этим заставить пробормотать в ответ.
– Не плагиат, а приобщение непосвещенных к прекрасному.
Носатый вдруг охнул, выпуская воздух из легких. А что он хотел сделать потом, Бэй не узнал, потому что появился патруль. Тот самый, что проверял иногда легальность знаков рода, так что поэт был тут же забыт.
Вместе с еще десятком мужчин и одной показавшейся кому-то подозрительной женщиной Кобейна отвели на соседнюю маленькую площадь, где продавали свой товар кожевники и ожидал жрец с похожим на лупу предметом в руках. Даже в Долине использовали метод случайной выборки для проверки документов, рассуждал Бэй, стоя в очереди к жрецу. Соврал, если бы сказал, что ему не было страшно, пока тот прикладывал к его спине и шее амулет. Но незаметная вязь, шелковой нитью утонувшая под кожей на левом плече, сработала. Кобейна отпустили сушить промокшую на спине от пота одежду и жить дальше.
Он облегченно перевел дух, и через десять минут его свобода закончилась самым неожиданным образом.
Прода от 29.01.2020, 09:45
Сначала был топот, стук копыт и крики людей, на Кобейна налетел человек, от которого сильно несло протухшими помидорами. Неизвестный споткнулся, почти упал, так что пришлось придерживать беглеца, брезгливо отметив, что красные пятна уже попали на одежду.
Пока незнакомец лез прятаться за широкую спину Бэя, над ними застыли несколько всадников. Взметнули пыль копыта белоснежного коня. Подняв голову, Кобейн увидел Рассветную принцессу и похолодел от страха. Да, он выглядел иначе, чем в их короткую прошлую встречу, но что если она узнает в нем спасенного смертника и беглого раба?
Глупо, глупо и беспечно было оставаться в столице! Позволить себе расслабиться от улыбок домов в стиле Гауди.
Красивое (ох, какое же солнечное и красивое было у принцессы лицо!) сверкало от ярости, но даже злость не портила ровных черт, делая их более выразительными. Оливковые глаза, с темной каемкой по краю зрачка, метали золотые молнии за спину Бэя, и он поспешил опустить голову, разглядывая копыта коня-альбиноса. Едва успокоившееся после проверки меток сердце снова сорвалось в напряженный бег.
– Ваше Высочество, отдать приказ схватить его? Высечь розгами? – прозвучал молодой, настойчивый голос.
– Помидорами, – проговорила принцесса, – помидорами его уже хорошо закидали. А теперь он будет неделю чистить конюшни. На колени! – голос зазвенел выпущенной стрелой.
Незримая волна толкнула Кобейна в плечо, и как так произошло? Свалила его на колени?!
