При этом побаивались богов, которые прятались в горах Ташида, считая, что именно они иссушают Долину и усложняют жизнь в ней. Но не поклонялись им. Зато почитали жрецов из Храма, про которых Бэй узнал очень мало, потому что таинственные служители не появлялись в Карьере.
Прерывая его размышления, зазвучала музыка, задрожал, заискрился полог, и из него появился темный, как ночь, скакун с всадником на спине, державшим в кольце своих рук девушку. Шлейф ее платья струился драгоценным водопадом.
Зрелище было красивое, достойное Диснеевских мультфильмов про прекрасных принцесс и храбрых принцев, и собравшаяся толпа по достоинству оценила торжественную сцену – радостными воплями и приветствиями.
Кобейн поднял взгляд и увидел принцессу...
БЭЙзумный!
Его первая, шальная, превратившая мозги в кашу мысль была: «Наконец-то!»
И следом – «Моя прекрасная Тайна!»
Лицо Бэя расплылось в блаженно-идиотской улыбке, пока не собрались в одну картину кусочки пазла, и Тайна вдруг оказалась НЕ ЕГО.
Ана была не просто в красивом платье и на коне, но той самой Избранницей Наследника Закатного королевства, о которой говорили люди, собравшиеся на холме. И как положено сказочным принцессам, она мягко улыбалась народу, встречавшему появление высоких гостей, прижимаясь спиной к Цепному Псу.
Как же она к нему прижималась!
Бэй захлебнулся в красном море ярости, в застилавшей глаза зеленой ревности и в желтом отвращении к самому себе, которое желчью поднималось в горле.
Слишком много чувств. Слишком. Мешавших двигаться, мешавших дышать. Только и можно было, что стоять истуканом и смотреть. Метаться взглядом по дорогому лицу (как же давно он его не видел!), ловить взгляд серых глаз (если утонуть в них, может, станет не так больно?) и жадно касаться приоткрытых губ. Таких сладких! С тонким ароматом олеандра…
Его личная отрава.
Ана взяла за руку своего жениха и прислонилась головой к его плечу. При всем вопившем от радости народе! У Бэя на глазах?!
Цепной Наследник трогательно наклонился к Избраннице и даже едва не поцеловал! Если бы впереди не было так много спин, Кобейн бы не выдержал и бросился вперед, за ноги сорвал бы обоих с коня.
В песок. Под копыта – Его.
В руки… Чтобы задушить – Ее. В объятия. К своей груди.
Что же она с ним делает?!
– Поцелованный, что с тобой? – голос Звезды тянулся издалека.
Да. Он – Поцелованный! На всю голову, сердце и душу. Только не Тенью, а Тайной.
– Куда ты смотришь?! Что с тобой? Да не может быть! – Тара глухо рассмеялась. – Ана?!
* * *
Уже исчезли с холма за высокими стенами дворца почетные гости и встречавшие их Рассветные. Уже поплыла обратно в город толпа, а Бэй стоял скалой, обветренным утесом и не мог прийти в себя.
– Пойдем, – потянула его за рукав Звезда.
– Куда?!
Куда ему теперь идти? Он не рассчитывал найти свою Тайну так быстро и так оглушительно!
– Тебе нужно что-нибудь выпить.
– Нет.
Бэй увидел цель – самую невероятную из всех возможных! Вполне подходящую этому безумному дню – его собственную выцветшую за пару месяцев кожаную куртку, уходившую в сторону города. Кобейн пошел за ней – медленно, не отрывая взгляда, заставив Звезду беспокойно оглядываться по сторонам в поисках помощи. Какой? Зачем?
«Филлип Пляйн», вытертая вдоль швов, порыжевшая от красной пыли, въевшейся в растрескавшуюся кожу, шла впереди. За ней – на расстоянии нескольких спин – Бэй и Тара. Цель и преследователи протекли друг за другом по ровной улице, миновали еще одну и влились в яркую толпу на украшенной к празднику площади. Прилавки пестрого рынка ломились едой и всякой ерундой. На разных углах выступали музыканты и акробаты. Пел менестрель. Попросить его сложить новую песню: «Горечь обмАНА»?
– Подожди, – Звезда придержала Бэя за локоть и стала торопливо доставать из кошелька деньги. Рядом с ними бойкий мужичок разливал желающим вино из бочки.
Кобейн хоть и остановился, но смотрел только на куртку, которая тоже покрутилась в очереди за спиртным и собралась уходить прочь. А ведь по случаю праздника все вырядились в лучшие одежды! Какой же ценной была потертая кожанка, если кто-то готов потеть под ней на жарком солнце?
Не отдавая себе отчета, Бэй рванул вперед и схватил куртку за рукав. Ядовитая смесь из боли и злости переполнила его, ослепила и стала выплескиваться, требуя выхода в тупой агрессии. Например, свалить на землю того, на ком ехала кожанка, сдирая с него свою вещь.
Бэй наелся этого мира. Он заберет то, что принадлежит ему, и уйдет отсюда к тванской матери навсегда.
Но Кобейн забыл, что мир Долины видел в нем хлеб и зрелище, и он набросился на него клубком чужих рук, кулаков, сапог и сандалий. Бэй с радостью раздавал удары, пока его не скрутили, придавив к земле, потом подняли на ноги, добавляя удары в живот и челюсть. В многострадальный нос – нет, Звезда, скоро он не будет красивым...
А вот и Тара, застывшая за спинами людей с маской боли на лице.
Сквозь толпу протискивались люди с нашивками на рукавах с изображением скалящихся собачьих голов – не иначе как местная полиция. Бэй это уже проходил – сейчас с его спины потянут рубашку, открывая знаки. Начнут задавать вопросы. Он прикинется Поцелованным. Как в прошлый раз.
Только в этот что-то пошло не так. С полицейскими появился лысый жрец, он протянул в сторону Бэя какой-то бледный, плоский камень. А потом толпа взорвалась ненавистью, с еще более явным презрением, чем к желтым пятнам Изгоев. И вот уже полиция защищала Кобейна от пинков и тычков столпившихся вокруг людей. Рубашку с него сорвали, оставляя голым по пояс. Заломили назад руки, сцепив долинными наручниками. Посмотреть бы, какие они?
И повели с площади.
Он. Ничего. Не понимал!
Как если бы снова оказался в Долине впервые.
Люди вокруг кричали о знаках, шипели и плевались ему в лицо и под ноги:
– Неприкосновенный! Изгой!
Но у Изгоев нет меток на спине!
Бэй оглядывался по сторонам в поисках Тары, надеясь, что она даст ему знак.
Звезда протиснулась сквозь кипевшую ненавистью толпу и закричала:
– Твои! Татуировки… наносил жрец? Кто? Кто тогда?!
Бэй усмехнулся, теперь не имело смысла скрываться перед ней, и шевельнул губами, не издав ни звука, но Тара поняла.
– Она погубила тебя, слышишь! Стерва погубила тебя!
* * *
ЗреЛиЩем... Кобейн был для этого мира зрелищем. И кормом для крыс, которых в яме, где он сидел с еще двумя пленными, оказалось достаточно, чтобы обеспечить бессонную ночь.
На плахе, так неожиданно появившейся в расписании на ближайшие дни, Бэй собирался стоять ровно, а на обгрызенных ступнях сделать это будет непросто. Вот и приходилось сражаться с мерзкими животными, дергая ногами и наугад раздавая пинки, в надежде попасть по наглому хвостатому телу. Побили Бэя хорошо – до ссадин, рваных царапин, до расквашенного и наверняка сломанного носа, так что пот смешался с запахом крови, превратившись в наркотик для местных крыс. Они дурели и лезли из темноты на Кобейна и двух его соседей по несчастью со всех сторон.
С площади Бэя увезли в тележке, забросив на нее мешком, а через пол часа пути выгрузили в маленьком городке в земляную яму, прикрытую сверху тяжелой решеткой.
В яме он познакомился с Гарием и Соком, а за бессонную ночь успел выяснить собственную судьбу.
Если повезет, то завтра, иначе – после еще одного дня испытаний жаждой и изнурительной жарой – всех троих казнят на городской площади без суда и следствия. Заливать их грязной кровью площадь столицы не стали из-за Закатных. Не дотянули Бэй, Гарий и Сок до статуса показательной казни, достойной внимания высоких гостей.
Гарий попался на перекупке ведьминых камней. Не тех, что привезли люди Кима, но, похоже, тоже из Рукава.
Сок – на продаже подделок жемчужных желаний, местного наркотика, превращавшего жизнь на несколько часов в чудесный сон. Но от конфеток Сока люди на несколько часов прилипали к выгребным ямам. Он что-то перепутал в этот раз, пока намешивал тесто, и так глупо попался!
Бэя собирались лишить головы за то, что знаки на его спине не наколоты или не закреплены жрецом, а это считалось страшным преступлением в Долине. Изгои с чистыми спинами влачили жалкое существование, промышляя разбоем или надеясь на чудо, что кто-нибудь возьмет несчастного в род. Решившись нанести себе липовые татуировки, они улучшали свою жизнь, но только до тех пор, пока не попадутся во время проверки. Тогда все. Приехали. Плаха без суда и следствия.
Подделка нательных документов каралась в Долине смертью.
Ана спасла – Ана погубила...
В первый раз Бэю повезло, потому что когда его скрутила полиция, в Ветке не оказалось странствующего жреца, чтобы проверить законность метки. Зато не повезло теперь.
Сражаясь с крысами, он смеялся, если удавалось подбросить одну из них в воздух, наслаждаясь в темноте писком верного солдата Мышиного короля.
Не хватало наточенных коньков.
Бред...
Все, что случилось с Бэем с момента, как он увидел на фестивале девушку с серыми глазами и утонул в них, считая в полете зеленые крапинки, было бредом. Игрой со смертью. Потерей самого себя. Судьба протягивала Кобейну руки помощи после каждого падения, намекая – беги. Влажными от слез глазами Карениной, умными разговорами Кайта, мудростями Милоша и Гашика, рассказами психиатров, сумасшествием Кардинала. Даже встречей со Звездой. Но нет, он упрямо поднимался и бросался преследовать свою Тайну.
Помойка? Мало. Ущелье? Тоже недостаточно.
Что ж, Великолепный Бэй, получи выгребную яму и казнь.
В ожидании завтрашнего дня Кобейн не испытывал страха. Только всепоглощающую злость на Ану и самого себя. И оглушительную боль – до белой ваты в голове и камня в груди вместо сердца. Иногда ему казалось, что он больше не слышит его биения.
Бэй думал, что справился? Выжил в этом тванском мире? Поднялся?
В яму.
В Долине он хлеб для крыс и зрелище для толпы.
И Судьба его – Шляпник из сказки про Алису.
* * *
Утро следующего дня было вполне похоже на качественную костюмированную сцену, в которой Кобейна пригласили сыграть главную роль.
Он с честью прокатился в вонючей повозке спина к спине с Соком. Нервы Гария не выдержали внимания толпы, сдобренного помидорами и плевками (человеческая фантазия ограничена в выборе символов презрения). Скупщик ведьминых камней завалился на дно повозки, скуля от страха, и от него подозрительно пахло мочой.
Сок скороговоркой повторял рецепт жемчужин желаний, пытаясь выяснить, где сделал ошибку. Бэй молчал, презрительно усмехаясь в лицо чужому миру, готовому повеселиться за его счет.
Деревянный помост, как в лучших фильмах про Средневековье, был высоким, чтобы обеспечить собравшимся на площади хороший вид, и просторный – для нескольких осужденных и пары охранников. У одного края помоста лежал широкий пень. Внизу, под ним, стояла на земле плетеная корзина для…. Ну ее.
На роль палача выбрали высокого и крепкого мужчину, и это давало надежду на избавление от лишних мучений, если голова отлетит от тела за один раз.
Так как ноги остались целыми, стоять ровно в очереди на казнь получилось без проблем. Ну и что, что тряслись колени и ручьями лился пот по спине?
Звезда протиснулась в первые зрительные ряды. Увидев ее застывшее лицо, Бэй понял, что Тара задумала его спасать, а значит, скоро на плахе станет одним участником зрелища больше.
– Уходи, – проговорил он.
– Ты плохо обо мне думаешь, – вернула Тара его же слова.
– Хорошо думаю. Уходи.
Их разговор одними губами и глазами был понятен лишь Искателю и Разрывающему пространство, привыкшим работать в связке. Руки Тары были неестественно вытянуты вдоль тела, и Бэй покачал головой.
– Нет.
За спиной раздался тонкий визг Гария и звук, который не хотелось бы слышать в своей жизни… и не забыть теперь, по-видимому, никогда. О чем он? В его случае «никогда» – это всего лишь несколько минут.
В этот момент Кобейн почувствовал чей-то взгляд. Повернулся и увидел на площади, за спинами собравшихся, всадницу на белоснежном коне, сверкающую волосами и одеждой, как солнечный луч. Забыв обо всем на свете, Бэй не мог отвести от нее глаз.
Это было похоже... на узнавание.
Когда весь мир сужается до одного взгляда, одного лица, и на несколько мгновений выключаются все звуки.
Женщина была очень красива – уверенной, открытой, почти идеальной красотой заявившего свои права Утра. Ветер трогал ее золотистые волосы и несколько локонов коснулись высоких скул, скользнули по длинной шее.
А потом вернулся крик толпы, и разлетелось на осколки очарование момента. Руки стражей толкнули Бэя к широкому пню, к палачу в черной маске и с тяжелым мечом в руках.
– Остановитесь! – один женский голос смог заглушить целую толпу.
Кобейн посмотрел вниз и увидел, как Тара торопливо прячет нож обратно в рукав.
– Ваше Высочество! Рассветная! Принцесса Кайра! – понеслось со всех сторон.
– Правом Верховной судьи я забираю этого преступника с собой.
Бэя подхватили с двух сторон под руки и потащили. Сначала с плахи, потом между раздосадованных зрителей, лишившихся зрелища, но не решавшихся выказать недовольство волей принцессы, и через несколько минут бросили к белоснежным ногам коня.
– Что прикажите с ним делать, Ваше Высочество?
– Помилованный смертник отныне королевский раб. Отвезите его к Архане на псарни, пусть ему поставят клеймо Рассветного дома.
У белоснежного коня были красные глаза, что объясняло его непривычную для Долины окраску.
У красивой, как заявивший свои права Рассвет, женщины был властный безразличный голос. И холодная сталь разливалась в глазах. Разве этот взгляд показался Бэю узнаванием? Теперь он ненавидел его. Вместе с высокомерно приподнятым лицом. Внезапно подаренная жизнь превращалась в следующий круг его личного ада.
Или в очередной круг унижения, потому что через час Великолепного Бэя повезли по пыльным дорогам в клетке, как зверя. Когда повозка проезжала деревню, на дорогу высыпали мальчишки и стали забрасывать пленника мелкими камнями. Кобейн закрыл глаза, пытаясь медитировать. Вдыхать и выдыхать воздух ненавистному ему мира. Вдыхать и выдыхать, сидя в клетке, обхватив колени руками – с него наконец сняли долинные наручники, которые он не успел рассмотреть. Вывернутые более суток плечи болели так, что из глаз сыпались злые слезы. И не только от физической боли – Кобейн сходил с ума от ревности и отчаяния. Из опасной смеси рождалась злость.
До ненависти.
БЭЙзумный Бэй! Он думал, что влюблен, но Ана была болезнью. С самого начала. Отравой. Чумой. Бежать надо было от нее, а не все время за ней.
Тайна попользовалась им как мягкой игрушкой, насладилась как забавным развлечением и оставила – словно приевшийся леденец на пыльной дороге. Перед глазами Кобейна крутились все их встречи и каждое расставание. Ана бросала его на Земле, с каждым разом все больше лишая разума и нормальной жизни. Ана бросила его в этом мире – умирать в Ущелье.
Но Бэй поднимался, полз, выживал… Мечтал! О теплых губах и бархатистой коже, о шепоте на ухо. Даже сейчас, разрываясь изнутри от боли и злости, он мог легко представить, как Ана сопит на его груди уставшим котенком, и думать, что в такие моменты был для нее всем миром.
Прерывая его размышления, зазвучала музыка, задрожал, заискрился полог, и из него появился темный, как ночь, скакун с всадником на спине, державшим в кольце своих рук девушку. Шлейф ее платья струился драгоценным водопадом.
Зрелище было красивое, достойное Диснеевских мультфильмов про прекрасных принцесс и храбрых принцев, и собравшаяся толпа по достоинству оценила торжественную сцену – радостными воплями и приветствиями.
Кобейн поднял взгляд и увидел принцессу...
БЭЙзумный!
Его первая, шальная, превратившая мозги в кашу мысль была: «Наконец-то!»
И следом – «Моя прекрасная Тайна!»
Лицо Бэя расплылось в блаженно-идиотской улыбке, пока не собрались в одну картину кусочки пазла, и Тайна вдруг оказалась НЕ ЕГО.
Ана была не просто в красивом платье и на коне, но той самой Избранницей Наследника Закатного королевства, о которой говорили люди, собравшиеся на холме. И как положено сказочным принцессам, она мягко улыбалась народу, встречавшему появление высоких гостей, прижимаясь спиной к Цепному Псу.
Как же она к нему прижималась!
Бэй захлебнулся в красном море ярости, в застилавшей глаза зеленой ревности и в желтом отвращении к самому себе, которое желчью поднималось в горле.
Слишком много чувств. Слишком. Мешавших двигаться, мешавших дышать. Только и можно было, что стоять истуканом и смотреть. Метаться взглядом по дорогому лицу (как же давно он его не видел!), ловить взгляд серых глаз (если утонуть в них, может, станет не так больно?) и жадно касаться приоткрытых губ. Таких сладких! С тонким ароматом олеандра…
Его личная отрава.
Ана взяла за руку своего жениха и прислонилась головой к его плечу. При всем вопившем от радости народе! У Бэя на глазах?!
Цепной Наследник трогательно наклонился к Избраннице и даже едва не поцеловал! Если бы впереди не было так много спин, Кобейн бы не выдержал и бросился вперед, за ноги сорвал бы обоих с коня.
В песок. Под копыта – Его.
В руки… Чтобы задушить – Ее. В объятия. К своей груди.
Что же она с ним делает?!
– Поцелованный, что с тобой? – голос Звезды тянулся издалека.
Да. Он – Поцелованный! На всю голову, сердце и душу. Только не Тенью, а Тайной.
– Куда ты смотришь?! Что с тобой? Да не может быть! – Тара глухо рассмеялась. – Ана?!
* * *
Уже исчезли с холма за высокими стенами дворца почетные гости и встречавшие их Рассветные. Уже поплыла обратно в город толпа, а Бэй стоял скалой, обветренным утесом и не мог прийти в себя.
– Пойдем, – потянула его за рукав Звезда.
– Куда?!
Куда ему теперь идти? Он не рассчитывал найти свою Тайну так быстро и так оглушительно!
– Тебе нужно что-нибудь выпить.
– Нет.
Бэй увидел цель – самую невероятную из всех возможных! Вполне подходящую этому безумному дню – его собственную выцветшую за пару месяцев кожаную куртку, уходившую в сторону города. Кобейн пошел за ней – медленно, не отрывая взгляда, заставив Звезду беспокойно оглядываться по сторонам в поисках помощи. Какой? Зачем?
«Филлип Пляйн», вытертая вдоль швов, порыжевшая от красной пыли, въевшейся в растрескавшуюся кожу, шла впереди. За ней – на расстоянии нескольких спин – Бэй и Тара. Цель и преследователи протекли друг за другом по ровной улице, миновали еще одну и влились в яркую толпу на украшенной к празднику площади. Прилавки пестрого рынка ломились едой и всякой ерундой. На разных углах выступали музыканты и акробаты. Пел менестрель. Попросить его сложить новую песню: «Горечь обмАНА»?
– Подожди, – Звезда придержала Бэя за локоть и стала торопливо доставать из кошелька деньги. Рядом с ними бойкий мужичок разливал желающим вино из бочки.
Кобейн хоть и остановился, но смотрел только на куртку, которая тоже покрутилась в очереди за спиртным и собралась уходить прочь. А ведь по случаю праздника все вырядились в лучшие одежды! Какой же ценной была потертая кожанка, если кто-то готов потеть под ней на жарком солнце?
Не отдавая себе отчета, Бэй рванул вперед и схватил куртку за рукав. Ядовитая смесь из боли и злости переполнила его, ослепила и стала выплескиваться, требуя выхода в тупой агрессии. Например, свалить на землю того, на ком ехала кожанка, сдирая с него свою вещь.
Бэй наелся этого мира. Он заберет то, что принадлежит ему, и уйдет отсюда к тванской матери навсегда.
Но Кобейн забыл, что мир Долины видел в нем хлеб и зрелище, и он набросился на него клубком чужих рук, кулаков, сапог и сандалий. Бэй с радостью раздавал удары, пока его не скрутили, придавив к земле, потом подняли на ноги, добавляя удары в живот и челюсть. В многострадальный нос – нет, Звезда, скоро он не будет красивым...
А вот и Тара, застывшая за спинами людей с маской боли на лице.
Сквозь толпу протискивались люди с нашивками на рукавах с изображением скалящихся собачьих голов – не иначе как местная полиция. Бэй это уже проходил – сейчас с его спины потянут рубашку, открывая знаки. Начнут задавать вопросы. Он прикинется Поцелованным. Как в прошлый раз.
Только в этот что-то пошло не так. С полицейскими появился лысый жрец, он протянул в сторону Бэя какой-то бледный, плоский камень. А потом толпа взорвалась ненавистью, с еще более явным презрением, чем к желтым пятнам Изгоев. И вот уже полиция защищала Кобейна от пинков и тычков столпившихся вокруг людей. Рубашку с него сорвали, оставляя голым по пояс. Заломили назад руки, сцепив долинными наручниками. Посмотреть бы, какие они?
И повели с площади.
Он. Ничего. Не понимал!
Как если бы снова оказался в Долине впервые.
Люди вокруг кричали о знаках, шипели и плевались ему в лицо и под ноги:
– Неприкосновенный! Изгой!
Но у Изгоев нет меток на спине!
Бэй оглядывался по сторонам в поисках Тары, надеясь, что она даст ему знак.
Звезда протиснулась сквозь кипевшую ненавистью толпу и закричала:
– Твои! Татуировки… наносил жрец? Кто? Кто тогда?!
Бэй усмехнулся, теперь не имело смысла скрываться перед ней, и шевельнул губами, не издав ни звука, но Тара поняла.
– Она погубила тебя, слышишь! Стерва погубила тебя!
Прода от 13.01.2020, 07:49
* * *
ЗреЛиЩем... Кобейн был для этого мира зрелищем. И кормом для крыс, которых в яме, где он сидел с еще двумя пленными, оказалось достаточно, чтобы обеспечить бессонную ночь.
На плахе, так неожиданно появившейся в расписании на ближайшие дни, Бэй собирался стоять ровно, а на обгрызенных ступнях сделать это будет непросто. Вот и приходилось сражаться с мерзкими животными, дергая ногами и наугад раздавая пинки, в надежде попасть по наглому хвостатому телу. Побили Бэя хорошо – до ссадин, рваных царапин, до расквашенного и наверняка сломанного носа, так что пот смешался с запахом крови, превратившись в наркотик для местных крыс. Они дурели и лезли из темноты на Кобейна и двух его соседей по несчастью со всех сторон.
С площади Бэя увезли в тележке, забросив на нее мешком, а через пол часа пути выгрузили в маленьком городке в земляную яму, прикрытую сверху тяжелой решеткой.
В яме он познакомился с Гарием и Соком, а за бессонную ночь успел выяснить собственную судьбу.
Если повезет, то завтра, иначе – после еще одного дня испытаний жаждой и изнурительной жарой – всех троих казнят на городской площади без суда и следствия. Заливать их грязной кровью площадь столицы не стали из-за Закатных. Не дотянули Бэй, Гарий и Сок до статуса показательной казни, достойной внимания высоких гостей.
Гарий попался на перекупке ведьминых камней. Не тех, что привезли люди Кима, но, похоже, тоже из Рукава.
Сок – на продаже подделок жемчужных желаний, местного наркотика, превращавшего жизнь на несколько часов в чудесный сон. Но от конфеток Сока люди на несколько часов прилипали к выгребным ямам. Он что-то перепутал в этот раз, пока намешивал тесто, и так глупо попался!
Бэя собирались лишить головы за то, что знаки на его спине не наколоты или не закреплены жрецом, а это считалось страшным преступлением в Долине. Изгои с чистыми спинами влачили жалкое существование, промышляя разбоем или надеясь на чудо, что кто-нибудь возьмет несчастного в род. Решившись нанести себе липовые татуировки, они улучшали свою жизнь, но только до тех пор, пока не попадутся во время проверки. Тогда все. Приехали. Плаха без суда и следствия.
Подделка нательных документов каралась в Долине смертью.
Ана спасла – Ана погубила...
В первый раз Бэю повезло, потому что когда его скрутила полиция, в Ветке не оказалось странствующего жреца, чтобы проверить законность метки. Зато не повезло теперь.
Сражаясь с крысами, он смеялся, если удавалось подбросить одну из них в воздух, наслаждаясь в темноте писком верного солдата Мышиного короля.
Не хватало наточенных коньков.
Бред...
Все, что случилось с Бэем с момента, как он увидел на фестивале девушку с серыми глазами и утонул в них, считая в полете зеленые крапинки, было бредом. Игрой со смертью. Потерей самого себя. Судьба протягивала Кобейну руки помощи после каждого падения, намекая – беги. Влажными от слез глазами Карениной, умными разговорами Кайта, мудростями Милоша и Гашика, рассказами психиатров, сумасшествием Кардинала. Даже встречей со Звездой. Но нет, он упрямо поднимался и бросался преследовать свою Тайну.
Помойка? Мало. Ущелье? Тоже недостаточно.
Что ж, Великолепный Бэй, получи выгребную яму и казнь.
В ожидании завтрашнего дня Кобейн не испытывал страха. Только всепоглощающую злость на Ану и самого себя. И оглушительную боль – до белой ваты в голове и камня в груди вместо сердца. Иногда ему казалось, что он больше не слышит его биения.
Бэй думал, что справился? Выжил в этом тванском мире? Поднялся?
В яму.
В Долине он хлеб для крыс и зрелище для толпы.
И Судьба его – Шляпник из сказки про Алису.
* * *
Утро следующего дня было вполне похоже на качественную костюмированную сцену, в которой Кобейна пригласили сыграть главную роль.
Он с честью прокатился в вонючей повозке спина к спине с Соком. Нервы Гария не выдержали внимания толпы, сдобренного помидорами и плевками (человеческая фантазия ограничена в выборе символов презрения). Скупщик ведьминых камней завалился на дно повозки, скуля от страха, и от него подозрительно пахло мочой.
Сок скороговоркой повторял рецепт жемчужин желаний, пытаясь выяснить, где сделал ошибку. Бэй молчал, презрительно усмехаясь в лицо чужому миру, готовому повеселиться за его счет.
Деревянный помост, как в лучших фильмах про Средневековье, был высоким, чтобы обеспечить собравшимся на площади хороший вид, и просторный – для нескольких осужденных и пары охранников. У одного края помоста лежал широкий пень. Внизу, под ним, стояла на земле плетеная корзина для…. Ну ее.
На роль палача выбрали высокого и крепкого мужчину, и это давало надежду на избавление от лишних мучений, если голова отлетит от тела за один раз.
Так как ноги остались целыми, стоять ровно в очереди на казнь получилось без проблем. Ну и что, что тряслись колени и ручьями лился пот по спине?
Звезда протиснулась в первые зрительные ряды. Увидев ее застывшее лицо, Бэй понял, что Тара задумала его спасать, а значит, скоро на плахе станет одним участником зрелища больше.
– Уходи, – проговорил он.
– Ты плохо обо мне думаешь, – вернула Тара его же слова.
– Хорошо думаю. Уходи.
Их разговор одними губами и глазами был понятен лишь Искателю и Разрывающему пространство, привыкшим работать в связке. Руки Тары были неестественно вытянуты вдоль тела, и Бэй покачал головой.
– Нет.
За спиной раздался тонкий визг Гария и звук, который не хотелось бы слышать в своей жизни… и не забыть теперь, по-видимому, никогда. О чем он? В его случае «никогда» – это всего лишь несколько минут.
В этот момент Кобейн почувствовал чей-то взгляд. Повернулся и увидел на площади, за спинами собравшихся, всадницу на белоснежном коне, сверкающую волосами и одеждой, как солнечный луч. Забыв обо всем на свете, Бэй не мог отвести от нее глаз.
Это было похоже... на узнавание.
Когда весь мир сужается до одного взгляда, одного лица, и на несколько мгновений выключаются все звуки.
Женщина была очень красива – уверенной, открытой, почти идеальной красотой заявившего свои права Утра. Ветер трогал ее золотистые волосы и несколько локонов коснулись высоких скул, скользнули по длинной шее.
А потом вернулся крик толпы, и разлетелось на осколки очарование момента. Руки стражей толкнули Бэя к широкому пню, к палачу в черной маске и с тяжелым мечом в руках.
– Остановитесь! – один женский голос смог заглушить целую толпу.
Кобейн посмотрел вниз и увидел, как Тара торопливо прячет нож обратно в рукав.
– Ваше Высочество! Рассветная! Принцесса Кайра! – понеслось со всех сторон.
– Правом Верховной судьи я забираю этого преступника с собой.
Бэя подхватили с двух сторон под руки и потащили. Сначала с плахи, потом между раздосадованных зрителей, лишившихся зрелища, но не решавшихся выказать недовольство волей принцессы, и через несколько минут бросили к белоснежным ногам коня.
– Что прикажите с ним делать, Ваше Высочество?
– Помилованный смертник отныне королевский раб. Отвезите его к Архане на псарни, пусть ему поставят клеймо Рассветного дома.
У белоснежного коня были красные глаза, что объясняло его непривычную для Долины окраску.
У красивой, как заявивший свои права Рассвет, женщины был властный безразличный голос. И холодная сталь разливалась в глазах. Разве этот взгляд показался Бэю узнаванием? Теперь он ненавидел его. Вместе с высокомерно приподнятым лицом. Внезапно подаренная жизнь превращалась в следующий круг его личного ада.
Или в очередной круг унижения, потому что через час Великолепного Бэя повезли по пыльным дорогам в клетке, как зверя. Когда повозка проезжала деревню, на дорогу высыпали мальчишки и стали забрасывать пленника мелкими камнями. Кобейн закрыл глаза, пытаясь медитировать. Вдыхать и выдыхать воздух ненавистному ему мира. Вдыхать и выдыхать, сидя в клетке, обхватив колени руками – с него наконец сняли долинные наручники, которые он не успел рассмотреть. Вывернутые более суток плечи болели так, что из глаз сыпались злые слезы. И не только от физической боли – Кобейн сходил с ума от ревности и отчаяния. Из опасной смеси рождалась злость.
До ненависти.
БЭЙзумный Бэй! Он думал, что влюблен, но Ана была болезнью. С самого начала. Отравой. Чумой. Бежать надо было от нее, а не все время за ней.
Тайна попользовалась им как мягкой игрушкой, насладилась как забавным развлечением и оставила – словно приевшийся леденец на пыльной дороге. Перед глазами Кобейна крутились все их встречи и каждое расставание. Ана бросала его на Земле, с каждым разом все больше лишая разума и нормальной жизни. Ана бросила его в этом мире – умирать в Ущелье.
Но Бэй поднимался, полз, выживал… Мечтал! О теплых губах и бархатистой коже, о шепоте на ухо. Даже сейчас, разрываясь изнутри от боли и злости, он мог легко представить, как Ана сопит на его груди уставшим котенком, и думать, что в такие моменты был для нее всем миром.
