Я стала использовать это место как ориентир: скорость полета приличная, в темноте можно запросто сбиться с курса. А тут просто летишь вдоль железной дороги и упираешься в яркое пятно – освещенное множеством фонарей здание вокзала.
И уже тут, в Красновке, неожиданно выяснилась причина, из-за которой Шут согласился мне помочь. Едва мы оказались на земле, тот уверено куда-то зашагал.
– Эй, приятель, вообще-то мой дом в другой стороне!
– Успеем, – жестко ответил он, не останавливаясь. И добавил, окончательно сбив меня с толку: – Звони старику. Пусть придет к дому Петра Савелова.
– Какому старику?
– Сама знаешь!
Мы вышли на дорогу, ведущую к окраине поселка.
– Ну уж нет! – Я догнала его, резко развернула. – Сначала объяснись!
И я тут же невольно отпрянула, встретившись с Шутом глазами. В его взгляде вдруг появилось то, что до этого, видимо, было у меня, когда я познакомилась с тобой – холодная ярость. Мышцы Шута налились, как у боксера, готового к драке. И я вдруг поняла, что собираюсь отвести на встречу с волком вовсе ни овцу, а волкодава. А я-то, наивная, всегда считала Шута спокойным и уравновешенным. Впрочем, чему тут удивляться – он один из нас. А такая жизнь из любого сделает чудовище.
– Ты не говорил, что знаком с Гуловым.
– Нет, что ты, – Он сжал кулаки. – Разве можно называть «знакомым» человека, с пеленок испортившего тебе жизнь!
Еще утром я собиралась приложить все усилия, чтобы привести Шута в этот поселок, теперь же задумалась, не совершила ли я ошибки.
– Звони! – торопил он.
– Ты ведь не наделаешь глупостей? – осторожно спросила я, все еще не решаясь достать телефон.
– Вся моя жизнь – сплошная глупость, – ответил он. – Начиная с моего появления на свет. Вот только от этой глупости пострадали невинные люди. Родные мне люди!
– Это не ответ!
– Ты спрашиваешь, убью ли я его? – Шут мрачно глянул на меня: – Нет!
Я недоверчиво смотрела ему в глаза.
– Теперь нет, – добавил он. – Веришь?
Не верила.
– Твой старик не пострадает, клянусь, – холодно сказал Шут. – Я лишь хочу поговорить. Взглянуть в глаза человеку, разрушившему мою жизнь и жизнь моей семьи. И если я увижу в них то же, что увидел в глазах Марты, я поверю тебе. Поверю, что даже самые мерзкие из них не безнадежны. И лишь после этого пойду на твою встречу.
Я с сомнением вынула из кармана телефон. Набрала номер. Старик тут же взял трубку.
– Ульяна, все в порядке? – спросил Гулов.
– Да... почти, – тихо ответила я. – Тут с вами хочет встретиться один парень. Он просит, чтобы вы пришли к дому какого-то Петра Савченко.
– Быть может, Савелова? – поправил старик. – Вот как...
Долгая тишина.
– Что ж... Скажи, что я приду.
Я убрала трубку и увидела, что Шута рядом нет. Он уже дошел до конца улицы и там остановился. На краю поселка на фоне бескрайнего поля и фиолетового неба чернел его сгорбленный силуэт. Я подошла, стала рядом. Шут молча смотрел на темный поросший травой похожий на гигантскую заброшенную могилу холм. Только теперь я поняла, что это – остатки дома. Кое-где из земли торчали опаленные доски и бревна, груды мусора. Шут присел на лежащий у обочины столб упавшего забора, долго молчал, обхватив голову руками.
– Уж и не думал, что когда-нибудь решусь сюда вернуться, – прошептал он наконец.
– Ты меня удивил. Я не знала, что ты тоже из Красновки, – призналась я. – Никогда тебя раньше тут не видела.
– Зато я тебя видел, и не раз, – ответил он. – Я знал поименно всех детей в поселке. Часто наблюдал за вашими играми. Правда, издали.
Я вдруг поняла, что совершенно не знаю Шута. Сам он никогда о себе ничего не рассказывал.
Во мраке послышались неуверенные шаги. Шут встал, выпрямился.
– Рома? – раздался голос старика Гулова из темноты. – Рома Савелов? Глазам не верю!..
Шут стоял и с презрением рассматривал старика.
– Прости меня, мальчик, – Гулов опустился на колени. – Как же я виноват перед тобой! Как же грешен!
Я в растерянности хлопала глазами: вот это поворот!
– Грешен... – повторил Шут. – Прости... Как у вас в вашей вере все просто: сначала делать другим гадости, отравлять жизнь, мучить, убивать. А потом грохнулся на колени, покаялся, сказал «прости», и все – грехов как не бывало! Так?
Старик молчал.
– Здесь, – Шут указал на поросший травой холм, – жила семья! Обычная такая на вид семья, каких много. С одним изъяном – ребенком, отличающимся от других. Казалось бы, такое дитя достойно сострадания, природа и без того сделала его инвалидом. Так нет же! Некоторым этого показалось мало! Нужно было затравить малыша и всю его семью. И вот – результат перед вами!
– Если ты считаешь, что я достоин смерти... – Гулов покорно склонил голову, будто на плаху.
– Смерти? – вскричал Шут и расхохотался.
Я напряглась, готовая в случае чего броситься вперед и прикрыть собой старика.
– Нет уж, такие как вы должны жить! – прошипел Шут. – И жить как можно дольше! Чтобы еще много лет вас преследовали призраки тех, кому вы испортили жизнь, кого вы заставили страдать. Потому, что если вы действительно раскаиваетесь, так оно и будет.
И, сказав это, Шут зашагал прочь. Я поспешила следом, оставив стоящего на коленях детсадовского сторожа. По его щекам катились слезы.
– Что это было? – дернула я Шута за рукав. – Что это, черт возьми было?
– Давай не сейчас, – мотнул тот головой. – У тебя есть какой-то там сраный план? Думай о нем! А меня пока оставь.
И до самого моего дома он шел, не проронив больше ни слова.
Оставив Шута у себя дома, я поспешила обратно в Погорск. Я рухнула в привокзальные кусты и, отряхиваясь, вышла из них в тот самый момент, когда ты в очередной раз пытался до меня дозвониться.
– Я уж начал волноваться! – вскричал ты, увидев меня.
– Задержали дела по учебе. А мобила села.
И тут же перевела тему, пока ты не стал расспрашивать подробности:
– Ну что, в путь? Поезд отправляется через тридцать минут...
Слова так и застряли у меня в глотке, ведь в этот миг я увидела кошмар. Кошмар из прошлого! Позади тебя стоял белый микроавтобус, тот самый, на котором год назад люди в черном приехали в Красновку охотится на Муна. И вот, словно в замедленной съемке, распахивается дверца и из машины выбирается самый жуткий и ненавистный для меня человек. Ты что-то говорил, но я не слышала. В голове билась мысль: «Надо бежать!» Но ступни мои словно приросли к асфальту, и я будто парализованная смотрела, как он спускается на землю, как поправляет на голове широкополую черную шляпу, как колышется его длинный плащ. Вот сейчас в его руке появится арбалет... Это конец!
До меня не сразу дошел смысл слов магистра Братства Света, когда он шагнул мне навстречу и протянул руку:
– Здравствуй, дитя мое!
Неужели не узнал? В оцепенении я не смогла вымолвить ни слова, лишь машинально коснулась его ладони. И от этого прикосновения будто ток пробежал по всему моему телу. А в голове торжественно звучало: «Не узнал! Он меня не узнал!..»
Отец Пейн что-то спросил.
– Нет, – брякнула я первое, что пришло в голову, даже толком не поняв вопроса. Мне показалось, что он спросил, виделись мы раньше или нет.
– Женя хочет сказать, что лишь обрабатывала чужой материал, который ей передавали... – принялся объяснять ты, и я догадалась, о чем идет речь. «Ну конечно же! Если мой маскарад сработал, и отец Пейн меня не узнал, он думает, что я журналистка!»
– Похвально, что ты занимаешься этим делом, – сказал тот. – Рад, что наши цели совпадают.
– А вы знаете мои цели? – ответила я, правда, чересчур резко, потому как теперь злилась на себя за свою недавнюю растерянность и беспомощность. «Тоже мне, вампирша – ужас ночи, – укоряла я себя. – Строю из себя супергероя, а сама тут же обделалась, едва увидела главного злодея. Стыдно!»
– Ну как же, цель нашего Ордена – борьба со злом, – между тем, продолжал отец Пейн. – Твоя разве нет?
Меня так и подмывало сказать: «Да, я тоже сражаюсь со злом. И зло это сейчас стоит передо мной!» Но, конечно же, сдержалась. Ответила, что ни с кем не сражаюсь, что мне просто любопытно.
– Не важно, каковы наши мотивы, главное – результат, – с интонацией просвещенного гуру выдал ваш магистр. – Неисповедимы пути Господни, которыми он ведет нас. Но если в итоге Свет торжествует над Тьмой – ты на верном пути!
От этих слов меня разобрала такая злость. Строит тут из себя святошу, говорит о Свете, победе Добра над Злом. А сам стольких невинных отправил на костер!
– Я верю, что сама выбираю свою судьбу, – ответила я (и это, кстати, на самом деле так!). А потом не удержалась и, нагло глядя ему в глаза, заявила: – Да и вообще, по мне как-то глупо считать себя марионеткой, которой, дергая за ниточки, управляет какое-то существо, каким бы могущественным оно ни было.
И язвительно прибавила:
– А в вашем случае, так еще и вымышленное!
Ну что? Я решила: раз уж мой маскарад сработал, значит, я могу не притворяться и быть собой. Я ведь всего лишь юная девчонка, дерзкая журналистка. Потому могу безнаказанно высказывать ему в глаза любую ересь.
– Да, Михаэль говорил, что ты прохладно относишься к нашей вере, – Отец Пейн смотрел на меня с полуулыбкой, как на дитя малое. – Можно полюбопытствовать, почему?
– Нельзя! – Признаться, мне вовсе не хотелось продолжать этот разговор. В первую очередь потому, что боялась себя раскрыть. Любая неосторожная фраза, жест могли меня выдать. Ведь тогда, в Красновке, отец Пейн видел меня так близко, как я тебя сейчас. А значит, мог догадаться, кто именно перед ним. Потому я попыталась прекратить эту беседу: – Почему я должна обсуждать такие темы с незнакомым человеком?
– Так давайте познакомимся, – Магистр явно не собирался просто так меня отпускать. – До отправления поезда ведь есть еще время. Не против, если мы присядем и поговорим?
В какой-то момент мне стало казаться, что тот просто играет со мной. Что он давно понял, кто я на самом деле, и лишь ищет возможность, чтобы меня прикончить. «Надо валить отсюда! – билось в голове. – И чем скорее, тем лучше!» Однако не успела я сказать, что мы торопимся, ты усадил меня на лавку со словами:
– Конечно же, у нас найдется время.
– У меня, кстати, для подобного случая кое-что припасено, – весело сообщил отец Пейн и пошел к микроавтобусу.
Ты что-то начал затирать об уважении к старшим. Причем, по твоему тону было понятно – даже если отец Пейн обо всем и догадался, ты совершенно не в теме. Я тебе что-то отвечала, сама же не сводила глаз с магистра. Тот распахнул дверцу микроавтобуса, что-то вынул из салона. Меня пробил озноб, когда я поняла, что в руке у него арбалет.
– Это – самый светлый человек, которого я знаю! – между тем, говорил ты.
Я напряглась, приготовилась вскочить, увернуться, если в меня снова полетит стрела – второй раз себя прикончить я не дам! Но пока еще сомневалась, что делать дальше: бежать или сражаться? И я с испугом подумала: «А если нападу на отца Пейна, как к этому отнесется Слава?..» Но, к счастью, мои опасения оказались напрасны – отец Пейн достал бутылку вина, убрал на место арбалет и вернулся к нам. «Значит, все-таки не узнал!» – с облегчением вздохнула я, глядя, как он наполняет вином стаканы.
– Так сказать, за знакомство, – провозгласил магистр.
– Не думаю, что это хорошая идея, – Мне вовсе не хотелось с ним пить, хотелось лишь как можно скорее убраться от него куда подальше. А потому прибавила: – Если вы, конечно, не хотите попасть под статью за спаивание несовершеннолетних.
– Я думал, что ты студентка, – Отец Пейн с прищуром посмотрел на меня.
«Он что, меня проверяет? – мелькнула мысль. – Ну да. Наверняка слышал ту легенду, что я наплела Славе. А теперь хочет меня подловить – не прикидываюсь ли я студенткой и журналисткой». Но меня на таких мелочах не проймешь.
– Ну да, студентка, – подтвердила я. – Только первокурсница. Мне еще семнадцать.
Когда же он неправильно назвал фамилию ректора, я возблагодарила свою сообразительность, что хватило ума выучить имена руководства университета, в котором я якобы училась. Если б потребовалось, я назвала бы и декана факультета филологии, и даже фамилию коменданта общежития, в котором не жила. Однако тот больше расспрашивать не стал. Видимо, проверку я прошла. Да только и отпускать нас не торопился. И, заметив, что я поглядываю на часы, магистр вдруг великодушно заявил:
– Я лучше пешком прогуляюсь, отсюда до храма недалеко. Вам ведь машина нужнее.
И вручил тебе ключи.
– Выходит, теперь вы можете не торопиться на поезд, – к моей большой досаде сказал отец Пейн. И, откинувшись на спинку лавочки, приподнял стаканчик с красным вином, словно произнося тост.
– Мы называем вино кровью Христовой, – Говоря это, он смотрел прямо мне в глаза. Мне показалось, что он умышленно сделал ударение на слове «кровь». Глотал он эту бардовую жидкость также не отрывая от меня своих сверлящих глаз. На меня же снова нахлынули прежние сомнения: так знает или нет? А если раскрыл мой маскарад, почему не нападает? Выжидает подходящего момента или задумал нечто иное?
– И вы еще удивляетесь, почему я так отношусь к вашей религии, – вставила я ехидную ремарку. Так хотелось на чем-нибудь выместить злобу. Уж коли нельзя кое-кого прикончить, так хотя бы отыграюсь словами.
– Объясни, дитя, – Это было сказано таким спокойным тоном, что меня охватило смятение. То ли я сама себя накручиваю и все в порядке, то ли он гораздо лучший актер, чем я и ведет со мной какую-то игру. Как же меня бесила его улыбочка и маска доброго мудреца!
И тут, признаться, меня понесло. Я тоже решила сыграть роль наивной хулиганки-атеистки, и высказать в лицо вашему магистру все, что думаю о нем и его секте. Я специально стала подбирать такие слова, способные как можно больнее уколоть его. Как же мне было приятно, когда я видела, как его мерзкая улыбочка подменяется оскалом. А я продолжала дразнить его, подливая в костер его бессильной злобы все больше масла, понося его церковь и идеалы. И я добилась-таки своего.
– Хватит! – вспыхнул отец Пейн. У него было такое лицо, словно он вот-вот сбегает к микроавтобусу за арбалетом. Я даже не на шутку испугалась, что так оно и случиться.
– Вы спросили – я ответила!
Отец Пейн смотрел на меня, раздувая от ярости ноздри, сверкая глазищами. «А его, оказывается, не так уж и сложно вывести из себя, – с удовлетворением отметила я. – Нужно лишь нащупать больное место. А место это – его идеология». Но я решила больше не трясти перед быком красной тряпкой, наоборот, отойти подальше – пусть спустит пар, пока не натворил беды. И все же не удержалась, перед уходом подколола его напоследок:
– Я отлучусь ненадолго. Вы же не против, если кто-то отлучается?
И по глазам видела, что он прекрасно понял, что намекаю я на отлучение от церкви.
Сразу за лавочкой росли пышные кусты сирени. Я обогнула их, юркнула в заросли, сделав вид, якобы ушла по естественной нужде. Стоя в этих кущах, я поглядывала в сторону лавочки. Вы с отцом Пейном сидели ко мне спиной, меня не видели. И вдруг я подумала: «Вот решение проблемы!» Мне ничего не стоило подкрасться к лавочке и вцепиться магистру в глотку. Он даже пикнуть не успеет! И мир будет избавлен от одной из самых гнусных тварей, которых носила Земля. Когда еще представится такой случай?
Я осторожно прокралась между кустов.
И уже тут, в Красновке, неожиданно выяснилась причина, из-за которой Шут согласился мне помочь. Едва мы оказались на земле, тот уверено куда-то зашагал.
– Эй, приятель, вообще-то мой дом в другой стороне!
– Успеем, – жестко ответил он, не останавливаясь. И добавил, окончательно сбив меня с толку: – Звони старику. Пусть придет к дому Петра Савелова.
– Какому старику?
– Сама знаешь!
Мы вышли на дорогу, ведущую к окраине поселка.
– Ну уж нет! – Я догнала его, резко развернула. – Сначала объяснись!
И я тут же невольно отпрянула, встретившись с Шутом глазами. В его взгляде вдруг появилось то, что до этого, видимо, было у меня, когда я познакомилась с тобой – холодная ярость. Мышцы Шута налились, как у боксера, готового к драке. И я вдруг поняла, что собираюсь отвести на встречу с волком вовсе ни овцу, а волкодава. А я-то, наивная, всегда считала Шута спокойным и уравновешенным. Впрочем, чему тут удивляться – он один из нас. А такая жизнь из любого сделает чудовище.
– Ты не говорил, что знаком с Гуловым.
– Нет, что ты, – Он сжал кулаки. – Разве можно называть «знакомым» человека, с пеленок испортившего тебе жизнь!
Еще утром я собиралась приложить все усилия, чтобы привести Шута в этот поселок, теперь же задумалась, не совершила ли я ошибки.
– Звони! – торопил он.
– Ты ведь не наделаешь глупостей? – осторожно спросила я, все еще не решаясь достать телефон.
– Вся моя жизнь – сплошная глупость, – ответил он. – Начиная с моего появления на свет. Вот только от этой глупости пострадали невинные люди. Родные мне люди!
– Это не ответ!
– Ты спрашиваешь, убью ли я его? – Шут мрачно глянул на меня: – Нет!
Я недоверчиво смотрела ему в глаза.
– Теперь нет, – добавил он. – Веришь?
Не верила.
– Твой старик не пострадает, клянусь, – холодно сказал Шут. – Я лишь хочу поговорить. Взглянуть в глаза человеку, разрушившему мою жизнь и жизнь моей семьи. И если я увижу в них то же, что увидел в глазах Марты, я поверю тебе. Поверю, что даже самые мерзкие из них не безнадежны. И лишь после этого пойду на твою встречу.
Я с сомнением вынула из кармана телефон. Набрала номер. Старик тут же взял трубку.
– Ульяна, все в порядке? – спросил Гулов.
– Да... почти, – тихо ответила я. – Тут с вами хочет встретиться один парень. Он просит, чтобы вы пришли к дому какого-то Петра Савченко.
– Быть может, Савелова? – поправил старик. – Вот как...
Долгая тишина.
– Что ж... Скажи, что я приду.
Я убрала трубку и увидела, что Шута рядом нет. Он уже дошел до конца улицы и там остановился. На краю поселка на фоне бескрайнего поля и фиолетового неба чернел его сгорбленный силуэт. Я подошла, стала рядом. Шут молча смотрел на темный поросший травой похожий на гигантскую заброшенную могилу холм. Только теперь я поняла, что это – остатки дома. Кое-где из земли торчали опаленные доски и бревна, груды мусора. Шут присел на лежащий у обочины столб упавшего забора, долго молчал, обхватив голову руками.
– Уж и не думал, что когда-нибудь решусь сюда вернуться, – прошептал он наконец.
– Ты меня удивил. Я не знала, что ты тоже из Красновки, – призналась я. – Никогда тебя раньше тут не видела.
– Зато я тебя видел, и не раз, – ответил он. – Я знал поименно всех детей в поселке. Часто наблюдал за вашими играми. Правда, издали.
Я вдруг поняла, что совершенно не знаю Шута. Сам он никогда о себе ничего не рассказывал.
Во мраке послышались неуверенные шаги. Шут встал, выпрямился.
– Рома? – раздался голос старика Гулова из темноты. – Рома Савелов? Глазам не верю!..
Шут стоял и с презрением рассматривал старика.
– Прости меня, мальчик, – Гулов опустился на колени. – Как же я виноват перед тобой! Как же грешен!
Я в растерянности хлопала глазами: вот это поворот!
– Грешен... – повторил Шут. – Прости... Как у вас в вашей вере все просто: сначала делать другим гадости, отравлять жизнь, мучить, убивать. А потом грохнулся на колени, покаялся, сказал «прости», и все – грехов как не бывало! Так?
Старик молчал.
– Здесь, – Шут указал на поросший травой холм, – жила семья! Обычная такая на вид семья, каких много. С одним изъяном – ребенком, отличающимся от других. Казалось бы, такое дитя достойно сострадания, природа и без того сделала его инвалидом. Так нет же! Некоторым этого показалось мало! Нужно было затравить малыша и всю его семью. И вот – результат перед вами!
– Если ты считаешь, что я достоин смерти... – Гулов покорно склонил голову, будто на плаху.
– Смерти? – вскричал Шут и расхохотался.
Я напряглась, готовая в случае чего броситься вперед и прикрыть собой старика.
– Нет уж, такие как вы должны жить! – прошипел Шут. – И жить как можно дольше! Чтобы еще много лет вас преследовали призраки тех, кому вы испортили жизнь, кого вы заставили страдать. Потому, что если вы действительно раскаиваетесь, так оно и будет.
И, сказав это, Шут зашагал прочь. Я поспешила следом, оставив стоящего на коленях детсадовского сторожа. По его щекам катились слезы.
– Что это было? – дернула я Шута за рукав. – Что это, черт возьми было?
– Давай не сейчас, – мотнул тот головой. – У тебя есть какой-то там сраный план? Думай о нем! А меня пока оставь.
И до самого моего дома он шел, не проронив больше ни слова.
Оставив Шута у себя дома, я поспешила обратно в Погорск. Я рухнула в привокзальные кусты и, отряхиваясь, вышла из них в тот самый момент, когда ты в очередной раз пытался до меня дозвониться.
– Я уж начал волноваться! – вскричал ты, увидев меня.
– Задержали дела по учебе. А мобила села.
И тут же перевела тему, пока ты не стал расспрашивать подробности:
– Ну что, в путь? Поезд отправляется через тридцать минут...
Слова так и застряли у меня в глотке, ведь в этот миг я увидела кошмар. Кошмар из прошлого! Позади тебя стоял белый микроавтобус, тот самый, на котором год назад люди в черном приехали в Красновку охотится на Муна. И вот, словно в замедленной съемке, распахивается дверца и из машины выбирается самый жуткий и ненавистный для меня человек. Ты что-то говорил, но я не слышала. В голове билась мысль: «Надо бежать!» Но ступни мои словно приросли к асфальту, и я будто парализованная смотрела, как он спускается на землю, как поправляет на голове широкополую черную шляпу, как колышется его длинный плащ. Вот сейчас в его руке появится арбалет... Это конец!
До меня не сразу дошел смысл слов магистра Братства Света, когда он шагнул мне навстречу и протянул руку:
– Здравствуй, дитя мое!
Неужели не узнал? В оцепенении я не смогла вымолвить ни слова, лишь машинально коснулась его ладони. И от этого прикосновения будто ток пробежал по всему моему телу. А в голове торжественно звучало: «Не узнал! Он меня не узнал!..»
Отец Пейн что-то спросил.
– Нет, – брякнула я первое, что пришло в голову, даже толком не поняв вопроса. Мне показалось, что он спросил, виделись мы раньше или нет.
– Женя хочет сказать, что лишь обрабатывала чужой материал, который ей передавали... – принялся объяснять ты, и я догадалась, о чем идет речь. «Ну конечно же! Если мой маскарад сработал, и отец Пейн меня не узнал, он думает, что я журналистка!»
– Похвально, что ты занимаешься этим делом, – сказал тот. – Рад, что наши цели совпадают.
– А вы знаете мои цели? – ответила я, правда, чересчур резко, потому как теперь злилась на себя за свою недавнюю растерянность и беспомощность. «Тоже мне, вампирша – ужас ночи, – укоряла я себя. – Строю из себя супергероя, а сама тут же обделалась, едва увидела главного злодея. Стыдно!»
– Ну как же, цель нашего Ордена – борьба со злом, – между тем, продолжал отец Пейн. – Твоя разве нет?
Меня так и подмывало сказать: «Да, я тоже сражаюсь со злом. И зло это сейчас стоит передо мной!» Но, конечно же, сдержалась. Ответила, что ни с кем не сражаюсь, что мне просто любопытно.
– Не важно, каковы наши мотивы, главное – результат, – с интонацией просвещенного гуру выдал ваш магистр. – Неисповедимы пути Господни, которыми он ведет нас. Но если в итоге Свет торжествует над Тьмой – ты на верном пути!
От этих слов меня разобрала такая злость. Строит тут из себя святошу, говорит о Свете, победе Добра над Злом. А сам стольких невинных отправил на костер!
– Я верю, что сама выбираю свою судьбу, – ответила я (и это, кстати, на самом деле так!). А потом не удержалась и, нагло глядя ему в глаза, заявила: – Да и вообще, по мне как-то глупо считать себя марионеткой, которой, дергая за ниточки, управляет какое-то существо, каким бы могущественным оно ни было.
И язвительно прибавила:
– А в вашем случае, так еще и вымышленное!
Ну что? Я решила: раз уж мой маскарад сработал, значит, я могу не притворяться и быть собой. Я ведь всего лишь юная девчонка, дерзкая журналистка. Потому могу безнаказанно высказывать ему в глаза любую ересь.
– Да, Михаэль говорил, что ты прохладно относишься к нашей вере, – Отец Пейн смотрел на меня с полуулыбкой, как на дитя малое. – Можно полюбопытствовать, почему?
– Нельзя! – Признаться, мне вовсе не хотелось продолжать этот разговор. В первую очередь потому, что боялась себя раскрыть. Любая неосторожная фраза, жест могли меня выдать. Ведь тогда, в Красновке, отец Пейн видел меня так близко, как я тебя сейчас. А значит, мог догадаться, кто именно перед ним. Потому я попыталась прекратить эту беседу: – Почему я должна обсуждать такие темы с незнакомым человеком?
– Так давайте познакомимся, – Магистр явно не собирался просто так меня отпускать. – До отправления поезда ведь есть еще время. Не против, если мы присядем и поговорим?
В какой-то момент мне стало казаться, что тот просто играет со мной. Что он давно понял, кто я на самом деле, и лишь ищет возможность, чтобы меня прикончить. «Надо валить отсюда! – билось в голове. – И чем скорее, тем лучше!» Однако не успела я сказать, что мы торопимся, ты усадил меня на лавку со словами:
– Конечно же, у нас найдется время.
– У меня, кстати, для подобного случая кое-что припасено, – весело сообщил отец Пейн и пошел к микроавтобусу.
Ты что-то начал затирать об уважении к старшим. Причем, по твоему тону было понятно – даже если отец Пейн обо всем и догадался, ты совершенно не в теме. Я тебе что-то отвечала, сама же не сводила глаз с магистра. Тот распахнул дверцу микроавтобуса, что-то вынул из салона. Меня пробил озноб, когда я поняла, что в руке у него арбалет.
– Это – самый светлый человек, которого я знаю! – между тем, говорил ты.
Я напряглась, приготовилась вскочить, увернуться, если в меня снова полетит стрела – второй раз себя прикончить я не дам! Но пока еще сомневалась, что делать дальше: бежать или сражаться? И я с испугом подумала: «А если нападу на отца Пейна, как к этому отнесется Слава?..» Но, к счастью, мои опасения оказались напрасны – отец Пейн достал бутылку вина, убрал на место арбалет и вернулся к нам. «Значит, все-таки не узнал!» – с облегчением вздохнула я, глядя, как он наполняет вином стаканы.
– Так сказать, за знакомство, – провозгласил магистр.
– Не думаю, что это хорошая идея, – Мне вовсе не хотелось с ним пить, хотелось лишь как можно скорее убраться от него куда подальше. А потому прибавила: – Если вы, конечно, не хотите попасть под статью за спаивание несовершеннолетних.
– Я думал, что ты студентка, – Отец Пейн с прищуром посмотрел на меня.
«Он что, меня проверяет? – мелькнула мысль. – Ну да. Наверняка слышал ту легенду, что я наплела Славе. А теперь хочет меня подловить – не прикидываюсь ли я студенткой и журналисткой». Но меня на таких мелочах не проймешь.
– Ну да, студентка, – подтвердила я. – Только первокурсница. Мне еще семнадцать.
Когда же он неправильно назвал фамилию ректора, я возблагодарила свою сообразительность, что хватило ума выучить имена руководства университета, в котором я якобы училась. Если б потребовалось, я назвала бы и декана факультета филологии, и даже фамилию коменданта общежития, в котором не жила. Однако тот больше расспрашивать не стал. Видимо, проверку я прошла. Да только и отпускать нас не торопился. И, заметив, что я поглядываю на часы, магистр вдруг великодушно заявил:
– Я лучше пешком прогуляюсь, отсюда до храма недалеко. Вам ведь машина нужнее.
И вручил тебе ключи.
– Выходит, теперь вы можете не торопиться на поезд, – к моей большой досаде сказал отец Пейн. И, откинувшись на спинку лавочки, приподнял стаканчик с красным вином, словно произнося тост.
– Мы называем вино кровью Христовой, – Говоря это, он смотрел прямо мне в глаза. Мне показалось, что он умышленно сделал ударение на слове «кровь». Глотал он эту бардовую жидкость также не отрывая от меня своих сверлящих глаз. На меня же снова нахлынули прежние сомнения: так знает или нет? А если раскрыл мой маскарад, почему не нападает? Выжидает подходящего момента или задумал нечто иное?
– И вы еще удивляетесь, почему я так отношусь к вашей религии, – вставила я ехидную ремарку. Так хотелось на чем-нибудь выместить злобу. Уж коли нельзя кое-кого прикончить, так хотя бы отыграюсь словами.
– Объясни, дитя, – Это было сказано таким спокойным тоном, что меня охватило смятение. То ли я сама себя накручиваю и все в порядке, то ли он гораздо лучший актер, чем я и ведет со мной какую-то игру. Как же меня бесила его улыбочка и маска доброго мудреца!
И тут, признаться, меня понесло. Я тоже решила сыграть роль наивной хулиганки-атеистки, и высказать в лицо вашему магистру все, что думаю о нем и его секте. Я специально стала подбирать такие слова, способные как можно больнее уколоть его. Как же мне было приятно, когда я видела, как его мерзкая улыбочка подменяется оскалом. А я продолжала дразнить его, подливая в костер его бессильной злобы все больше масла, понося его церковь и идеалы. И я добилась-таки своего.
– Хватит! – вспыхнул отец Пейн. У него было такое лицо, словно он вот-вот сбегает к микроавтобусу за арбалетом. Я даже не на шутку испугалась, что так оно и случиться.
– Вы спросили – я ответила!
Отец Пейн смотрел на меня, раздувая от ярости ноздри, сверкая глазищами. «А его, оказывается, не так уж и сложно вывести из себя, – с удовлетворением отметила я. – Нужно лишь нащупать больное место. А место это – его идеология». Но я решила больше не трясти перед быком красной тряпкой, наоборот, отойти подальше – пусть спустит пар, пока не натворил беды. И все же не удержалась, перед уходом подколола его напоследок:
– Я отлучусь ненадолго. Вы же не против, если кто-то отлучается?
И по глазам видела, что он прекрасно понял, что намекаю я на отлучение от церкви.
Сразу за лавочкой росли пышные кусты сирени. Я обогнула их, юркнула в заросли, сделав вид, якобы ушла по естественной нужде. Стоя в этих кущах, я поглядывала в сторону лавочки. Вы с отцом Пейном сидели ко мне спиной, меня не видели. И вдруг я подумала: «Вот решение проблемы!» Мне ничего не стоило подкрасться к лавочке и вцепиться магистру в глотку. Он даже пикнуть не успеет! И мир будет избавлен от одной из самых гнусных тварей, которых носила Земля. Когда еще представится такой случай?
Я осторожно прокралась между кустов.
