Она не такая. Она из тех людей, которые рождаются монстрами. Порой даже я начинаю побаиваться той злобы, что скрыта за этими милыми черно-карими глазами. Что будет, если мои способности придут к такому человеку? Если бы не день, я принял бы ее за одну из нас!
– Для меня похмелье было тяжким. Я пришел в себя и увидел руины того, что оставил позади – последствия долгой безумной ночи. И я ушел из родного поселка. Навсегда!
– И никогда не возвращался?
– Нет.
– Неужели тебе никогда не хотелось?..
– Я хотел, но... нет. Не могу. Сам не знаю почему. Тут дело даже не в поступках. Когда уходил, я чувствовал, что что-то теряю – важное, но не мог понять, что именно. Тут еще память сыграла роль. Я мало что помню из того, что было раньше. Прошлое кажется рваным и потерянным. Вспоминаются лишь отдельные моменты, размытые лица и даты, какие-то дома. Мне просто некуда возвращаться. Может быть, потому мы и изгои, что нас просто некому прощать.
– Ну, а если бы ты вспомнил сейчас, вернулся б? – спросила Ульяна.
– Вряд ли. Я там столько делов натворил...
Это случилось в одну из очередных попоек. Мы изрядно налакались самогона в «Норе» и отправились искать приключений по ночному поселку. Не знаю, за каким чертом, но народ решил, что стоит прогуляться до вокзала. Может, кого из ключихинских встретим да морду набьем...
Там мы никого не встретили, а потому просто обосновались под памятником Ленину, который указывал широким жестом на отходящий поезд, и стали орать под гитару песни. И все было весело, пока из форточки здания вокзала не показалась сонная физиономия. Женским голосом она прокричала, что, если мы не прекратим, она вызовет милицию, на что мы дружно предложили ей сделать кое-что не нагибаясь. А через какое-то время на дорогу действительно вырулил синедверый милицейский бобон.
– Пора сваливать, – сказал Койот, закинув за спину гитару, и наша тусовка ринулась во все стороны.
– Вон они! – кричала разбуженная кассирша, дергая за рукав милиционера, которому очень не хотелось кого бы то ни было ловить.
Я быстро перемахнул через белый заборчик, и тут в свете фонаря перед глазами возникла вывеска над входом в вокзал: «Красновка». Красновка!.. Я замер, уставившись на эту надпись. Воспоминания вихрем понеслись в голове, словно вновь складывалась из тысячи осколков давно разбитая картина...
– Ага, попался! – заверещала кассирша, вцепившись в мою куртку.
А я стоял и глазел на белую вывеску. И с каждым мгновением память все больше мне подкидывала воспоминаний, все больше деталей из прошлого. Теперь вдруг стало ясно, почему все это время меня не покидало бесконечное дежавю... Красновка! Мой родной поселок!..
В себя я пришел лишь тогда, когда две дюжих руки скрутили меня и потащили к обезьяннику подъехавшего бобона. Ну уж нет, в ментовку мне никак нельзя! Я резко развернулся, одновременно ударив головой в нос милиционеру, и дернулся, высвобождаясь из чужих рук. Напоследок я с силой толкнул дверцу бобона, поддав по заднице наполовину оказавшемуся в обезьяннике блюстителю порядка. Что ни говори, а все же я оставался вампиром, со всей своей нечеловеческой силой.
– Ну, ты круто его! – одобрили меня хлопцы, когда я встретился с ними в одном из переулков неподалеку от вокзала. После этого случая я очень высоко поднялся в глазах тусовки.
– Ты че такой счастливый? – спросил Койот на обратном пути в «Нору».
Я лишь молчал и улыбался. Теперь, проходя по темным улицам Красновки, мне казалось, что я узнаю каждый куст, каждый камень. Даже воздух стал каким-то иным. Я удивлялся лишь, почему раньше всего этого не вспомнил. Возможно, психология в силах это объяснить...
С одной стороны, мне было радостно оттого, что наконец-то я вернулся домой. Стараясь не думать о прошлой жизни, я внутренне всегда мечтал хоть на миг окунуться в прошлое. Тут уж Ульянка была права. Но, с другой стороны, в сознание вкрались темные и размытые воспоминания того, что было в конце прошлой жизни: убитые мной люди, лес, заброшенный подвал...
В ту ночь я больше никуда не пошел, хоть народ и звал продолжить шатания или вернуться в «Нору». Я распрощался со всеми и отправился к Ульянке, гоняя в голове смерч мыслей и воспоминаний. Мне надо было о многом подумать.
– Какой-то ты загруженный сегодня, – сказала Ульяна, впуская меня в дом. – Что-то случилось?
– Ничего. Все в порядке, – ответил я, зная, что она мне не поверит.
Ульяна вообще поражала меня своей проницательностью. Все равно ведь узнает, если сам раньше не расскажу. Ей можно. Но только не сегодня...
Я спустился туда, лишь только последний луч уходящего дня растворился за кромкой горизонта. Темный сырой подвал все еще недостроенной пятиэтажки встретил зловонием и невыносимым чувством страха – страха за то, что это место действительно может оказаться... тем самым!
Это там, я был уверен. Почему – не знал. Дело даже не в том, что я накануне спрашивал у народа:
– Давно строится этот дом?
Мне ответили:
– Да лет семь, не меньше...
Что-то было знакомое там. На меня словно вновь накатила та волна первозданного чувства – чувства, что я теперь... другой.
Я осмотрелся: исписанные сажей стены, потолок, грязь... Лужи звонко вздрагивали, когда набухшие на потолке капли срывались вниз. Я подобрал обломок шифера.
Черт возьми, зачем это надо? Неужели мало фактов? Все и так ясно... Мне невыносимо захотелось уйти, но я все-таки ковырнул шифером песок. Еще, еще...
...Вот так же я копал тогда сырой песок. Вода быстро наполняла яму, мокрые стенки обрушивались, усложняя труд, пальцы ныли от усталости, но больше болела душа (если она еще оставалась во мне)... Слезы, страх и остатки человечности давили горло. А я думал о теле, еще не застывшем, лежавшем рядом. Оно, словно призрак, маячило предо мной, даже когда я не смотрел на него... И даже потом, когда оно было скрыто под толщей холодного песка... И даже сейчас, когда прошло пять лет, я отчетливо вижу его: лежит во мраке, кровавая рана на шее... открытые глаза!..
Как глубоко я зарыл тогда тело? Возможно, я копаю не в том месте? Возможно, надо в двух шагах правее... Конечно, его нашли еще тогда – пять лет назад... Может быть...
О черт! Я не был уверен, что наткнулся именно на него. Возможно, это просто какая-нибудь тряпка... Я быстро зарыл яму, сровнял, присыпал сухим песком и побежал.
Что тебе еще надо? Доказательства? Сомневаешься? Посмотри в зеркало, нечеловек!
Господи!.. Невыносимо!..
– Ты где был? – спросила Ульяна, когда я поднялся к веселой компании, уже собравшейся в «Норе»: Карась, Хиросима, уже пьяный Рыжий, Койот с гитарой. Там, на балконе – Алекс с подругой. Малолетки шныряли с важным видом (ну как же, со взрослыми «бухают»). Я сел на скамейку, Ульяна тут же устроилась рядом. Кто-то сразу вручил мне стакан. После нескольких повторов немного полегчало.
– Чего грязный такой? – Ульяна стряхнула с моей куртки песок. Потом присела передо мной на корточки: – Мун, ты че такой сегодня?
– Какой?
– Да фиг знает, загруженный какой-то.
Я пожал плечами. Взял со стола стопарь. Сейчас мне хотелось только одного:
– Наливай!..
Все были поражены, увидев ее здесь. Даже Койот перестал играть на гитаре. Таня лишь спросила: «Не против?» – и спокойно села на скамейку рядом со мной. На какое-то время в «Норе» повисло молчание, но потом все снова расслабились, тем самым как бы принимая в свой круг незваную гостью. Койот снова запел, ударив по струнам, Рыжий выстроил на столе шеренгу стаканов и в них потек самогон, Карась, подлец, взглянул на меня и многозначительно подмигнул: мол, не теряйся, давай, делай вещи!.. А я, оказавшись в неловком положении, чувствовал на себе настойчивый взгляд Татьяны.
Вошла Ульяна. Она метнула быстрый испепеляющий взгляд сначала на Таню, потом на меня:
– О, Котова! А тебя как сюда занесло?
Вопрос был адресован скорее уж мне, нежели ей. Но Таня ответила:
– Да вот, шла мимо, дай, думаю, зайду... А что, нельзя?..
Только теперь я заметил, что она под градусом, причем под конкретным. Сидя между ними, я прямо физически ощущал все возрастающее напряженное поле взглядов. Словно немой разговор – Ульяна: «Тебя сюда никто не звал. А ну, пошла отсюда!», Таня: «Куда хочу, туда и хожу! Имею право!..»
Обстановку, как обычно, разрядил Рыжий. Всего один вопрос:
– Танюха, пить будешь?
Таня взяла протянутый ей стакан, победоносно взглянув на Ульяну, которая вроде бы сдала позиции, и залпом опрокинула его. В тот момент я подумал, что ее стошнит, такое у нее было выражение лица. Но она сдержалась, прикрыв ладонью рот. Потом быстро откусила огурец... Вроде бы обошлось. Да только уже тогда я понял, что на мою долю выпадает нелегкая задача отводить пьяную девушку домой.
Какое-то время мне казалось, что дамы вот-вот начнут выцарапывать друг дружке глаза. Со стороны даже забавно было смотреть: ни один взгляд, ни одно движение каждой из соперниц не обходились без того, чтобы как-то зацепить, подколоть друг друга. Забавно-то оно, может, и забавно, но, если дойдет до дела, последствия могут быть плачевны. Но вскоре я понял, что разборок сегодня уже не будет: обе в порыве ревности так накачались, что Ульяна заснула прямо за столом, а Таня стала вытворять совершенно невообразимые вещи.
– А почему так скучно? – закричала она. – Че, заводские разучились веселиться? Давай поднимем на уши эту деревню!
Покачиваясь, подошла к столу.
– Рыжий, наливай!
– Все, хватит тебе, – не выдержал я.
– А че хватит? Ты думаешь, я пьяная?.. Вовсе нет! – Так и не получив стакан, она повернулась к Койоту. – Давай что-нибудь веселое!..
Койот, особо не раздумывая, тут же запел «Гражданскую оборону». Таня послушала немного, и, видимо, решив, что это достаточно весело, принялась выгибаться посреди комнаты на манер стриптизерш. Я невольно покосился на довольных малолеток, которые глазели на то, как задирается у девушки юбка. А глазеть, не спорю, было на что! Однако, когда Таню занесло в сторону, прямо на гитариста, и они чуть не перевернули стол, я сорвался.
Я схватил ее за руку и потащил за собой. Завел в одну из недостроенных квартир, в мрачную комнату.
– Пусти!.. – простонала Татьяна.
– Что ты делаешь? Ты в своем уме? – начал я, с трудом сдерживая тон, готовый сорваться в крик. – Кому... Что ты хочешь этим показать? В своем уме?..
– А что? – усмехнулась она. – Что я делаю?..
– Это я хочу спросить!.. Ты...
– Не такая, да? А я теперь всегда буду такая!.. Нравлюсь тебе? Да?.. – Она повисла у меня на шее, а я с трудом удержался, чтобы не обнять ее.
– Нет! – бросил я. – Такой – нет!
Таня отошла к стене, опустилась на холодный пол, закрыв лицо ладонями, и заплакала.
– Почему, почему все так, а?.. – жалобно проскулила она. И я ощутил вдруг себя тираном.
– Танюша, – начал я теперь уже спокойно, – у тебя какие-то проблемы? Расскажи!
Она мотнула головой, не отрывая ладоней от лица.
– Не хочешь говорить – не надо. Только выслушай. Ты не должна... Есть люди, которым ты не безразлична: матери, отцу, друзьям...
– А тебе? – Она подняла на меня глаза, которые при таком освещении казались угольно-черными. На щеках блестели две мокрые дорожки.
И мне, черт возьми! Но вслух этого не сказал.
– Пол холодный, простудишься.
Я снял куртку, бросил на пол и заставил Таню сесть на нее. Сам опустился рядом на голый бетон. Мне не привыкать.
Таня прижалась ко мне и уткнулась лицом в плечо. Я машинально обнял ее – такую милую и беззащитную. В тот момент я вдруг понял, что готов на многое, лишь бы не потерять ее.
– Мун! – раздался голос Карася где-то в подъезде, усиленный акустикой пустых квартир. – Оу!.. Му-ун!..
– Я здесь! – отозвался я.
Спустя минуту в комнате появился Карась:
– Ты где пропал?.. О!.. – Он улыбнулся. – Наверное, я здесь лишний? Все, все... ухожу.
– Мы сейчас придем, – сказал я ему вслед. Потом повернулся к Тане. – Ну, ты как, в порядке?
Она кивнула, вытирая слезы. Даже попыталась улыбнуться. Я поднялся и подошел к окну. Прохладно, тихо, спокойно. Я смотрел на ленту Погорского шоссе, которая сияла яркими огнями, но у окраины поселка огни пропадали, и дальше она тянулась черной, едва заметной полосой туда, где тусклой синей кромкой таял горизонт. Подошла Таня, стала рядом. Я обнял ее, прижался губами к нежной шее, ощутил аромат волос. Господи, в тот вечер я действительно понял, насколько полюбил ее. Она была частью... нет, она была всей моей жизнью – глупо утерянной в прошлом и вновь обретенной. Таня повернулась, посмотрела на меня. Эти глаза, прекрасные, большие и взгляд... Только за один этот взгляд я готов был идти в огонь и воду и принимать это как награду. Я целовал ее и желал, чтобы счастье было вечным.
– Знаешь, у тебя глаза светятся!
– Это любовь, – ответил я, опуская взгляд.
– Да, любовь...
А спустя пару дней я встретил ее с Костиком.
Вот так. Раньше в снах являлась одна, теперь другая. И всегда любовь до гроба!.. А ты снова и снова рисуешь себе красивое будущее, чтобы забыть мерзкое прошлое...
– Мерзкое прошлое... – повторил я вслух то, что минуту назад вылилось на бумагу.
Прошлое – это не то, что было и ушло. Это то, что диктует судьбе, как быть в будущем. Прошлое – это приговор. Ну а память – способность читать его. Уж лучше жить в неведении, чем гнить в безысходности.
Ручка упала на стол. Я – на диван. Лицом вниз. Виски сдавило от избытка мрачных мыслей. За стенкой раздался храп: Михалыч вернулся с очередного выезда и теперь спит как убитый. Я подумал вдруг, что в другой комнате сейчас не спит Ульяна. Но я знаю, что она не зайдет сюда, пока не позову. А я не позову... По крайней мере, не скоро. Ульяна – барометр моей души!
На столе громоздится пачка исписанных листков. Я знаю, что никто их не читал, даже Ульяна, хотя я бы не возражал. Но пока сам не дам, читать не будет. Оставлю ей на память, когда уйду из поселка. Уже скоро.
Но сначала надо все-таки собраться с духом и наведаться по одному адресу.
Улица осталась прежней. Пять лет мало что изменили в этом поселке. Та же дорога, высокие заборы, деревья, почти нет фонарей, зато много грязи. Я вдруг вспомнил, как когда-то бывало возвращался примерно в это же время с дискотеки домой. Сам я терпеть не мог дискотек. Зато их любила Светланка...
Дом. Я подошел к калитке и стал в нерешительности, глядя на почтовый ящик на заборе с надписью: «Комсомольская, 27». Мой адрес! Ну и что теперь? Приду домой, увижу родителей? Что я им скажу? Здравствуйте, я воскрес? И тут же представил их лица – каменные от испуга. Скорее всего, в их памяти я – ночной кошмар. Нет, не стоит и пытаться...
И все же, прежде чем уйти, я решил заглянуть во двор. Ну хоть глазком. В доме свет не горел. Может, зря, конечно, но я, особо долго не раздумывая, перемахнул через забор и оказался в саду. Осмотревшись, прокрался к дому.
Из темноты раздалось сначала злобное рычание, а потом резкий протяжный лай. Цепь забряцала так, словно пес силился рывком удавиться на ней.
– Лорд!.. – тихо позвал я. Сам не ожидал, что вспомню кличку. Но ноющее повизгивание и радостная суета на цепи доказали, что я не ошибся. – Ну, Лорд, все! Спокойно...
Мне очень захотелось подойти и обнять пса, которого знал еще щенком и которого любил, как и он меня. И мы не забыли друг дружку за столько лет...
– Для меня похмелье было тяжким. Я пришел в себя и увидел руины того, что оставил позади – последствия долгой безумной ночи. И я ушел из родного поселка. Навсегда!
– И никогда не возвращался?
– Нет.
– Неужели тебе никогда не хотелось?..
– Я хотел, но... нет. Не могу. Сам не знаю почему. Тут дело даже не в поступках. Когда уходил, я чувствовал, что что-то теряю – важное, но не мог понять, что именно. Тут еще память сыграла роль. Я мало что помню из того, что было раньше. Прошлое кажется рваным и потерянным. Вспоминаются лишь отдельные моменты, размытые лица и даты, какие-то дома. Мне просто некуда возвращаться. Может быть, потому мы и изгои, что нас просто некому прощать.
– Ну, а если бы ты вспомнил сейчас, вернулся б? – спросила Ульяна.
– Вряд ли. Я там столько делов натворил...
Это случилось в одну из очередных попоек. Мы изрядно налакались самогона в «Норе» и отправились искать приключений по ночному поселку. Не знаю, за каким чертом, но народ решил, что стоит прогуляться до вокзала. Может, кого из ключихинских встретим да морду набьем...
Там мы никого не встретили, а потому просто обосновались под памятником Ленину, который указывал широким жестом на отходящий поезд, и стали орать под гитару песни. И все было весело, пока из форточки здания вокзала не показалась сонная физиономия. Женским голосом она прокричала, что, если мы не прекратим, она вызовет милицию, на что мы дружно предложили ей сделать кое-что не нагибаясь. А через какое-то время на дорогу действительно вырулил синедверый милицейский бобон.
– Пора сваливать, – сказал Койот, закинув за спину гитару, и наша тусовка ринулась во все стороны.
– Вон они! – кричала разбуженная кассирша, дергая за рукав милиционера, которому очень не хотелось кого бы то ни было ловить.
Я быстро перемахнул через белый заборчик, и тут в свете фонаря перед глазами возникла вывеска над входом в вокзал: «Красновка». Красновка!.. Я замер, уставившись на эту надпись. Воспоминания вихрем понеслись в голове, словно вновь складывалась из тысячи осколков давно разбитая картина...
– Ага, попался! – заверещала кассирша, вцепившись в мою куртку.
А я стоял и глазел на белую вывеску. И с каждым мгновением память все больше мне подкидывала воспоминаний, все больше деталей из прошлого. Теперь вдруг стало ясно, почему все это время меня не покидало бесконечное дежавю... Красновка! Мой родной поселок!..
В себя я пришел лишь тогда, когда две дюжих руки скрутили меня и потащили к обезьяннику подъехавшего бобона. Ну уж нет, в ментовку мне никак нельзя! Я резко развернулся, одновременно ударив головой в нос милиционеру, и дернулся, высвобождаясь из чужих рук. Напоследок я с силой толкнул дверцу бобона, поддав по заднице наполовину оказавшемуся в обезьяннике блюстителю порядка. Что ни говори, а все же я оставался вампиром, со всей своей нечеловеческой силой.
– Ну, ты круто его! – одобрили меня хлопцы, когда я встретился с ними в одном из переулков неподалеку от вокзала. После этого случая я очень высоко поднялся в глазах тусовки.
– Ты че такой счастливый? – спросил Койот на обратном пути в «Нору».
Я лишь молчал и улыбался. Теперь, проходя по темным улицам Красновки, мне казалось, что я узнаю каждый куст, каждый камень. Даже воздух стал каким-то иным. Я удивлялся лишь, почему раньше всего этого не вспомнил. Возможно, психология в силах это объяснить...
С одной стороны, мне было радостно оттого, что наконец-то я вернулся домой. Стараясь не думать о прошлой жизни, я внутренне всегда мечтал хоть на миг окунуться в прошлое. Тут уж Ульянка была права. Но, с другой стороны, в сознание вкрались темные и размытые воспоминания того, что было в конце прошлой жизни: убитые мной люди, лес, заброшенный подвал...
В ту ночь я больше никуда не пошел, хоть народ и звал продолжить шатания или вернуться в «Нору». Я распрощался со всеми и отправился к Ульянке, гоняя в голове смерч мыслей и воспоминаний. Мне надо было о многом подумать.
– Какой-то ты загруженный сегодня, – сказала Ульяна, впуская меня в дом. – Что-то случилось?
– Ничего. Все в порядке, – ответил я, зная, что она мне не поверит.
Ульяна вообще поражала меня своей проницательностью. Все равно ведь узнает, если сам раньше не расскажу. Ей можно. Но только не сегодня...
Я спустился туда, лишь только последний луч уходящего дня растворился за кромкой горизонта. Темный сырой подвал все еще недостроенной пятиэтажки встретил зловонием и невыносимым чувством страха – страха за то, что это место действительно может оказаться... тем самым!
Это там, я был уверен. Почему – не знал. Дело даже не в том, что я накануне спрашивал у народа:
– Давно строится этот дом?
Мне ответили:
– Да лет семь, не меньше...
Что-то было знакомое там. На меня словно вновь накатила та волна первозданного чувства – чувства, что я теперь... другой.
Я осмотрелся: исписанные сажей стены, потолок, грязь... Лужи звонко вздрагивали, когда набухшие на потолке капли срывались вниз. Я подобрал обломок шифера.
Черт возьми, зачем это надо? Неужели мало фактов? Все и так ясно... Мне невыносимо захотелось уйти, но я все-таки ковырнул шифером песок. Еще, еще...
...Вот так же я копал тогда сырой песок. Вода быстро наполняла яму, мокрые стенки обрушивались, усложняя труд, пальцы ныли от усталости, но больше болела душа (если она еще оставалась во мне)... Слезы, страх и остатки человечности давили горло. А я думал о теле, еще не застывшем, лежавшем рядом. Оно, словно призрак, маячило предо мной, даже когда я не смотрел на него... И даже потом, когда оно было скрыто под толщей холодного песка... И даже сейчас, когда прошло пять лет, я отчетливо вижу его: лежит во мраке, кровавая рана на шее... открытые глаза!..
Как глубоко я зарыл тогда тело? Возможно, я копаю не в том месте? Возможно, надо в двух шагах правее... Конечно, его нашли еще тогда – пять лет назад... Может быть...
О черт! Я не был уверен, что наткнулся именно на него. Возможно, это просто какая-нибудь тряпка... Я быстро зарыл яму, сровнял, присыпал сухим песком и побежал.
Что тебе еще надо? Доказательства? Сомневаешься? Посмотри в зеркало, нечеловек!
Господи!.. Невыносимо!..
– Ты где был? – спросила Ульяна, когда я поднялся к веселой компании, уже собравшейся в «Норе»: Карась, Хиросима, уже пьяный Рыжий, Койот с гитарой. Там, на балконе – Алекс с подругой. Малолетки шныряли с важным видом (ну как же, со взрослыми «бухают»). Я сел на скамейку, Ульяна тут же устроилась рядом. Кто-то сразу вручил мне стакан. После нескольких повторов немного полегчало.
– Чего грязный такой? – Ульяна стряхнула с моей куртки песок. Потом присела передо мной на корточки: – Мун, ты че такой сегодня?
– Какой?
– Да фиг знает, загруженный какой-то.
Я пожал плечами. Взял со стола стопарь. Сейчас мне хотелось только одного:
– Наливай!..
Все были поражены, увидев ее здесь. Даже Койот перестал играть на гитаре. Таня лишь спросила: «Не против?» – и спокойно села на скамейку рядом со мной. На какое-то время в «Норе» повисло молчание, но потом все снова расслабились, тем самым как бы принимая в свой круг незваную гостью. Койот снова запел, ударив по струнам, Рыжий выстроил на столе шеренгу стаканов и в них потек самогон, Карась, подлец, взглянул на меня и многозначительно подмигнул: мол, не теряйся, давай, делай вещи!.. А я, оказавшись в неловком положении, чувствовал на себе настойчивый взгляд Татьяны.
Вошла Ульяна. Она метнула быстрый испепеляющий взгляд сначала на Таню, потом на меня:
– О, Котова! А тебя как сюда занесло?
Вопрос был адресован скорее уж мне, нежели ей. Но Таня ответила:
– Да вот, шла мимо, дай, думаю, зайду... А что, нельзя?..
Только теперь я заметил, что она под градусом, причем под конкретным. Сидя между ними, я прямо физически ощущал все возрастающее напряженное поле взглядов. Словно немой разговор – Ульяна: «Тебя сюда никто не звал. А ну, пошла отсюда!», Таня: «Куда хочу, туда и хожу! Имею право!..»
Обстановку, как обычно, разрядил Рыжий. Всего один вопрос:
– Танюха, пить будешь?
Таня взяла протянутый ей стакан, победоносно взглянув на Ульяну, которая вроде бы сдала позиции, и залпом опрокинула его. В тот момент я подумал, что ее стошнит, такое у нее было выражение лица. Но она сдержалась, прикрыв ладонью рот. Потом быстро откусила огурец... Вроде бы обошлось. Да только уже тогда я понял, что на мою долю выпадает нелегкая задача отводить пьяную девушку домой.
Какое-то время мне казалось, что дамы вот-вот начнут выцарапывать друг дружке глаза. Со стороны даже забавно было смотреть: ни один взгляд, ни одно движение каждой из соперниц не обходились без того, чтобы как-то зацепить, подколоть друг друга. Забавно-то оно, может, и забавно, но, если дойдет до дела, последствия могут быть плачевны. Но вскоре я понял, что разборок сегодня уже не будет: обе в порыве ревности так накачались, что Ульяна заснула прямо за столом, а Таня стала вытворять совершенно невообразимые вещи.
– А почему так скучно? – закричала она. – Че, заводские разучились веселиться? Давай поднимем на уши эту деревню!
Покачиваясь, подошла к столу.
– Рыжий, наливай!
– Все, хватит тебе, – не выдержал я.
– А че хватит? Ты думаешь, я пьяная?.. Вовсе нет! – Так и не получив стакан, она повернулась к Койоту. – Давай что-нибудь веселое!..
Койот, особо не раздумывая, тут же запел «Гражданскую оборону». Таня послушала немного, и, видимо, решив, что это достаточно весело, принялась выгибаться посреди комнаты на манер стриптизерш. Я невольно покосился на довольных малолеток, которые глазели на то, как задирается у девушки юбка. А глазеть, не спорю, было на что! Однако, когда Таню занесло в сторону, прямо на гитариста, и они чуть не перевернули стол, я сорвался.
Я схватил ее за руку и потащил за собой. Завел в одну из недостроенных квартир, в мрачную комнату.
– Пусти!.. – простонала Татьяна.
– Что ты делаешь? Ты в своем уме? – начал я, с трудом сдерживая тон, готовый сорваться в крик. – Кому... Что ты хочешь этим показать? В своем уме?..
– А что? – усмехнулась она. – Что я делаю?..
– Это я хочу спросить!.. Ты...
– Не такая, да? А я теперь всегда буду такая!.. Нравлюсь тебе? Да?.. – Она повисла у меня на шее, а я с трудом удержался, чтобы не обнять ее.
– Нет! – бросил я. – Такой – нет!
Таня отошла к стене, опустилась на холодный пол, закрыв лицо ладонями, и заплакала.
– Почему, почему все так, а?.. – жалобно проскулила она. И я ощутил вдруг себя тираном.
– Танюша, – начал я теперь уже спокойно, – у тебя какие-то проблемы? Расскажи!
Она мотнула головой, не отрывая ладоней от лица.
– Не хочешь говорить – не надо. Только выслушай. Ты не должна... Есть люди, которым ты не безразлична: матери, отцу, друзьям...
– А тебе? – Она подняла на меня глаза, которые при таком освещении казались угольно-черными. На щеках блестели две мокрые дорожки.
И мне, черт возьми! Но вслух этого не сказал.
– Пол холодный, простудишься.
Я снял куртку, бросил на пол и заставил Таню сесть на нее. Сам опустился рядом на голый бетон. Мне не привыкать.
Таня прижалась ко мне и уткнулась лицом в плечо. Я машинально обнял ее – такую милую и беззащитную. В тот момент я вдруг понял, что готов на многое, лишь бы не потерять ее.
– Мун! – раздался голос Карася где-то в подъезде, усиленный акустикой пустых квартир. – Оу!.. Му-ун!..
– Я здесь! – отозвался я.
Спустя минуту в комнате появился Карась:
– Ты где пропал?.. О!.. – Он улыбнулся. – Наверное, я здесь лишний? Все, все... ухожу.
– Мы сейчас придем, – сказал я ему вслед. Потом повернулся к Тане. – Ну, ты как, в порядке?
Она кивнула, вытирая слезы. Даже попыталась улыбнуться. Я поднялся и подошел к окну. Прохладно, тихо, спокойно. Я смотрел на ленту Погорского шоссе, которая сияла яркими огнями, но у окраины поселка огни пропадали, и дальше она тянулась черной, едва заметной полосой туда, где тусклой синей кромкой таял горизонт. Подошла Таня, стала рядом. Я обнял ее, прижался губами к нежной шее, ощутил аромат волос. Господи, в тот вечер я действительно понял, насколько полюбил ее. Она была частью... нет, она была всей моей жизнью – глупо утерянной в прошлом и вновь обретенной. Таня повернулась, посмотрела на меня. Эти глаза, прекрасные, большие и взгляд... Только за один этот взгляд я готов был идти в огонь и воду и принимать это как награду. Я целовал ее и желал, чтобы счастье было вечным.
– Знаешь, у тебя глаза светятся!
– Это любовь, – ответил я, опуская взгляд.
– Да, любовь...
А спустя пару дней я встретил ее с Костиком.
Вот так. Раньше в снах являлась одна, теперь другая. И всегда любовь до гроба!.. А ты снова и снова рисуешь себе красивое будущее, чтобы забыть мерзкое прошлое...
– Мерзкое прошлое... – повторил я вслух то, что минуту назад вылилось на бумагу.
Прошлое – это не то, что было и ушло. Это то, что диктует судьбе, как быть в будущем. Прошлое – это приговор. Ну а память – способность читать его. Уж лучше жить в неведении, чем гнить в безысходности.
Ручка упала на стол. Я – на диван. Лицом вниз. Виски сдавило от избытка мрачных мыслей. За стенкой раздался храп: Михалыч вернулся с очередного выезда и теперь спит как убитый. Я подумал вдруг, что в другой комнате сейчас не спит Ульяна. Но я знаю, что она не зайдет сюда, пока не позову. А я не позову... По крайней мере, не скоро. Ульяна – барометр моей души!
На столе громоздится пачка исписанных листков. Я знаю, что никто их не читал, даже Ульяна, хотя я бы не возражал. Но пока сам не дам, читать не будет. Оставлю ей на память, когда уйду из поселка. Уже скоро.
Но сначала надо все-таки собраться с духом и наведаться по одному адресу.
Улица осталась прежней. Пять лет мало что изменили в этом поселке. Та же дорога, высокие заборы, деревья, почти нет фонарей, зато много грязи. Я вдруг вспомнил, как когда-то бывало возвращался примерно в это же время с дискотеки домой. Сам я терпеть не мог дискотек. Зато их любила Светланка...
Дом. Я подошел к калитке и стал в нерешительности, глядя на почтовый ящик на заборе с надписью: «Комсомольская, 27». Мой адрес! Ну и что теперь? Приду домой, увижу родителей? Что я им скажу? Здравствуйте, я воскрес? И тут же представил их лица – каменные от испуга. Скорее всего, в их памяти я – ночной кошмар. Нет, не стоит и пытаться...
И все же, прежде чем уйти, я решил заглянуть во двор. Ну хоть глазком. В доме свет не горел. Может, зря, конечно, но я, особо долго не раздумывая, перемахнул через забор и оказался в саду. Осмотревшись, прокрался к дому.
Из темноты раздалось сначала злобное рычание, а потом резкий протяжный лай. Цепь забряцала так, словно пес силился рывком удавиться на ней.
– Лорд!.. – тихо позвал я. Сам не ожидал, что вспомню кличку. Но ноющее повизгивание и радостная суета на цепи доказали, что я не ошибся. – Ну, Лорд, все! Спокойно...
Мне очень захотелось подойти и обнять пса, которого знал еще щенком и которого любил, как и он меня. И мы не забыли друг дружку за столько лет...
