Злость – это как наркотик. Она дурманит, сводит с ума, забываешь обо всем, и злость начинает думать за тебя. Начинаешь жить ею: остается только жертва, убийца и злость. А потом преследуешь с одним лишь желанием – перегрызть глотку. Когда же потом очнешься, все прекрасно помнишь, но ощущение такое, будто это случилось не с тобой.
Однажды я чуть было не погиб из-за этого. Тогда меня сильно разозлил один парень. Вел себя нагло, урод, да еще, как бы невзначай, зацепил больную тему... В общем, я преследовал его долго по мрачным закоулкам ночного поселка. До сих пор помню запах его страха. На страх у меня особое чутье. Я загнал его в тупик, но оказалось, что это он загнал меня. Откуда ни возьмись, появилось много людей в черном. Они держали распятья, колья, стилеты... Это чудо, что я унес тогда ноги.
До сих пор часто бывает, что я не в силах сдерживать свою злость. Но теперь я обычно стараюсь уйти, не дав ей взять верх. Теперь я осторожен.
Длинные ряды гаражей тянулись по обе стороны. Я остановился. Нет, о гараже не может быть и речи. Нет никакой гарантии, что кто-нибудь не откроет его днем. И я побрел дальше.
Быстро приближался рассвет!
Дождь кончился, и небо стремительно светлело, становясь темно-синим, и солнце, пока еще прячась за горизонтом, выбивало из своей рогатки глаза-звезды, как бы запрещая им смотреть на то, что им не дано увидеть, так же, как и мне. Я торопился. Необходимо было как можно быстрее подыскать безопасное... да черт с ней, с безопасностью... хотя бы просто укрытие. Хоть вонючий подвал! Но к тем трехэтажкам дорогу в плохо знакомом поселке мне быстро не найти, а времени уже нет...
Я бежал, погоняемый утром-убийцей, а над головой пылал рассвет. Дома, заборы, столбы... Все смешалось в одну яркую злую картинку в моих залитых потом глазах. День-инквизитор жег меня на справедливом костре... За грехи мои! Дым этого костра серой пеленой туманил разум, хотелось упасть на колени с криком: «Все!..» Но я продолжал бежать. Куда?.. Да куда угодно!..
Дом?!. Нет, сарай... Скорее... Спасен!
Спасен! Именно так.
Не знаю, сколько пролежал я на соломенной подстилке сарая, неподалеку от приоткрытой двери, но, видимо, недолго, иначе поднимавшееся солнце все-таки убило бы меня. Точно знаю одно: если бы не он, эти строки я бы не писал.
– Куда бежишь, браток?
Я приподнял голову. Кто был тем мутным пятном, которое задало вопрос, я понять не смог, а лишь выдохнул в него:
– Свет!
Я смутно ощущал, что меня куда-то тащат по соломе, с того края Вселенной раздавалось какое-то чавканье и хрюканье, но мне было все равно. Через компрессор высокого давления меня никогда не протаскивали, но, если бы это случилось, состояние, наверное, было бы все же лучше, чем в тот момент. И я продолжал повторять в полубреду:
– Свет... свет...
...Свет... Светлана!.. Это снова был сон.
Пробуждение обрушилось на меня всей тяжестью реального мира – болезненной тошнотой и голодной слабостью. Я открыл глаза, но не смог удержать потолок и стены на месте: все завертелось перед глазами в туманном танце, от которого тянуло блевать. Я зажмурился. Первая мысль: «Я жив?», вторая: «Где я?»
Заставил себя снова открыть глаза. На этот раз успел поймать пытавшуюся ускользнуть реальность. Небольшая комната: потолок, люстра, ковер над головой, дверь, над ней огромный календарь с красными цветами... Ненавижу цветы, особенно красные... Так где же я?
– Па, он проснулся!
Я попытался подняться, но удалось лишь наполовину. Темноволосая темноглазая красотка лет шестнадцати на вид сразу же уложила меня снова.
– Лежи. Папа сказал, тебе нельзя вставать.
Как я узнал позже, девушку звали Ульяна, а ее отца, моего спасителя – Петр Михайлович (Михалыч, как его все называли). Волей судьбы он оказался тогда в том хлеву. Будучи врачом местной поликлиники, он сразу сообразил, что у меня какие-то проблемы, и они как-то касаются ультрафиолета.
– Я раньше слышал про подобные болезни, – говорил он, накладывая мазь на ожоги у меня на лице и руках. – Но сам вот впервые столкнулся...
В общем, Михалыч тогда сразу же оттащил меня в темный угол хлева и прикрыл дверь. Потом принес брезент. Меня, словно фотобумагу, завернули в этот саван, и Михалыч с дочкой перенесли мое полумертвое тело в дом.
– Как ты вообще попал в поселок?
Этого вопроса я ожидал и уже успел состряпать очередную легенду, которая была завязана все на ту же Степановку, только теперь больше вписывалась в ситуацию. И вроде бы она всех устроила, так как больше этой темы не касались.
Я проспал весь день, а вечером, когда проснулся, в комнату вошла Ульяна с миской в руках. Вроде бы с едой. Я с трудом сел в постели. И точно – в миске оказались макароны с мясом.
– Вот, – сказала Ульяна, устроив посудину у меня на коленях. – Пора тебе подкрепиться. Три дня ведь ничего не ел. Папа говорит, что теперь тебе можно. Вон, исхудал как...
Я выдавил из себя улыбку, взглянул на еду, потом на девушку, которая присела рядом на край кровати и терпеливо ждала от меня зверского аппетита.
– Да ты ешь. Я для кого старалась? Ешь и поправляйся, а то трясешься весь как алкоголик.
Меня действительно трясло, да только причина была совсем в другом. Три дня! Такое состояние у нас прозвали «кровавой лихорадкой»: все тело немеет и режет, словно тысячи ножей вонзились под кожу и медленно проворачиваются, врезаясь все глубже. Нынешнее состояние еще терпимо. Бывают такие ломки, что охота кожу с себя содрать. Надо скоро идти...
А пока я согласился на макароны.
– Кстати, прогуляться не желаешь? – вдруг спросила Ульяна, словно читая мои мысли.
– Куда? – Я оторвался от еды и с надеждой взглянул на нее.
– Да так, по поселку пошариться. Чего дома-то сидеть. Думаю, отец не будет против. Тем более, он сам утром говорил, что тебе уже можно и даже полезно вставать.
Да, «прогуляться» надо было. Я чувствовал, как организм требует крови. Если голод одержит верх, может случиться беда!..
– Ну пошли.
На улице холодный ветер мигом прошиб мою легонькую джинсовую куртку. Над головой по-прежнему нависали угрюмые тучи, но дождя не было. Мы шли вдоль темных домов, и я вспомнил, как бежал мимо них же, светлых, и чуть было не погиб.
– Вон, видишь озеро? – сказала Ульяна. – А там, дальше, пятиэтажный дом – стройка... Там обычно наши тусуются. Это называется «Нора». Потом зайдем туда.
Я разглядел за озером, отражающим темно-сизые тучи с обрывками неба, черный прямоугольник пятиэтажки. Мы пошли дальше. Как объяснила Ульяна, к какой-то ее подружке. Но той не оказалось дома.
– Давай в музыкалкy зайдем. Это недалеко, в школе, – предложила Ульяна.
Мне было все равно куда идти. Я думал лишь об одном. И когда миновали здание с красной табличкой «Милиция», а потом, через пару кварталов, оказались у стадиона, я не выдержал:
– Я сейчас. – И убрал с запястья руку Ульяны: она держала меня все это время, словно боялась потерять.
– Давай недолго, – улыбнулась она.
Я зашел за большие щиты, где были нарисованы человекоподобные чудища: мужик с огромным бюстом, у которого растущие из шеи руки тянулись за желтой дыней, изображавшей мяч, или бледные, словно мел, череп и рука, плывущие по воде... Их явно рисовал в порядке шефской помощи какой-то солдат-срочник, имевший в своем школьном прошлом стабильную двойку по рисованию. Возле щитов суетились дети, кидая в нарисованных уродов полуспущенный мяч. Слишком людно! И я, еще более злой, вернулся к Ульяне.
Музыкалка в школьном подвале была от пола до потолка заклеена плакатами, начиная от отечественных и зарубежных рок-исполнителей и заканчивая объявлениями о выступлении местных, названия многих из которых я встречал в крупном городе неподалеку. Например:
«В кинотеатре "ОКТЯБРЬ"
Королева, 10, в 18.00
1 АПРЕЛЯ
РОК-ТУСОВКА:
Пушечное мясо
Орден клинка
К.Р.А.Х.»
или:
«5 декабря в 19.30
в ДОСА концерт
рок-группы "К.Р.А.Х."
вход 3 рубля».
Что тут идет репетиция, было слышно еще метров за двести. А когда Ульяна распахнула железную дверь, нас чуть не отшвырнул назад сокрушительный электрогитарный и барабанный шквал.
– Бритва эпохи срубила распятье
И врезалась в душу вселенской любви,
А я, продираясь, рву красное платье,
На «Стой, кто идет!» я кричу: «Догони!»... – орал в микрофон патлатый детина, мотая головой и мучая медиатором струны. Полуголый хлопец с подвязанными лентой волосами что было дури долбил по ударной установке, часто не попадая в такт, и пытался подпевать, но голоса его не было слышно. Я заметил в темноватом углу еще одного, который сильно смахивал на девушку и, несмотря на весь этот шабаш, играл на акустической гитаре и вроде бы даже думал, что слышит собственную игру. Нас заметили, но никто занятия своего не прекратил. Ульяна прошла в тот угол, где сидела... Хм!.. Это действительно оказалась девушка. Правда, на ней были драные джинсы и вся в нашивках и рваных прорехах, скрепленных булавками, черная кожанка. Она о чем-то весело заговорила с Ульяной, и я удивился, как они друг друга понимают при таком шуме.
– Ладно, Серега, погоди! – закричала девушка и потянулась заглушить струны гитариста. Тот ловко увернулся и продолжал орать в микрофон на перемотанной синей изолентой покореженной стойке:
– Я не дождусь окончания пытки,
Сгнию, растворюсь в тишине...
Последние слова он и впрямь выкрикнул в тишину, так как девушка вырубила на пульте громкость. Ударник какое-то время еще подолбил по томам и бочке, но понял, что лишился гитарной поддержки, и замолк.
– Клево! – выкрикнул он громче, чем следовало, и смахнул со лба ручьи пота.
– Чего вас так мало? – спросила Ульяна.
– Алекс у Светки, променял гитару на бабу. Славян сказал, что придет попозже. Карасик с Рыжим пошли за сэмом. А остальные, наверно, в «Норе», – ответила девушка и взглянула на меня. – Твой новый парень? Ты хоть бы познакомила...
Мне стало как-то неловко.
– Друг, – с улыбкой ответила Ульяна. – Так, это – Дашка, это – Койот, в миру Сергей, а тот придурок за установкой – Хиросима. Ну а это – Денис...
– Можно – Мун, – поправил я.
Мне было как-то не по себе каждый раз, когда меня называли по имени. У нас не принято называть друг друга человеческими именами – они теряются вместе с прошлой жизнью, у каждого появлялось прозвище: кто-то сам придумывал, кому-то давали. Меня назвали Муном из-за того, что, когда мне было грустно, часами мог просиживать, глядя на Луну.
– Лунатик, значит, – сказал Койот, пожимая мне руку. А я вдруг вспомнил, где раньше видел этого парня: дискотека, тяжелый рок и патлатый чувак, который летит через колонки...
Вскоре появились еще двое – те, что ушли за сэмом, то есть за самогоном. Один из них, рыжеволосый мелкий паренек (как потом выяснилось, бас-гитарист их группы) с ловкостью жонглера извлек из-под полы куртки две заткнутые свернутыми газетами бутылки. По музыкалке тут же пополз тягучий запах.
– Будешь? – спросил Койот, извлекая из шкафа стакан.
Я пожал плечами: почему бы и нет? После пары стопарей я почувствовал, что дрожь в теле чуть-чуть поутихла. И все же я нашел способ, как отлучиться на время. Сэма мы прикончили довольно быстро, и когда наскребли еще на бутылку, я вызвался составить компанию гонцу Хиросиме.
– Ты бери пока, а я сейчас... – сказал я, когда мы с Хиросимой подошли к избушке, в которой гнали домашнее спиртное.
Только гонец скрылся за калиткой, я забежал во двор ближайших многоэтажек и быстро посмотрел по сторонам. Дети!
Девочка лет семи сидела у дерева и плакала. Я подошел, присел рядом.
– Что случилось, откуда слезы? – стараясь говорить как можно мягче, спросил я.
– Витька толкану-ул! – громко пожаловалась она. – А я упа-ала!..
Потом подняла на меня заплаканные глаза, словно решая, стоит ли мне доверить такое горе, и показала царапину на руке. При виде крови у меня закружилась голова.
– Можно?.. – спросил я, взяв ее за руку. – Ничего страшного. Потерпи.
Я никогда не кусал себе вены, но мне кажется, это не должно быть больно. Жертвы никогда не кричат и даже редко стонут. Может, тут все то же внушение?..
– Теперь не болит? – спросил я, закончив свое дело и прикрыв рот рукой.
– Не-а.
– Ну тогда давай, беги. Больше не падай.
– Ты че так долго? – спросил Хиросима, когда я вновь появился у калитки самогонщиков.
Я не ответил. Мы вернулись в музыкалку, и я чувствовал, что снова в норме. Мы еще выпили. Потом пришли ребята, принесли разведенный спирт... Потом гуляли по поселку... Бурная была ночь!
В поселке я завис надолго. Отца Ульяны весьма заинтересовала моя необычная болезнь, и днями, в нерабочее время, он занимался какими-то медицинскими изысканиями в моем организме, тем самым решив мой жилищный вопрос. Интересно, стал бы он продолжать, если бы узнал истинную природу «болезни»? А с его дочкой и ее тусовкой я весьма сдружился, и ночи напролет протекали в беспечных куражах в музыкалке, «Норе» и на дискотеке.
Кстати, на дискотеке я довольно часто встречал Татьяну. Мы с ней всегда мило беседовали и лишь раз вспомнили о том происшествии. Она попыталась извиниться за своего папашу, но я остановил ее, сказав: «Проехали». А как-то я даже поймал себя на том, что все еще к ней неравнодушен. Да только быстро убедил себя в никчемности подобных приходов в жизни. Да и тяжелый взгляд Костика (они снова были вместе) меня мало вдохновлял.
Я очень сдружился с Койотом. Возможно, из-за его мировоззрения, в основе которого лежало наплевательское отношение к жизни и судьбе. Меня поразило, что за этой внешней жизнерадостностью и весельем скрывается такой... нет, не пессимизм даже, а полный пофигизм.
«Жизнь – это болото, в котором большинство, пытаясь выбраться на сухое, топит друг друга. Есть еще дерьмо, которое и не тонет, и не всплывает: просто болтается посередине и воняет. А иные просто опускаются на самое дно и оттуда взирают на весь этот блядский цирк, что творится наверху. Да только, как не живи, итог все равно один: все сдохнут рано или поздно», – говорил Койот, глядя на мир со дна стакана, и там ему было, как тут любят говорить, «уматно». И не то чтобы он ненавидел людей – просто для него существовал определенный круг личностей, а остальные – не люди, а так, отстой.
Вообще, второй этаж недостроенной пятиэтажки («Нору») облюбовал для постоянной тусовки необычный народ. Каждый со своими странностями. Возможно, поэтому я так легко был принят этим обществом, и потому мне было так же легко с ними. Взять только состав их местной рок-группы «К.Р.А.Х.». Философствующий рок-н-рольщик Койот, чокнутый на ударниках и дурман-траве Хиросима, Алекс – неформал с замашками гопника, мрачный и вечно недовольный коротышка Рыжий. Этот к тому же был любитель рисовать друзей, изображая их фантастическими монстрами. И тем не менее портреты выходили на удивление узнаваемыми: ими в «Норе» были увешаны все стены. Однажды Рыжий изъявил желание нарисовать и меня.
Я сначала долго отказывался. Мне было не по себе от одной этой мысли, ведь я столько лет не видел себя со стороны... И все же, после Ульянкиных уговоров и изрядной дозы самогона, я согласился усадить себя на табурет в качестве натурщика. Любопытно стало.
Рыжий возился долго: то водил карандашом по листу бумаги, то стирал, как мне казалось, почти все.
Однажды я чуть было не погиб из-за этого. Тогда меня сильно разозлил один парень. Вел себя нагло, урод, да еще, как бы невзначай, зацепил больную тему... В общем, я преследовал его долго по мрачным закоулкам ночного поселка. До сих пор помню запах его страха. На страх у меня особое чутье. Я загнал его в тупик, но оказалось, что это он загнал меня. Откуда ни возьмись, появилось много людей в черном. Они держали распятья, колья, стилеты... Это чудо, что я унес тогда ноги.
До сих пор часто бывает, что я не в силах сдерживать свою злость. Но теперь я обычно стараюсь уйти, не дав ей взять верх. Теперь я осторожен.
Длинные ряды гаражей тянулись по обе стороны. Я остановился. Нет, о гараже не может быть и речи. Нет никакой гарантии, что кто-нибудь не откроет его днем. И я побрел дальше.
Быстро приближался рассвет!
Дождь кончился, и небо стремительно светлело, становясь темно-синим, и солнце, пока еще прячась за горизонтом, выбивало из своей рогатки глаза-звезды, как бы запрещая им смотреть на то, что им не дано увидеть, так же, как и мне. Я торопился. Необходимо было как можно быстрее подыскать безопасное... да черт с ней, с безопасностью... хотя бы просто укрытие. Хоть вонючий подвал! Но к тем трехэтажкам дорогу в плохо знакомом поселке мне быстро не найти, а времени уже нет...
Я бежал, погоняемый утром-убийцей, а над головой пылал рассвет. Дома, заборы, столбы... Все смешалось в одну яркую злую картинку в моих залитых потом глазах. День-инквизитор жег меня на справедливом костре... За грехи мои! Дым этого костра серой пеленой туманил разум, хотелось упасть на колени с криком: «Все!..» Но я продолжал бежать. Куда?.. Да куда угодно!..
Дом?!. Нет, сарай... Скорее... Спасен!
Спасен! Именно так.
Не знаю, сколько пролежал я на соломенной подстилке сарая, неподалеку от приоткрытой двери, но, видимо, недолго, иначе поднимавшееся солнце все-таки убило бы меня. Точно знаю одно: если бы не он, эти строки я бы не писал.
– Куда бежишь, браток?
Я приподнял голову. Кто был тем мутным пятном, которое задало вопрос, я понять не смог, а лишь выдохнул в него:
– Свет!
Я смутно ощущал, что меня куда-то тащат по соломе, с того края Вселенной раздавалось какое-то чавканье и хрюканье, но мне было все равно. Через компрессор высокого давления меня никогда не протаскивали, но, если бы это случилось, состояние, наверное, было бы все же лучше, чем в тот момент. И я продолжал повторять в полубреду:
– Свет... свет...
...Свет... Светлана!.. Это снова был сон.
Пробуждение обрушилось на меня всей тяжестью реального мира – болезненной тошнотой и голодной слабостью. Я открыл глаза, но не смог удержать потолок и стены на месте: все завертелось перед глазами в туманном танце, от которого тянуло блевать. Я зажмурился. Первая мысль: «Я жив?», вторая: «Где я?»
Заставил себя снова открыть глаза. На этот раз успел поймать пытавшуюся ускользнуть реальность. Небольшая комната: потолок, люстра, ковер над головой, дверь, над ней огромный календарь с красными цветами... Ненавижу цветы, особенно красные... Так где же я?
– Па, он проснулся!
Я попытался подняться, но удалось лишь наполовину. Темноволосая темноглазая красотка лет шестнадцати на вид сразу же уложила меня снова.
– Лежи. Папа сказал, тебе нельзя вставать.
Как я узнал позже, девушку звали Ульяна, а ее отца, моего спасителя – Петр Михайлович (Михалыч, как его все называли). Волей судьбы он оказался тогда в том хлеву. Будучи врачом местной поликлиники, он сразу сообразил, что у меня какие-то проблемы, и они как-то касаются ультрафиолета.
– Я раньше слышал про подобные болезни, – говорил он, накладывая мазь на ожоги у меня на лице и руках. – Но сам вот впервые столкнулся...
В общем, Михалыч тогда сразу же оттащил меня в темный угол хлева и прикрыл дверь. Потом принес брезент. Меня, словно фотобумагу, завернули в этот саван, и Михалыч с дочкой перенесли мое полумертвое тело в дом.
– Как ты вообще попал в поселок?
Этого вопроса я ожидал и уже успел состряпать очередную легенду, которая была завязана все на ту же Степановку, только теперь больше вписывалась в ситуацию. И вроде бы она всех устроила, так как больше этой темы не касались.
Я проспал весь день, а вечером, когда проснулся, в комнату вошла Ульяна с миской в руках. Вроде бы с едой. Я с трудом сел в постели. И точно – в миске оказались макароны с мясом.
– Вот, – сказала Ульяна, устроив посудину у меня на коленях. – Пора тебе подкрепиться. Три дня ведь ничего не ел. Папа говорит, что теперь тебе можно. Вон, исхудал как...
Я выдавил из себя улыбку, взглянул на еду, потом на девушку, которая присела рядом на край кровати и терпеливо ждала от меня зверского аппетита.
– Да ты ешь. Я для кого старалась? Ешь и поправляйся, а то трясешься весь как алкоголик.
Меня действительно трясло, да только причина была совсем в другом. Три дня! Такое состояние у нас прозвали «кровавой лихорадкой»: все тело немеет и режет, словно тысячи ножей вонзились под кожу и медленно проворачиваются, врезаясь все глубже. Нынешнее состояние еще терпимо. Бывают такие ломки, что охота кожу с себя содрать. Надо скоро идти...
А пока я согласился на макароны.
– Кстати, прогуляться не желаешь? – вдруг спросила Ульяна, словно читая мои мысли.
– Куда? – Я оторвался от еды и с надеждой взглянул на нее.
– Да так, по поселку пошариться. Чего дома-то сидеть. Думаю, отец не будет против. Тем более, он сам утром говорил, что тебе уже можно и даже полезно вставать.
Да, «прогуляться» надо было. Я чувствовал, как организм требует крови. Если голод одержит верх, может случиться беда!..
– Ну пошли.
На улице холодный ветер мигом прошиб мою легонькую джинсовую куртку. Над головой по-прежнему нависали угрюмые тучи, но дождя не было. Мы шли вдоль темных домов, и я вспомнил, как бежал мимо них же, светлых, и чуть было не погиб.
– Вон, видишь озеро? – сказала Ульяна. – А там, дальше, пятиэтажный дом – стройка... Там обычно наши тусуются. Это называется «Нора». Потом зайдем туда.
Я разглядел за озером, отражающим темно-сизые тучи с обрывками неба, черный прямоугольник пятиэтажки. Мы пошли дальше. Как объяснила Ульяна, к какой-то ее подружке. Но той не оказалось дома.
– Давай в музыкалкy зайдем. Это недалеко, в школе, – предложила Ульяна.
Мне было все равно куда идти. Я думал лишь об одном. И когда миновали здание с красной табличкой «Милиция», а потом, через пару кварталов, оказались у стадиона, я не выдержал:
– Я сейчас. – И убрал с запястья руку Ульяны: она держала меня все это время, словно боялась потерять.
– Давай недолго, – улыбнулась она.
Я зашел за большие щиты, где были нарисованы человекоподобные чудища: мужик с огромным бюстом, у которого растущие из шеи руки тянулись за желтой дыней, изображавшей мяч, или бледные, словно мел, череп и рука, плывущие по воде... Их явно рисовал в порядке шефской помощи какой-то солдат-срочник, имевший в своем школьном прошлом стабильную двойку по рисованию. Возле щитов суетились дети, кидая в нарисованных уродов полуспущенный мяч. Слишком людно! И я, еще более злой, вернулся к Ульяне.
Музыкалка в школьном подвале была от пола до потолка заклеена плакатами, начиная от отечественных и зарубежных рок-исполнителей и заканчивая объявлениями о выступлении местных, названия многих из которых я встречал в крупном городе неподалеку. Например:
«В кинотеатре "ОКТЯБРЬ"
Королева, 10, в 18.00
1 АПРЕЛЯ
РОК-ТУСОВКА:
Пушечное мясо
Орден клинка
К.Р.А.Х.»
или:
«5 декабря в 19.30
в ДОСА концерт
рок-группы "К.Р.А.Х."
вход 3 рубля».
Что тут идет репетиция, было слышно еще метров за двести. А когда Ульяна распахнула железную дверь, нас чуть не отшвырнул назад сокрушительный электрогитарный и барабанный шквал.
– Бритва эпохи срубила распятье
И врезалась в душу вселенской любви,
А я, продираясь, рву красное платье,
На «Стой, кто идет!» я кричу: «Догони!»... – орал в микрофон патлатый детина, мотая головой и мучая медиатором струны. Полуголый хлопец с подвязанными лентой волосами что было дури долбил по ударной установке, часто не попадая в такт, и пытался подпевать, но голоса его не было слышно. Я заметил в темноватом углу еще одного, который сильно смахивал на девушку и, несмотря на весь этот шабаш, играл на акустической гитаре и вроде бы даже думал, что слышит собственную игру. Нас заметили, но никто занятия своего не прекратил. Ульяна прошла в тот угол, где сидела... Хм!.. Это действительно оказалась девушка. Правда, на ней были драные джинсы и вся в нашивках и рваных прорехах, скрепленных булавками, черная кожанка. Она о чем-то весело заговорила с Ульяной, и я удивился, как они друг друга понимают при таком шуме.
– Ладно, Серега, погоди! – закричала девушка и потянулась заглушить струны гитариста. Тот ловко увернулся и продолжал орать в микрофон на перемотанной синей изолентой покореженной стойке:
– Я не дождусь окончания пытки,
Сгнию, растворюсь в тишине...
Последние слова он и впрямь выкрикнул в тишину, так как девушка вырубила на пульте громкость. Ударник какое-то время еще подолбил по томам и бочке, но понял, что лишился гитарной поддержки, и замолк.
– Клево! – выкрикнул он громче, чем следовало, и смахнул со лба ручьи пота.
– Чего вас так мало? – спросила Ульяна.
– Алекс у Светки, променял гитару на бабу. Славян сказал, что придет попозже. Карасик с Рыжим пошли за сэмом. А остальные, наверно, в «Норе», – ответила девушка и взглянула на меня. – Твой новый парень? Ты хоть бы познакомила...
Мне стало как-то неловко.
– Друг, – с улыбкой ответила Ульяна. – Так, это – Дашка, это – Койот, в миру Сергей, а тот придурок за установкой – Хиросима. Ну а это – Денис...
– Можно – Мун, – поправил я.
Мне было как-то не по себе каждый раз, когда меня называли по имени. У нас не принято называть друг друга человеческими именами – они теряются вместе с прошлой жизнью, у каждого появлялось прозвище: кто-то сам придумывал, кому-то давали. Меня назвали Муном из-за того, что, когда мне было грустно, часами мог просиживать, глядя на Луну.
– Лунатик, значит, – сказал Койот, пожимая мне руку. А я вдруг вспомнил, где раньше видел этого парня: дискотека, тяжелый рок и патлатый чувак, который летит через колонки...
Вскоре появились еще двое – те, что ушли за сэмом, то есть за самогоном. Один из них, рыжеволосый мелкий паренек (как потом выяснилось, бас-гитарист их группы) с ловкостью жонглера извлек из-под полы куртки две заткнутые свернутыми газетами бутылки. По музыкалке тут же пополз тягучий запах.
– Будешь? – спросил Койот, извлекая из шкафа стакан.
Я пожал плечами: почему бы и нет? После пары стопарей я почувствовал, что дрожь в теле чуть-чуть поутихла. И все же я нашел способ, как отлучиться на время. Сэма мы прикончили довольно быстро, и когда наскребли еще на бутылку, я вызвался составить компанию гонцу Хиросиме.
– Ты бери пока, а я сейчас... – сказал я, когда мы с Хиросимой подошли к избушке, в которой гнали домашнее спиртное.
Только гонец скрылся за калиткой, я забежал во двор ближайших многоэтажек и быстро посмотрел по сторонам. Дети!
Девочка лет семи сидела у дерева и плакала. Я подошел, присел рядом.
– Что случилось, откуда слезы? – стараясь говорить как можно мягче, спросил я.
– Витька толкану-ул! – громко пожаловалась она. – А я упа-ала!..
Потом подняла на меня заплаканные глаза, словно решая, стоит ли мне доверить такое горе, и показала царапину на руке. При виде крови у меня закружилась голова.
– Можно?.. – спросил я, взяв ее за руку. – Ничего страшного. Потерпи.
Я никогда не кусал себе вены, но мне кажется, это не должно быть больно. Жертвы никогда не кричат и даже редко стонут. Может, тут все то же внушение?..
– Теперь не болит? – спросил я, закончив свое дело и прикрыв рот рукой.
– Не-а.
– Ну тогда давай, беги. Больше не падай.
– Ты че так долго? – спросил Хиросима, когда я вновь появился у калитки самогонщиков.
Я не ответил. Мы вернулись в музыкалку, и я чувствовал, что снова в норме. Мы еще выпили. Потом пришли ребята, принесли разведенный спирт... Потом гуляли по поселку... Бурная была ночь!
В поселке я завис надолго. Отца Ульяны весьма заинтересовала моя необычная болезнь, и днями, в нерабочее время, он занимался какими-то медицинскими изысканиями в моем организме, тем самым решив мой жилищный вопрос. Интересно, стал бы он продолжать, если бы узнал истинную природу «болезни»? А с его дочкой и ее тусовкой я весьма сдружился, и ночи напролет протекали в беспечных куражах в музыкалке, «Норе» и на дискотеке.
Кстати, на дискотеке я довольно часто встречал Татьяну. Мы с ней всегда мило беседовали и лишь раз вспомнили о том происшествии. Она попыталась извиниться за своего папашу, но я остановил ее, сказав: «Проехали». А как-то я даже поймал себя на том, что все еще к ней неравнодушен. Да только быстро убедил себя в никчемности подобных приходов в жизни. Да и тяжелый взгляд Костика (они снова были вместе) меня мало вдохновлял.
Я очень сдружился с Койотом. Возможно, из-за его мировоззрения, в основе которого лежало наплевательское отношение к жизни и судьбе. Меня поразило, что за этой внешней жизнерадостностью и весельем скрывается такой... нет, не пессимизм даже, а полный пофигизм.
«Жизнь – это болото, в котором большинство, пытаясь выбраться на сухое, топит друг друга. Есть еще дерьмо, которое и не тонет, и не всплывает: просто болтается посередине и воняет. А иные просто опускаются на самое дно и оттуда взирают на весь этот блядский цирк, что творится наверху. Да только, как не живи, итог все равно один: все сдохнут рано или поздно», – говорил Койот, глядя на мир со дна стакана, и там ему было, как тут любят говорить, «уматно». И не то чтобы он ненавидел людей – просто для него существовал определенный круг личностей, а остальные – не люди, а так, отстой.
Вообще, второй этаж недостроенной пятиэтажки («Нору») облюбовал для постоянной тусовки необычный народ. Каждый со своими странностями. Возможно, поэтому я так легко был принят этим обществом, и потому мне было так же легко с ними. Взять только состав их местной рок-группы «К.Р.А.Х.». Философствующий рок-н-рольщик Койот, чокнутый на ударниках и дурман-траве Хиросима, Алекс – неформал с замашками гопника, мрачный и вечно недовольный коротышка Рыжий. Этот к тому же был любитель рисовать друзей, изображая их фантастическими монстрами. И тем не менее портреты выходили на удивление узнаваемыми: ими в «Норе» были увешаны все стены. Однажды Рыжий изъявил желание нарисовать и меня.
Я сначала долго отказывался. Мне было не по себе от одной этой мысли, ведь я столько лет не видел себя со стороны... И все же, после Ульянкиных уговоров и изрядной дозы самогона, я согласился усадить себя на табурет в качестве натурщика. Любопытно стало.
Рыжий возился долго: то водил карандашом по листу бумаги, то стирал, как мне казалось, почти все.
