Я зачем-то сильно ударил по какому-то почтовому ящику и пошел быстрее. Эти ночные кварталы сводили с ума. Что за мир мне достался: пьяницы, наркоманы, шлюхи, грабежи, убийства... Спасибо тебе, ночь!
Я тенью прошел мимо какой-то толпы. Не прицепились. Сейчас сам бы с удовольствием набил кому-нибудь морду. А вообще лучше сейчас уйти туда, где никого нет. Я побрел, не сворачивая, с надеждой в итоге дойти до окраины поселка. И действительно, чем дальше от центра, тем нежнее пела тишиной ночь. Глохла вдали попса дискотеки, зато слышнее становился хор лягушек, с наслаждением дравших глотки в своей болотной глуши. Лягушек побеждали сверчки, потому что их было больше и они были ближе. Ночные птицы вскрикивали редко и уныло, без всякого стремления кого-то перекричать. Все эти звуки не давили и не угнетали – они были частью самой тишины. И я тоже старался идти как можно тише. Даже тише, чем журчала река... Река!
Я повернул в переулок, который, как мне показалось, выведет меня к «большой воде». Вскоре он закончился, и дорога узкой ломаной тропой побежала вниз по склону.
Песчаный берег, быстрое течение, далекие темные очертания противоположного берега и река, сверкающая огнями железнодорожного моста. Я упал на песок, закрыл глаза – свободный, как ветер, что прохладой трепал мою шевелюру. Как хорошо! Природа ненавидит людей за их вандализм и жестокость, но прощает любого, кто вернулся к ней хотя бы на миг.
– Да пошел он!..
Я вздрогнул, осмотрелся по сторонам. Девушка? Нет, даже две. Да, сидят на скамье, едва заметные на фоне кустарника. И весьма пьяные.
«Очень кстати!» – зло подумал я. Покидать облюбованный мной бережок не хотелось. Может, сами скоро уйдут?
– Танюха, да ладно ты...
– Он с-с-скотина... кр-р-рест! Не... (икнула) Не прощу!..
– Да брось ты. Он скоро сам приползет. Вот увидишь.
И так с полчаса. Весь диалог состоял из бессвязных фраз и слов, чаще матерных. Но даже в этой словесной каше суть проблемы была ясна. И незачем было жевать одно и то же, как в мыльных сериалах.
– Ну че ты в самом деле? Костик...
– Пшел он на..., этот К-костик...
Обе говорили громко, и вскоре я готов был убить этого Костика: и не за то, что он кинул одну из девиц, а лишь бы обе заткнулись и пошли трезветь по домам. Меня уже не радовали красоты природы...
Я уронил голову на песок, снова закрыл глаза, пытаясь вернуть лягушек, сверчков, птиц, шум реки... Проклятые девки! И все же принципиально решил остаться. И дождался-таки: одна из девиц высказала, наконец, первую за все это время трезвую мысль:
– По домам надо. Эй, Танюха, пойдем!
Та, которую назвали Танюхой, сидела, абсолютно не реагируя на попытки более трезвой подруги поднять ее со скамейки. Потом пробормотала:
– Я еще это... здесь... Оставь!..
Мне захотелось встать и закричать: «Иди домой, родная!»
– Танюха, ты гонишь! Пошли!..
– Ленка... – махнула та рукой. – Иди. Я дойду... потом.
Ленка сдалась.
– Как знаешь. Смотри, не говори потом...
И ушла. Ее подруга осталась сидеть, обхватив голову руками и что-то бормоча. А немногим позже я заметил, что она спит с запрокинутой головой, откинувшись на спинку скамьи. Пусть спит: так все же спокойнее.
Я сел и принялся швырять в воду плоские камешки, пытаясь, как в детстве, выбить как можно больше подскоков. Раз... два... три... Короткие отрывистые всплески эхом разносились в тиши. Где-то на другом берегу гулко залаяла собака. Этот лай тут же подхватили с десяток других. Дурацкая собачья солидарность. По железнодорожному мосту, сияя окнами, прогремел поезд, но вскоре все снова утихло. Остались только всплески.
– Ты?.. Да ну... почему?..
Я вздрогнул: совсем уже позабыл о своей соседке. Она спала, обратив запрокинутое лицо к желтому лику луны, и говорила во сне. Но к этому ее разговору я почему-то отнесся терпимо. И вообще, мне теперь было даже приятнее от того, что я здесь не один, что кто-то есть рядом. Я снова вспомнил о Светке.
Как правило, блондинки голубоглазы. Светланка ничуть не отступала от этой нормы, скорее наоборот: ее глаза отливали прямо-таки небесной синевой. Когда я впервые увидел Светку, она показалась мне очень недоступной. Я долгое время не решался подойти – лишь издали ловил каждый ее взгляд. Мы учились в одном классе, и я даже на уроки стал ходить только ради того, чтобы увидеть Светланку. А когда нам было по двенадцать лет, я нашел в себе храбрость подойти к ней и сказать: «Давай дружить?»... Когда она ответила: «Давай», я думал, что счастливее уже и быть не могу. Наверное, прав был тогда. Что-что, а запудрить парням мозги у нее с детства был талант. Сколько раз потом я бросался в омут любви, но был отвергнут, а сколько пытался забыть, но она не отпускала – прекрасный дьявол. Светка играла мной, но даже не догадывалась, что где-то глубоко во мне спит зверь. И она разбудила его. Высвободила! Я потом еще долго презирал всех похожих на нее, а в душе продолжал любить. Люблю ли до сих пор? Наверное, нет. Возможно, даже ненавижу. Но мне почему-то ее жутко не хватает, словно моя грешная душа ушла вместе с ней в мир иной!
Моя соседка по тишине вдруг проснулась. Оторвавшись от спинки скамьи, она сгорбилась, уперла локти в колени и уронила голову на ладони. Девушка долго смотрела перед собой, видимо, пытаясь поймать «убегающий» вид округи. Наконец заметила меня.
– Эй!.. Время есть? – спросила громко. – Часы, говорю, есть?
– Нет, – ответил я и, отвернувшись, снова стал швырять в воду камешки.
– Счастливый, – пробормотала она скорее себе, чем мне. Потом громче: – Ну чего там сидишь, скучаешь? Иди сюда.
Я подумал немного, потом пожал плечами, поднялся и побрел к скамейке. О черт! Вот это да! Я чуть не сказал это вслух, когда вдруг узнал «нимфу» со второго этажа. Вот так случай: третий раз! Бывает же такое? Я присел рядом, там, где недавно сидела ее подружка.
– Слушай, а тут со мной девушка была?..
– Она ушла, – ответил я.
– Ах да, точно... – Она обхватила голову руками и, помолчав, призналась: – Ох и нажралась я... Как свинья!
Она словно оправдывалась.
– Что – проблемы? – спросил я скорее из вежливости.
– Угу. Да-а, офигеть!.. – ответ прозвучал немного громче, чем следовало. Немалую роль в этом сыграла ночная тишина. Татьяна махнула рукой. – А, ладно!.. Пошел он...
– Он? – спросил я и поймал себя на мысли, что отчего-то вдруг нарываюсь на откровения.
– Он, – повторила она. – Да я просто дура! Как сразу все не поняла! Он же...
Татьяна быстро прикрыла лицо ладонями, и я заметил, что она плачет.
– Я всегда была не нужна ему. С самого первого... С тех... С самого начала! – судорожно всхлипывала она, а я даже не знал, как ее успокоить.
– Все будет нормально, – неуверенно начал я.
– Нет, – Таня мотнула головой. – Нет, я... Пошел он!
Наконец она перестала лить слезы и замолчала. Молчал и я. В округе было тихо и безветренно, и казалось, что все замерло. Время остановилось. Тишину снова нарушила она:
– Скажи, ты кого-нибудь любил?
Мне стало не по себе. Вопрос бил по самому больному.
– Только по-настоящему. Ну, ты понимаешь?..
Я понимал. Но что мог ей ответить? Да, я любил. И прикончил свою подружку после того, как она меня кинула...
– Любил. – Я опустил глаза.
– А вот представь себе, что человек, которого ты любишь, оказывается величайшей падлой на свете.
– Могу представить!
Это вырвалось непроизвольно и, возможно, слишком резко. Татьяна испытующе посмотрела на меня.
– Как ее имя?
– Света.
– Она красивая?
Я взглянул на нее и сразу отвел глаза. Грудь сдавило. Татьяна в лунном свете жутко напомнила мне Светланку. Те же светлые волосы, похожие черты лица. Лишь глаза у этой карие, а при таком освещении прямо-таки черные, словно ночь, а не небесно-голубые, как у Светки. Красива ли она была? Конечно: чертовски, даже дьявольски!
– Да, – и добавил: – Очень.
– Она тебе изменила?
Изменила ли она? Это еще мягко сказано!..
– Да, изменила.
– А ты?
– А я...
Я вдруг почувствовал, что, если этот допрос не прекратится...
– Пил с месяц не просыхая, – соврал я. – Потом как-то по пьяни влетел в реку на мотоцикле. Чуть не утонул. Попал в больницу. А когда вышел, забил на все и... В общем, не люблю говорить об этом.
Потом мы снова долго молчали. Каждый думал о своем, но все же об одном и том же. Оба – брошенные люди.
– Ох, башка болит, отпускать начало, – простонала Татьяна. – Домой надо. Мать, наверное, с ума сходит.
– Проводить?
– Да нет, сама дойду. Кстати, зовут-то тебя как?
– Денис.
Как же давно меня так не называли.
– Я – Таня. Ну, счастливо, Денис. Приходи на дискотеку. Я там часто бываю. Может, увидимся.
Я тоже сказал: «Счастливо», и мы расстались. Я даже не надеялся, что мы еще когда-нибудь встретимся, и все же приятно было пообщаться. Со мной редко разговаривали так – по-человечески.
Когда Татьяна ушла, я, шатаясь вдоль берега, думал о недавнем разговоре. Вот так всегда: для людей ты «человек», пока они не узнают, кем являешься на самом деле. А что, в принципе, меняется? Я ведь остаюсь таким же, каким был: та же внешность, те же мысли, понятия. Да только, если б она узнала, кто я, – уверен, шарахнулась бы от меня, как от демона, и побежала звать народ. Но почему?.. Ведь, если бы я хотел ее убить, сделал б это сразу же, без лишних разговоров!..
С такими мыслями я бродил там почти до рассвета. Поговорил немного «о жизни» с рыбаками. Загрузил какого-то старика суицидальными рассуждениями, начав с политики и закончив погребальными обрядами. Но, когда тот спросил: «А ты чьих такой будешь?» – я, как обычно, соврал: «Да так, к приятелю приехал в гости». И на этом разговор был окончен. Раз интересуются тобой – значит, пора делать ноги. Я распрощался со стариком и побрел на поиски нового места для своего «дневного ночлега». Я дал себе слово, что в тот подвал больше не вернусь. И ближе к рассвету нашел пристанище в какой-то подвальной каморке клуба.
От жары кружилась голова. Мне всегда жарко на свету, но эту лампу я погасить не мог. Выключатель находился где-то снаружи, а разбить ее было слишком опасно: пришли бы менять лампочку и обнаружили меня. Пребывание в той каморке в подвале клуба, где я провел день, с большой натяжкой можно было назвать отдыхом. И все же это гораздо лучше, чем гнить среди сырости и вони. Я кутался в какие-то тряпки, стараясь укрыться от этой ужасной лампы дневного света, а самое главное – от чужих глаз. Горячий пот струился по телу, заливал глаза. Несколько раз я слышал, как в подвал входили люди: искали что-то, перебирали вещи. Я сидел тише воды, и мне везло. И даже, несмотря на все это, мне удалось немного поспать. Наконец-то пришел вечер.
Снова лил дождь. Сквозь подвальное окошко я видел, как мчатся по улице ручьи, обстреливаемые сплошным потоком капель, унося с собой массу мусора. Было еще довольно светло, и все же я решил сбежать от кошмарной лампы клубного подвала. Взобравшись на какой-то ящик, я протиснулся в маленькое окошко – и тут же угодил под холодный душ. Проклятый дождь налил приличных размеров лужу прямо под окном, и, выбравшись, я стал похож черт знает на кого. Да ладно, дождь смоет. За грозным покрывалом туч все еще чувствовалось солнце, но холодная вода смягчала его убийственный жар. И я пошел куда-то – туда, где может быть больше тени, меньше воды и есть еда.
Да, тогда мне, помню, невыносимо захотелось просто поесть. Еще бы: три дня голодовки дали о себе знать. А добыть еду, тем более в это время суток, довольно непросто. Не идти же в таком виде воровать в магазин? А забирать деньги разбоем довольно рискованно: поселок небольшой – найдут быстро. Оставался один вариант. Тоже немалый риск, но и шансы на успех имелись. И вот, проходя по какому-то переулку, я заглянул за забор.
Малинник, огород, дальше сад, какой-то сарай (скорее всего, хлев)... А вон то, видимо, летняя кухня! Осмотревшись по сторонам, я быстро перемахнул через забор и укрылся в малиннике. Где-то совсем рядом хлопнула не то дверца машины, не то дверь дома. Я поглубже залез в колючий кустарник, ругая себя, что не потерпел до темноты. Конечно, дождь был мне на руку: загнал всех людей по домам. Но, с другой стороны, на сырой земле огорода оставались глубокие следы. Да и из окна меня могли заметить. Не хватало только в ментовку загреметь! И все же я быстро побежал к саду, стараясь не задевать грядки. У забора снова присел, выглянул – и мгновение спустя был уже в саду, среди зарослей смородины и крыжовника. Пробрался к летней кухне, заглянул в окно – никаких признаков съестного. Зато, похоже, есть погреб. Я осмотрел раму: она оказалась забитой изнутри. Тогда я решил проверить замок. Дверь находилась со стороны жилого дома, но от крыльца была укрыта большим кустом сирени. Хорошо, хоть собаки нет, думал я, пробираясь к двери. И вид замка меня обрадовал: таких мне приходилось вскрывать немало. Не прошло и трех минут, как я оказался внутри.
Насчет погреба я не ошибся. Откинув дорожку и крышку, я спустился в пахнущую землей прохладу. Кроме прошлогодней картошки тут оказались банки с домашними овощными консервами, а в фанерном ящичке лежало три приличных куска сала. Подхватив пустой мешок, я тут же засунул в него кабачковую икру, помидоры, пару банок с каким-то салатом, кусок сала, набросал картошки. И собирался уже выбираться, но вдруг услышал шаги. Я еле успел задвинуть крышку погреба над головой, как в домик кто-то вошел.
– Да... твою мать! – раздался грубый мужской голос наверху, а я приготовился треснуть этому мужику в лицо попавшим под руку коротким куском доски, если крышка погреба приоткроется. Наверное, в тот момент я мог бы даже убить.
– Антоха, бестолочь! – прорычал мужик. – Ни хрена ему доверить нельзя!
Он, видимо, поправил дорожку, что-то взял и ушел. Я бросил кусок доски и со вздохом облегчения опустился на ящики. То, что какой-то Антоха получит несправедливую оплеуху, меня волновало мало. Я решил никуда не высовываться до наступления полных сумерек и принялся завтракать (хотя для нормальных людей сейчас это был бы ужин). Больше меня никто не беспокоил. Наевшись до отвала, я закопал пустые банки в картошке. По моим подсчетам, время уже было подходящее для того, чтобы выбираться наружу. Проверив, что все выглядит почти как раньше (тут уж спасибо моему «кошачьему» зрению), я выбрался из погреба, поправил дорожку и... обнаружил запертую снаружи дверь! Вот этого я как раз не предусмотрел. Я огляделся в растерянности. Что ж, без палева не вышло... Стараясь действовать как можно аккуратнее, я выставил оконную раму. Затем с грехом пополам приладил ее снаружи, хотя было ясно, что хозяева обнаружат вторжение. Но это завтра...
Я побежал вдоль грядок по своим чернеющим в грязи следам, унося с собой трофейный провиант. Когда закончится дождь, можно будет развести костер где-нибудь у речки и испечь картошку.
А вот теперь самое время сходить на дискотеку!
В зале царил хаос. Я сидел в стороне на лавке и молча смотрел, как дергаются под музыку толпы пьяных и не очень индивидов. И искал. Жертву?.. Тогда я убеждал себя, что это было действительно так. Но сейчас, вспоминая тот вечер, понимаю, что искал именно Татьяну. А когда мой взгляд вдруг выхватил ее из общей массы – что-то отозвалось в груди, пропело. Я знал, что девушка не вспомнит меня: тогда она слишком сильно напилась, да и темно было. И я просто наблюдал, как Таня пляшет и веселится в своей компании, не замечая меня.
Я тенью прошел мимо какой-то толпы. Не прицепились. Сейчас сам бы с удовольствием набил кому-нибудь морду. А вообще лучше сейчас уйти туда, где никого нет. Я побрел, не сворачивая, с надеждой в итоге дойти до окраины поселка. И действительно, чем дальше от центра, тем нежнее пела тишиной ночь. Глохла вдали попса дискотеки, зато слышнее становился хор лягушек, с наслаждением дравших глотки в своей болотной глуши. Лягушек побеждали сверчки, потому что их было больше и они были ближе. Ночные птицы вскрикивали редко и уныло, без всякого стремления кого-то перекричать. Все эти звуки не давили и не угнетали – они были частью самой тишины. И я тоже старался идти как можно тише. Даже тише, чем журчала река... Река!
Я повернул в переулок, который, как мне показалось, выведет меня к «большой воде». Вскоре он закончился, и дорога узкой ломаной тропой побежала вниз по склону.
Песчаный берег, быстрое течение, далекие темные очертания противоположного берега и река, сверкающая огнями железнодорожного моста. Я упал на песок, закрыл глаза – свободный, как ветер, что прохладой трепал мою шевелюру. Как хорошо! Природа ненавидит людей за их вандализм и жестокость, но прощает любого, кто вернулся к ней хотя бы на миг.
– Да пошел он!..
Я вздрогнул, осмотрелся по сторонам. Девушка? Нет, даже две. Да, сидят на скамье, едва заметные на фоне кустарника. И весьма пьяные.
«Очень кстати!» – зло подумал я. Покидать облюбованный мной бережок не хотелось. Может, сами скоро уйдут?
– Танюха, да ладно ты...
– Он с-с-скотина... кр-р-рест! Не... (икнула) Не прощу!..
– Да брось ты. Он скоро сам приползет. Вот увидишь.
И так с полчаса. Весь диалог состоял из бессвязных фраз и слов, чаще матерных. Но даже в этой словесной каше суть проблемы была ясна. И незачем было жевать одно и то же, как в мыльных сериалах.
– Ну че ты в самом деле? Костик...
– Пшел он на..., этот К-костик...
Обе говорили громко, и вскоре я готов был убить этого Костика: и не за то, что он кинул одну из девиц, а лишь бы обе заткнулись и пошли трезветь по домам. Меня уже не радовали красоты природы...
Я уронил голову на песок, снова закрыл глаза, пытаясь вернуть лягушек, сверчков, птиц, шум реки... Проклятые девки! И все же принципиально решил остаться. И дождался-таки: одна из девиц высказала, наконец, первую за все это время трезвую мысль:
– По домам надо. Эй, Танюха, пойдем!
Та, которую назвали Танюхой, сидела, абсолютно не реагируя на попытки более трезвой подруги поднять ее со скамейки. Потом пробормотала:
– Я еще это... здесь... Оставь!..
Мне захотелось встать и закричать: «Иди домой, родная!»
– Танюха, ты гонишь! Пошли!..
– Ленка... – махнула та рукой. – Иди. Я дойду... потом.
Ленка сдалась.
– Как знаешь. Смотри, не говори потом...
И ушла. Ее подруга осталась сидеть, обхватив голову руками и что-то бормоча. А немногим позже я заметил, что она спит с запрокинутой головой, откинувшись на спинку скамьи. Пусть спит: так все же спокойнее.
Я сел и принялся швырять в воду плоские камешки, пытаясь, как в детстве, выбить как можно больше подскоков. Раз... два... три... Короткие отрывистые всплески эхом разносились в тиши. Где-то на другом берегу гулко залаяла собака. Этот лай тут же подхватили с десяток других. Дурацкая собачья солидарность. По железнодорожному мосту, сияя окнами, прогремел поезд, но вскоре все снова утихло. Остались только всплески.
– Ты?.. Да ну... почему?..
Я вздрогнул: совсем уже позабыл о своей соседке. Она спала, обратив запрокинутое лицо к желтому лику луны, и говорила во сне. Но к этому ее разговору я почему-то отнесся терпимо. И вообще, мне теперь было даже приятнее от того, что я здесь не один, что кто-то есть рядом. Я снова вспомнил о Светке.
Как правило, блондинки голубоглазы. Светланка ничуть не отступала от этой нормы, скорее наоборот: ее глаза отливали прямо-таки небесной синевой. Когда я впервые увидел Светку, она показалась мне очень недоступной. Я долгое время не решался подойти – лишь издали ловил каждый ее взгляд. Мы учились в одном классе, и я даже на уроки стал ходить только ради того, чтобы увидеть Светланку. А когда нам было по двенадцать лет, я нашел в себе храбрость подойти к ней и сказать: «Давай дружить?»... Когда она ответила: «Давай», я думал, что счастливее уже и быть не могу. Наверное, прав был тогда. Что-что, а запудрить парням мозги у нее с детства был талант. Сколько раз потом я бросался в омут любви, но был отвергнут, а сколько пытался забыть, но она не отпускала – прекрасный дьявол. Светка играла мной, но даже не догадывалась, что где-то глубоко во мне спит зверь. И она разбудила его. Высвободила! Я потом еще долго презирал всех похожих на нее, а в душе продолжал любить. Люблю ли до сих пор? Наверное, нет. Возможно, даже ненавижу. Но мне почему-то ее жутко не хватает, словно моя грешная душа ушла вместе с ней в мир иной!
Моя соседка по тишине вдруг проснулась. Оторвавшись от спинки скамьи, она сгорбилась, уперла локти в колени и уронила голову на ладони. Девушка долго смотрела перед собой, видимо, пытаясь поймать «убегающий» вид округи. Наконец заметила меня.
– Эй!.. Время есть? – спросила громко. – Часы, говорю, есть?
– Нет, – ответил я и, отвернувшись, снова стал швырять в воду камешки.
– Счастливый, – пробормотала она скорее себе, чем мне. Потом громче: – Ну чего там сидишь, скучаешь? Иди сюда.
Я подумал немного, потом пожал плечами, поднялся и побрел к скамейке. О черт! Вот это да! Я чуть не сказал это вслух, когда вдруг узнал «нимфу» со второго этажа. Вот так случай: третий раз! Бывает же такое? Я присел рядом, там, где недавно сидела ее подружка.
– Слушай, а тут со мной девушка была?..
– Она ушла, – ответил я.
– Ах да, точно... – Она обхватила голову руками и, помолчав, призналась: – Ох и нажралась я... Как свинья!
Она словно оправдывалась.
– Что – проблемы? – спросил я скорее из вежливости.
– Угу. Да-а, офигеть!.. – ответ прозвучал немного громче, чем следовало. Немалую роль в этом сыграла ночная тишина. Татьяна махнула рукой. – А, ладно!.. Пошел он...
– Он? – спросил я и поймал себя на мысли, что отчего-то вдруг нарываюсь на откровения.
– Он, – повторила она. – Да я просто дура! Как сразу все не поняла! Он же...
Татьяна быстро прикрыла лицо ладонями, и я заметил, что она плачет.
– Я всегда была не нужна ему. С самого первого... С тех... С самого начала! – судорожно всхлипывала она, а я даже не знал, как ее успокоить.
– Все будет нормально, – неуверенно начал я.
– Нет, – Таня мотнула головой. – Нет, я... Пошел он!
Наконец она перестала лить слезы и замолчала. Молчал и я. В округе было тихо и безветренно, и казалось, что все замерло. Время остановилось. Тишину снова нарушила она:
– Скажи, ты кого-нибудь любил?
Мне стало не по себе. Вопрос бил по самому больному.
– Только по-настоящему. Ну, ты понимаешь?..
Я понимал. Но что мог ей ответить? Да, я любил. И прикончил свою подружку после того, как она меня кинула...
– Любил. – Я опустил глаза.
– А вот представь себе, что человек, которого ты любишь, оказывается величайшей падлой на свете.
– Могу представить!
Это вырвалось непроизвольно и, возможно, слишком резко. Татьяна испытующе посмотрела на меня.
– Как ее имя?
– Света.
– Она красивая?
Я взглянул на нее и сразу отвел глаза. Грудь сдавило. Татьяна в лунном свете жутко напомнила мне Светланку. Те же светлые волосы, похожие черты лица. Лишь глаза у этой карие, а при таком освещении прямо-таки черные, словно ночь, а не небесно-голубые, как у Светки. Красива ли она была? Конечно: чертовски, даже дьявольски!
– Да, – и добавил: – Очень.
– Она тебе изменила?
Изменила ли она? Это еще мягко сказано!..
– Да, изменила.
– А ты?
– А я...
Я вдруг почувствовал, что, если этот допрос не прекратится...
– Пил с месяц не просыхая, – соврал я. – Потом как-то по пьяни влетел в реку на мотоцикле. Чуть не утонул. Попал в больницу. А когда вышел, забил на все и... В общем, не люблю говорить об этом.
Потом мы снова долго молчали. Каждый думал о своем, но все же об одном и том же. Оба – брошенные люди.
– Ох, башка болит, отпускать начало, – простонала Татьяна. – Домой надо. Мать, наверное, с ума сходит.
– Проводить?
– Да нет, сама дойду. Кстати, зовут-то тебя как?
– Денис.
Как же давно меня так не называли.
– Я – Таня. Ну, счастливо, Денис. Приходи на дискотеку. Я там часто бываю. Может, увидимся.
Я тоже сказал: «Счастливо», и мы расстались. Я даже не надеялся, что мы еще когда-нибудь встретимся, и все же приятно было пообщаться. Со мной редко разговаривали так – по-человечески.
Когда Татьяна ушла, я, шатаясь вдоль берега, думал о недавнем разговоре. Вот так всегда: для людей ты «человек», пока они не узнают, кем являешься на самом деле. А что, в принципе, меняется? Я ведь остаюсь таким же, каким был: та же внешность, те же мысли, понятия. Да только, если б она узнала, кто я, – уверен, шарахнулась бы от меня, как от демона, и побежала звать народ. Но почему?.. Ведь, если бы я хотел ее убить, сделал б это сразу же, без лишних разговоров!..
С такими мыслями я бродил там почти до рассвета. Поговорил немного «о жизни» с рыбаками. Загрузил какого-то старика суицидальными рассуждениями, начав с политики и закончив погребальными обрядами. Но, когда тот спросил: «А ты чьих такой будешь?» – я, как обычно, соврал: «Да так, к приятелю приехал в гости». И на этом разговор был окончен. Раз интересуются тобой – значит, пора делать ноги. Я распрощался со стариком и побрел на поиски нового места для своего «дневного ночлега». Я дал себе слово, что в тот подвал больше не вернусь. И ближе к рассвету нашел пристанище в какой-то подвальной каморке клуба.
От жары кружилась голова. Мне всегда жарко на свету, но эту лампу я погасить не мог. Выключатель находился где-то снаружи, а разбить ее было слишком опасно: пришли бы менять лампочку и обнаружили меня. Пребывание в той каморке в подвале клуба, где я провел день, с большой натяжкой можно было назвать отдыхом. И все же это гораздо лучше, чем гнить среди сырости и вони. Я кутался в какие-то тряпки, стараясь укрыться от этой ужасной лампы дневного света, а самое главное – от чужих глаз. Горячий пот струился по телу, заливал глаза. Несколько раз я слышал, как в подвал входили люди: искали что-то, перебирали вещи. Я сидел тише воды, и мне везло. И даже, несмотря на все это, мне удалось немного поспать. Наконец-то пришел вечер.
Снова лил дождь. Сквозь подвальное окошко я видел, как мчатся по улице ручьи, обстреливаемые сплошным потоком капель, унося с собой массу мусора. Было еще довольно светло, и все же я решил сбежать от кошмарной лампы клубного подвала. Взобравшись на какой-то ящик, я протиснулся в маленькое окошко – и тут же угодил под холодный душ. Проклятый дождь налил приличных размеров лужу прямо под окном, и, выбравшись, я стал похож черт знает на кого. Да ладно, дождь смоет. За грозным покрывалом туч все еще чувствовалось солнце, но холодная вода смягчала его убийственный жар. И я пошел куда-то – туда, где может быть больше тени, меньше воды и есть еда.
Да, тогда мне, помню, невыносимо захотелось просто поесть. Еще бы: три дня голодовки дали о себе знать. А добыть еду, тем более в это время суток, довольно непросто. Не идти же в таком виде воровать в магазин? А забирать деньги разбоем довольно рискованно: поселок небольшой – найдут быстро. Оставался один вариант. Тоже немалый риск, но и шансы на успех имелись. И вот, проходя по какому-то переулку, я заглянул за забор.
Малинник, огород, дальше сад, какой-то сарай (скорее всего, хлев)... А вон то, видимо, летняя кухня! Осмотревшись по сторонам, я быстро перемахнул через забор и укрылся в малиннике. Где-то совсем рядом хлопнула не то дверца машины, не то дверь дома. Я поглубже залез в колючий кустарник, ругая себя, что не потерпел до темноты. Конечно, дождь был мне на руку: загнал всех людей по домам. Но, с другой стороны, на сырой земле огорода оставались глубокие следы. Да и из окна меня могли заметить. Не хватало только в ментовку загреметь! И все же я быстро побежал к саду, стараясь не задевать грядки. У забора снова присел, выглянул – и мгновение спустя был уже в саду, среди зарослей смородины и крыжовника. Пробрался к летней кухне, заглянул в окно – никаких признаков съестного. Зато, похоже, есть погреб. Я осмотрел раму: она оказалась забитой изнутри. Тогда я решил проверить замок. Дверь находилась со стороны жилого дома, но от крыльца была укрыта большим кустом сирени. Хорошо, хоть собаки нет, думал я, пробираясь к двери. И вид замка меня обрадовал: таких мне приходилось вскрывать немало. Не прошло и трех минут, как я оказался внутри.
Насчет погреба я не ошибся. Откинув дорожку и крышку, я спустился в пахнущую землей прохладу. Кроме прошлогодней картошки тут оказались банки с домашними овощными консервами, а в фанерном ящичке лежало три приличных куска сала. Подхватив пустой мешок, я тут же засунул в него кабачковую икру, помидоры, пару банок с каким-то салатом, кусок сала, набросал картошки. И собирался уже выбираться, но вдруг услышал шаги. Я еле успел задвинуть крышку погреба над головой, как в домик кто-то вошел.
– Да... твою мать! – раздался грубый мужской голос наверху, а я приготовился треснуть этому мужику в лицо попавшим под руку коротким куском доски, если крышка погреба приоткроется. Наверное, в тот момент я мог бы даже убить.
– Антоха, бестолочь! – прорычал мужик. – Ни хрена ему доверить нельзя!
Он, видимо, поправил дорожку, что-то взял и ушел. Я бросил кусок доски и со вздохом облегчения опустился на ящики. То, что какой-то Антоха получит несправедливую оплеуху, меня волновало мало. Я решил никуда не высовываться до наступления полных сумерек и принялся завтракать (хотя для нормальных людей сейчас это был бы ужин). Больше меня никто не беспокоил. Наевшись до отвала, я закопал пустые банки в картошке. По моим подсчетам, время уже было подходящее для того, чтобы выбираться наружу. Проверив, что все выглядит почти как раньше (тут уж спасибо моему «кошачьему» зрению), я выбрался из погреба, поправил дорожку и... обнаружил запертую снаружи дверь! Вот этого я как раз не предусмотрел. Я огляделся в растерянности. Что ж, без палева не вышло... Стараясь действовать как можно аккуратнее, я выставил оконную раму. Затем с грехом пополам приладил ее снаружи, хотя было ясно, что хозяева обнаружат вторжение. Но это завтра...
Я побежал вдоль грядок по своим чернеющим в грязи следам, унося с собой трофейный провиант. Когда закончится дождь, можно будет развести костер где-нибудь у речки и испечь картошку.
А вот теперь самое время сходить на дискотеку!
В зале царил хаос. Я сидел в стороне на лавке и молча смотрел, как дергаются под музыку толпы пьяных и не очень индивидов. И искал. Жертву?.. Тогда я убеждал себя, что это было действительно так. Но сейчас, вспоминая тот вечер, понимаю, что искал именно Татьяну. А когда мой взгляд вдруг выхватил ее из общей массы – что-то отозвалось в груди, пропело. Я знал, что девушка не вспомнит меня: тогда она слишком сильно напилась, да и темно было. И я просто наблюдал, как Таня пляшет и веселится в своей компании, не замечая меня.
