— Ну всё, Настя-а, — хмыкнула Римма, заметив моё оцепенение. — Твои кавалеры скоро в очередь выстраиваться начнут. Ты только смотри, чтобы они друг другу глотки не перегрызли прямо под твоими окнами.
Глава 16.
Стоило мне выпорхнуть (ну, если можно назвать «порханием» неуклюжее перемещение моей объёмистой тушки) из машины Риммы, как я тут же уткнулась взглядом в него. Влад. Явился — не запылился. Стоял у подъезда, прислонившись к своей Хонде, и вид у него был такой, будто он сейчас начнёт извергать огонь, не хуже того дракона из сказок. Лиса-Римма лишь многозначительно хмыкнула, обдав меня волной зеленоглазого лукавства, и поспешила ретироваться, оставив меня на растерзание этому разгневанному жеребчику.
— Опять сбегаешь, Настя? — голос его пророкотал над моим ухом, едва я успела сделать пару шагов к дверям.
Внутри всё предательски ёкнуло, а пульс, и без того не знающий покоя, пустился вскачь, выбивая чечётку в висках. Признаюсь, мне стоило огромных усилий не попятиться назад под этим его свинцовым взглядом.
— И тебе доброго дня, Владик, — ядовито процедила я, вскинув подбородок и стараясь игнорировать дрожь в коленях. — Я — взрослая женщина, а не твоя карманная кукла, чтобы ждать, пока ты соизволишь за мной приехать. Захотела — и выписалась. Не нужны мне твои конвои.
— Неужели моих слов было недостаточно? — Влад шагнул вплотную, обдавая меня жаром своего тела и запахом морозного воздуха. — Я же сказал: я сам тебя заберу. Вечером. А ты… ты снова включила свою «директорскую» гордость и дала по газам?
Он бесцеремонно перехватил мою сумку и, крепко сжав мой локоть своими горячими пальцами, потащил меня к подъезду. Силе его сопротивляться было бесполезно — восемнадцатилетний организм против моих ста пятидесяти семи сантиметров и «желеобразных телес» совершенно точно выигрывал.
Мы зашли в подъезд, и знакомый гул лифта встретил нас, как старый сообщник. Стоило дверям сомкнуться, как в памяти тут же всплыл тот самый вечер… Наш первый поцелуй. Тот дикий танец безудержной страсти в замкнутом пространстве, когда я, в умат пьяная и отчаявшаяся, позволила себе пасть в этот грех. Сердце забилось птицей в силках, а во рту пересохло от нахлынувшего вожделения, которое я так старательно манкировала всё это время.
Влад, видимо, нутром почувствовал моё состояние. Он прижал меня к холодной стенке лифта, нависая всей своей мощью, и я снова почувствовала себя маленькой, безвольной куклой в руках искусного мастера.
— Знаешь… — он склонился к самому моему уху, обжигая нежную кожу дыханием. — Я ведь никогда не забуду наш первый поцелуй здесь. И как ты сладко стонала, впуская меня в свой рот.
Меня прошиб озноб, сменившийся волной обжигающего жара. Ноздри мои затрепетали, а внизу живота стянулся тугой узел, заставляя едва ли не вслух возопить от желания. Господи, ну какая же я дура! Директор фирмы, мать почти совершеннолетнего птенца, а плавлюсь от шёпота восемнадцатилетнего мальчишки, как шоколад на солнцепеке.
— Перестань… — прохрипела я, хотя тело моё непостижимым образом желало совершенно обратного. — Ты слишком зарвался, Влад. Не надо мне этих твоих мемуаров.
— Не лги себе, Настя, — его губы коснулись мочки моего уха, и я едва не стекла по стеночке на пол. — Ты хочешь этого. Больше всего на свете.
Лифт дзинькнул, возвещая о прибытии на этаж, и я, собрав остатки своей поруганной воли, рванула к дверям, боясь обернуться.
Дверь квартиры захлопнулась, глухо отрезав нас от внешнего мира, но легче от этого не стало. Напротив, в прихожей сразу стало катастрофически тесно, будто стены решили придвинуться поближе, чтобы поглазеть на мой очередной позор. Влад не спешил уходить. Он стоял, заполняя собой всё пространство, и в полумраке его глаза казались совсем чёрными, поглощающими остатки моего самообладания.
— Настя, мы не договорили, — голос его стал ещё ниже, вибрирующим таким тембром, от которого у меня ноги превратились в ватные макаронины.
— Слушай, жеребчик, — я попыталась бодрым шагом прошествовать на кухню, скидывая на ходу туфли и чувствуя, как пятки блаженно соприкасаются с полом. Храбрилась я изо всех сил, хотя внутри всё дрожало, как холодец. — У меня по плану горячий чай и долгий сон в горизонтальном положении. Без посторонних индивидуумов. Так что давай, манатки в руки и на выход. Ванятка скоро притопает, а мне совершенно не надобно, чтобы он застал тут тебя в состоянии праведного гнева.
Признаюсь, я несла эту чушь, лишь бы не замолчать, боясь услышать собственное бешеное сердцебиение. На кухонном столе сиротливо белела записка. «Ма, я в магаз и к Владу зайду, он трубку не берёт. Буду поздно».
Я чуть не подавилась собственным вздохом облегчения. Времени у меня было — вагон. Но Владу об этом знать вовсе не обязательно. Не успела я обернуться к чайнику, как его горячая ладонь перехватила моё запястье. Рывок — и я уже прижата бёдрами к столешнице, а он нависает сверху, блокируя все пути к отступлению.
— Почему ты всегда бежишь, Настя? — он смотрел в упор, и я видела, как трепещут его ноздри. — В больнице сбежала, сейчас в чайнике прячешься. Тебе так страшно признать, что ты скучала?
— Скучала? Я? — ядовито усмехнулась я, хотя сердце уже запульсировало огненным цветком, отдавая жаром в кончики пальцев. — Мальчик, я за эту неделю чуть копыта не отбросила от твоих «забот». У меня фирма, отчёты, аритмия…
— Врёшь, — просто сказал он.
Его рука легла мне на талию, властно сминая тонкую ткань блузки. Он наклонился, мазнув носом по моей шее, медленно вдыхая запах моего парфюма. Я зажмурилась, чувствуя, как по хребту разбегается россыпь колючих мурашек. Какая же я бесхребетная клуша! Директор, ворочающий миллионами, а стоит этому сосунку прикоснуться — и я уже готова уже растечься лужицей по кафелю.
Влад не стал больше слушать мой лепет. Он перехватил мои губы своими — требовательно, жадно, не оставляя ни малейшего шанса на маневр. Поцелуй был глубоким, собственническим, выметающим из головы последние крупицы здравого смысла. Я почувствовала, как слабеют колени, и если бы не его крепкие руки, точно бы стекла на пол. Его язык властно хозяйничал в моём рту, а я, окончательно потеряв ориентиры, прильнула к нему всем телом, отвечая на этот бешеный напор.
Ладонь Влада скользнула выше, забираясь под блузку, и его обжигающие пальцы коснулись обнажённой кожи на спине. Меня прошиб ток. Я судорожно выдохнула ему в губы, вцепляясь пальцами в его кудрявые волосы, притягивая ещё ближе, желая этой близости до колик, до дрожи в желудке. Моё тело, предательское и голодное, пело гимн его силе, забыв и про вес, и про возраст, и про приличия.
Влад переместил поцелуи на мою шею, покусывая нежную кожу, от чего я невольно застонала, откидывая голову назад. Его вторая рука уже уверенно легла на моё бедро, приподнимая край юбки, и я поняла, что точка невозврата пройдена...
Резкий, надрывный звук вырвал нас из этого дурмана. В кармане джинсов Влада зашёлся в истерике мобильник. Раз, другой, третий. Настойчивая трель в тишине кухни прозвучала как пощёчина.
Влад замер, тяжело дыша мне в губы. Его лоб уткнулся в мой, а глаза были затуманены страстью. Он не хотел отстраняться. Я чувствовала это по тому, как судорожно сжались его пальцы на моей талии. Но телефон не умолкал, оповещая о пришедшем сообщении.
— Чёрт, — прорычал он, нехотя отстраняясь на пару сантиметров. — Кого там принесло…
Он достал аппарат, и я увидела, как в мгновение ока его лицо изменилось. Желваки снова заходили под кожей, а недавний жар в глазах сменился ледяным раздражением.
— Что там? — прохрипела я, пытаясь трясущимися руками поправить сбившуюся блузку и хоть как-то вернуть себе облик достойной женщины.
Влад глухо выругался. Так, что у меня в ушах зазвенело. Он отступил всего на полшага, но я кожей почувствовала как между нами просквозил холод реальности. Ни слова не говоря, он уставился в экран. Желваки на его породистой мордочке заходили так активно, будто он там смертный приговор перечитывал.
— Чёрт, — выплюнул он наконец и сунул мобильник обратно в карман. Повернулся ко мне. Взгляд его, только что плавивший мои внутренности, стал острым, как скальпель. — Мне надо уехать. Ненадолго.
Я было открыла рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость про «мамочка на обед позвала», но жеребчик мой не дал мне и пикнуть. Он снова притерся ко мне, впечатывая мои бедра в кромку столешницы.
— Но я скоро вернусь, Настя… Настенька, как же я тебя хочу… — пророкотал он мне прямо в губы, и от этого его вибрирующего тембра у меня в затылке снова что-то сладостно заныло. — Слышишь? Даже не смей тут остывать. Продолжим ровно на том месте, где нас прервали.
Прежде чем я успела скажать что-нибудь о попранном достоинстве, он обхватил мою талию, сминая несчастную блузку, и его ладони уверенно съехали ниже, по-хозяйски стискивая ягодицы. Притянул к себе так плотно, что я кожей почувствовала его желание, явственно упершееся мне в живот.
Мамочки родные… Сердце запульсировало золотой лавой, а из груди вырвался какой-то придушенный всхлип. Он снова впечатался в мой рот коротким почти болезненным поцелуем. Словно печатью подтвердил свои права на мою многострадальную тушку и, резко развернувшись, вышел.
Хлопнула входная дверь. Тишина навалилась на кухню, как бетонная плита.
Я стояла, вцепившись в край столешницы, и чувствовала, как по ногам разливается слабость, а по телу противная, липкая дрожь. Ну вот и всё, Настенька. Образ директора Кушпиты окончательно размазан по кухонному кафелю.
«Посмотри на себя, клуша! — тут же заскрежетал внутренний голос, пробуждаясь от спячки. — Стоишь тут, как надувная кукла, губы распухли, юбка задрана, в животе всё горит от одного шёпота мальчишки. Тебе тридцать пять! У тебя Ванятка — птенец нежный — через два часа вернётся, а ты готова прямо на этих шкафчиках разложиться перед его другом».
Приступ параноидальной ненависти к себе накрыл меня с головой, вышибая остатки кислорода. Я глянула в окно, где чёрная Хонда Влада уже рвала с места. Меня чуть не вывернуло от осознания собственной не правильности. Как я могла так пасть? Где была моя гордость, когда этот мальчонка хозяйничал в моём рту?
Я подошла к зеркалу в прихожей и едва не вскрикнула от ужаса. Из зазеркалья на меня взирало нечто с всклокоченным каре и безумными голубыми глазами. Складочки на животе, которые я так старательно пыталась извести рисом и яблоками, казались сейчас просто гигантскими. Корова. Жирная, похотливая корова, которая совсем потеряла берега.
— Дура, какая же ты дура, — прошептала я, хватаясь за голову.
Эти отношения грех в чистом виде, путь в никуда. Обрыв, за которым только позор и слёзы в подушку. И ведь я знаю, чем это закончится. Он наиграется, остынет, найдёт себе какую-нибудь «соломинку» своего возраста, а я останусь тут обтекать в своих желеобразных телесах и вспоминать, как плавилась от его горячих ладоней.
Надо прекращать это. Сейчас же. Запереть двери, сменить замки, уехать к Римме, в Москву. Да куда угодно! Лишь бы не слышать этот голос, не чувствовать этот запах, не превращаться в безвольный пузырь при его появлении. Но тело… предательское, голодное тело всё ещё помнило жар его желания. Этот зуд внутри не давал дышать, нашёптывая, что я всё равно буду ждать его возвращения.
Я едва не бегом бросилась в ванную, на ходу скидывая с себя одежду, которая, казалось, всё ещё хранила жар пальцев этого несносного жеребчика. Зуб на зуб не попадал, когда я врубила ледяную воду, надеясь, что колючие струи выбьют из моей головы весь этот похотливый дурман. Стояла, обхватив плечи руками, и чуть ли не выла. Сама не знаю от чего, то ли от холода, то ли от дикого, непередаваемого стыда за свою бесхребетность.
«Ну что, обтекла? — ехидно проскрежетал внутренний голосок, пока я ожесточенно тёрла кожу мочалкой. — Директор фирмы, почтённая мать-одиночка, а стоило мальчишке прижаться, и потекла, как мороженое на пекле. Посмотри на свои телеса, Настя! Кому ты нужна со своими складочками?»
Я потянулась было к полотенцу, чтобы поскорее закончить этот сеанс самоэкзекуции, но взгляд мой замер на бритвенном станке. Рука сама, будто живя отдельной от мозга жизнью, потянулась к этому предмету. Замерла.
«Ты что творишь, дура?! — возмутилась я мысленно. — К чему ты готовишься? Решила-таки расстелиться перед ним на своём шикарном ложе?»
Хотела в сердцах швырнуть станок в угол, но тут же сама себя приструнила. Натянула маску холодного безразличия, хотя перед кем тут было рисоваться. Перед кафелем?
— Это просто гигиена, — пробормотала я, принимаясь за дело. — Исключительно для собственного удобства. В моём возрасте, знаешь ли, надо следить за порядком на своей тушке, вне зависимости от присутствия в спальне посторонних мужских особей.
Успокоила, ага. Сама себе не поверила, но бритьё закончила с какой-то фанатичной тщательностью.
Выйдя из ванной, я прошествовала на кухню. Желудок, окончательно ошалевший от моих диет и недавних гормональных бурь, требовал жрать. Признаюсь, вид полных полок в хололильнике, который мой птенец-роднулечка набил продуктами из магазина, вызвал у меня почти священный трепет. Молоко, яйца, мясо, овощи… настоящий пир во время чумы.
Я открыла ноутбук, вбила в поиске «вкусный ужин для двоих» и тут же замерла, едва не поперхнувшись воздухом.
Для двоих?
«Для кого это ты собралась готовить, Настенька? — голос внутри прямо-таки зашёлся в саркастичном хохоте. — Для Ванятки, который вернётся поздно? Или для того, кто обещал вернуться и "не дать тебе остыть"?»
Глупо. Как же это невыносимо глупо!
Я, взрослая женщина тридцати пяти лет, стою над куском свинины и выбираю маринад поинтереснее, чтобы порадовать восемнадцатилетнего мальчишку. Сама себя не узнавала. То я готова была его кочергой гнать, то теперь выискиваю рецепты, чтобы путь к его сердцу проложить через желудок, раз уж моё тело, это сплошной повод для комплексов.
Качели в моей голове раскачивались с такой силой, что дурно становилось. С одной стороны, ледяной душ и стена векового льда, с другой, зуд внутри и это проклятое «хочу», которое забивало все доводы разума.
«Не смей, — приказала я себе, яростно кромсая овощи. — Приготовишь, накормишь Ваню и ляжешь спать. Одна. В тишине».
Но руки сами собой сервировали стол на две персоны, а ноздри уже трепетали от аромата запекающегося мяса. Вся моя гордость, весь пафос директора — всё это рассыпалось прахом перед простым ожиданием звука открывающейся двери.
Щелчок замка заставил меня подпрыгнуть на месте, едва не выронив из рук салатник. Сердце ухнуло куда-то в район желудка, а затем запульсировало огненным цветком в самом горле. Признаюсь, в этот миг я была готова ко всему. К новому порыву страсти, к безумным ласкам, к потере сознания в объятиях жеребчика…
— Ма, я пришёл! Ну и запахи, ты что весь день готовила?
В прихожую ввалился мой птенчик Ванечка. Один.
Внутри всё мгновенно заледенело, обрываясь в бездонную пропасть жгучего унизительного разочарования. Я замерла, вцепившись пальцами в край фартука и сделала глубокий вдох, дабы не взвыть от обиды прямо при сыне.
