Я смотрела на экран мобильника, где всё ещё горело это короткое, как выстрел, «Жди», и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.
Найдёт ли он меня?
Вопрос из разряда риторических. С таким-то папочкой, как Эдуард Степанович, который держит за горло половину коммерческой недвижимости нашего города, Владу достаточно просто щёлкнуть пальцами. Один звонок «нужным людям» — и вуаля, местоположение непутёвой любовницы вычислено с точностью до метра. Его отец привык получать всё, что хочет, и сыночек, видать, пошёл в ту же породу. Сейчас начнёт обзванивать знакомых, поднимать на уши администрацию клиник…
Господи, какой позор. Представила, как по городу поползут слухи: «Директора текстильной фирмы Мальцев в частную клинику запер, а золотой мальчик нашего магната её там по палатам разыскивает».
«Ну уж нет, — яростно подумала я, тыча пальцем в кнопки. — Лучше я сама сдамся, чем позволю этому жеребчику устроить шоу на весь город».
Сцепив зубы от унижения, я быстро набрала адрес элитной клиники Кости и номер палаты. Ткнула «отправить» и тут же зажмурилась. Меньшее из зол, Настенька. Выбирай — либо локальный апокалипсис в палате, либо общегородской позор с привлечением тяжёлой артиллерии в лице папы-магната.
Минут пять я честно пыталась изобразить из себя приличную женщину. Дрожащими руками потянулась к сумке, выудила расчёску и зеркальце. Глянула и едва не взвыла. Мамочки родные. Из зеркала на меня взирало нечто одутловатое, с синяками под глазами и всклокоченным каре, которое после ночи под капельницами жило своей отдельной, весьма хаотичной жизнью. Попыталась подкрасить губы, но рука так дрогнула, что помада мазнула по подбородку.
— Тьфу ты, — я в сердцах швырнула зеркальце на кровать. — Кого ты обманываешь, Кушпита? Ретушируй — не ретушируй, а восемьдесят килограммов живого веса и рожу, как у побитой молью мочалки, никуда не денешь.
Пусть смотрит. Пусть увидит меня во всей красе — бледную, беспомощную, в этой дурацкой казённой рубашке. Может, хоть тогда в его молоденьких мозгах что-то щёлкнет, и он поймёт, что «зрелая женщина», это не картинка их его фантазий, а вполне себе реальная тётка с кучей проблем и плохим цветом лица. Пусть валит к своей мачехе-модели и её подружкам из салонов красоты. Им по статусу положено в девять утра при полном параде быть, а я… я просто пузырь, из которого выпустили воздух.
Дверь распахнулась в тот самый момент, когда медсестра-нимфа — та самая, с ногами от коренных зубов — склонилась над моей рукой, чтобы снять капельницу.
Влад ввалился в палату, словно ураган. Даже не вошёл, а именно ввалился, едва не снеся дверную ручку. Я замерла, вцепившись пальцами в простыню.
Господи, какой он был бледный. На лице — ни кровинки, одни глаза горят тёмным, почти безумным огнём. Кудри растрёпаны, куртка нараспашку, дыхание сбитое, тяжёлое. Он замер у порога, переводя взгляд с меня на медсестру, потом на иглу в моей вене. Его желваки заходили под кожей так, что, казалось, сейчас зубы заскрипят.
— Настя… — голос у него был надтреснутый, сиплый, словно он всю дорогу до клиники бежал кросс.
Медсестра-модель, привыкшая, видимо, к более галантным посетителям, испуганно отпрянула, прижимая к груди лоток с ватками. Она переводила взгляд с высоченного, взвинченого до предела парня на меня, и в её глазах я прочитала немой вопрос: «Это что за явление Христа народу?»
— Всё в порядке, — прохрипела я, стараясь не смотреть на Влада. — Девушка, закончите, пожалуйста.
Но Влад уже сделал шаг к кровати. Огромный, подавляющий, от него буквально веяло холодом декабрьского утра и какой-то дикой, необузданной тревогой. Он не обращал внимания на медсестру, он видел только меня. И от этого его взгляда мне вдруг захотелось одновременно и спрятаться под одеяло, и разрыдаться, уткнувшись в его широкую грудь.
Влад не шёл — он надвигался, как грозовая туча. Нимфа-медсестра, почуяв неладное, скоренько выдернула иглу, залепила прокол пластырем и, бормоча что-то нечленоразделное про стерильность, испарилась из палаты. Дверь за ней хлопнула, и в воздухе повисло такое напряжение, что, казалось, ткни пальцем — искры посыплются.
Мальчишка замер у кровати, тяжело дыша. Бледный, как больничная простыня, одни огромные карие глаза пылали на лице, словно угли. Я же, вместо того чтобы изобразить немощный цветок, не нашла ничего лучше, как пустить в ход свой извечный яд.
— Что, жеребчик, не запылился? — прохрипела я, пытаясь поглубже зарыться в подушку. — Любуйся давай на плоды своего упорства. Старость — не радость, Влад. Тётка твоя сломалась, несите новую.
Он проигнорировал мой сарказм, будто я не язвила, а сказки ему читала. Резко опустился на край кровати, и его большие, горячие ладони обхватили моё лицо. Кожа к коже. Меня аж подбросило, а по телу пронеслась такая волна, что аритмия радостно пустилась в пляс, выбивая чечётку где-то в районе горла.
— Настя, — выдохнул он, вглядываясь мне в глаза с такой неистовой силой, что я едва не захлебнулась этим его вниманием. — Ты хоть понимаешь, как я перетрусил? Ванька сказал «в больнице», и у меня всё внутри просто рухнуло.
Его пальцы чуть подрагивали на моих щеках. Такой большой, такой внушительный, а в глазах чистый, незамутнённый ужас. На мгновение мне захотелось перестать быть «железной леди» и просто ткнуться носом в его широкую ладонь, признаваясь, что мне тоже страшно. Но тут Влад отстранился, подхватил стоявший в углу стул и с грохотом подтянул его к самой кровати. Уселся, сложив руки на коленях, — эдакий верный пёс на страже.
И в этот самый момент дверь открылась вновь. Явился — не запылился. Хозяин этого стерильного рая.
Константин замер на пороге, переводя взгляд с моей помятой тушки на рослого парня у кровати. Его брови поползли вверх, а в зелёных глазах вспыхнул такой интерес, что мне захотелось немедленно прикрыться простынёй с головой. Он подошёл ближе, бесцеремонно рассматривая Влада.
— Сын? — коротко бросил Костя, и в его голосе я услышала странную смесь надежды и профессионального любопытства.
Он впился взглядом в лицо Влада, пытаясь, видимо, найти там свои черты. Ага, удачи тебе, доктор Мальцев! Ищи у кареглазого брюнета с каштановыми кудрями свои рыжеватые гены. Влад на нас двоих был похож примерно так же, как я — на балерину Большого театра. Но я лишь неопределённо хмыкнула, не подтверждая и не опровергая — пусть поварится в собственном соку, заслужил за девятнадцать лет-то.
Влад на вопрос вообще не среагировал. Его «папочка» из Москвы не волновал, его волновала моя бренная оболочка.
— Что с ней, доктор? — Влад вскочил, нависая над Костей. — Почему она в таком состоянии? Ванька говорил про обследование, но я вижу, что ей хреново!
Костя, решив, видимо, что перед ним наследник престола, тут же включил режим «правда-матка».— Ну, раз вы здесь, молодой человек… — начал он, раскрывая папку.
— Доктор Мальцев! — я попыталась сесть, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. — Не стоит утруждаться подробностями. Посетителям это ни к чему.
— Не надо возмущаться, Настя, — отрезал Костя, даже не взглянув в мою сторону. — Родственники должны знать правду. Так вот, юноша. У вашей матери — гастрит в обострении, анемия и аритмия на фоне хронического недоедания и нервного истощения. Она решила, что в тридцать пять лет можно питаться одним святым духом, и вот результат.
Я застонала и закрыла лицо руками. Господи, какой позор. Сейчас он расскажет всё: и про мои лишние килограммы, и про диету, и про то, какая я непутёвая «старушка». Хотелось провалиться сквозь этот элитный пол прямо в подвал, к крысам.
— Что значит — недоедание? — голос Влада стал опасно тихим, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Костя даже не шелохнулся. Он продолжал стоять, излучая непоколебимую уверенность хозяина положения, и с каким-то странным прищуром разглядывал Влада.
— Ваша мать, юноша, — Костя специально выделил это «ваша мать», отчего меня едва не подбросило на матрасе, — довела себя до состояния нестояния. И если ты хочешь, чтобы она и дальше радовала тебя своим присутствием, а не превратилась в гербарий, то советую прислушаться к моим словам.
Влад медленно поднялся со стула. Разлёт его плеч в этот момент казался просто необъятным, а взгляд стал таким холодным, что в палате, кажется, иней на окнах проступил.
— Доктор, — процедил он сквозь зубы, — а вы ко всем своим пациентам на «ты» обращаетесь? Или это у вас сервис такой в элитных клиниках — фамильярность в подарок к анализам?
Я похолодела. Мой мальчик умел бить наотмашь, даже не повышая голоса. Влад переводил взгляд с Кости на меня и обратно, и я видела, как в его карих глазах закипает подозрение. Он ведь не дурак, он чувствовал эту наэлектризованную нить между нами, эту непонятную искру, которая никак не могла существовать между обычным врачом и случайной пациенткой.
Костя усмехнулся. Но ямочки на щеках в этот раз выглядели не как украшение, а как предупреждающий знак.
— Видишь ли, какое дело… — Мальцев сделал шаг к Владу, ничуть не смущённый его напором. — Мы с твоей матерью… скажем так, очень давно и очень близко знакомы. Старые друзья. Так что официоз нам ни к чему. Верно, Настя?
Я едва не подавилась воздухом от такой наглости. «Старые друзья»? Серьёзно?! Тот, кто бросил меня с «якорем» на шее, теперь записывается в друзья?
— Константин Дмитриевич, — я выделила имя-отчество так ядовито, что можно было травить тараканов, — не стоит ворошить нафталин. Ваша задача — мои анализы, а не экскурсы в историю.
Влад молчал. Но это молчание было страшнее любого крика. Он стоял между нами, словно скала, и я кожей чувствовала его напряжение. В какой-то миг мне показалось, что он сейчас сорвётся. Выдаст правду. Скажет этому самоуверенному павлину в белом халате: «Да какой я тебе сын? Я сплю с этой женщиной!».
Я вцепилась в простыню так, что костяшки побелели. Господи, только не сейчас. Только не при Косте. Если он узнает… если Влад это скажет, я его просто возненавижу. Разрушить всё одним словом, выставить меня перед бывшим любовником в таком свете…
Но Влад лишь плотно сжал губы. Желваки на его лице ходили ходуном, он смотрел на Костю так, будто примерялся, куда лучше ударить, но в последний момент сдержался. Видимо, моё паническое выражение лица его всё же притормозило.
— Понятно, — коротко бросил Влад. — Раз уж вы такие «старые друзья», то позаботьтесь, чтобы она ела. А я прослежу за остальным.
Костя кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с недоумением. Он всё ещё видел в Владе «свою кровь», но повадки этого «сына» явно не вписывались в его картину мира.
— На сегодня обход закончен, — бросил Мальцев, направляясь к выходу. — Отдыхай, Настя. И… юноша, не задерживайтесь долго, пациенту нужен покой.
Дверь закрылась. Мы остались одни. Влад медленно повернулся ко мне, и я поняла — сейчас начнётся второй раунд. И он будет похлеще первого.
Глава 15
Дверь за «старым другом» захлопнулась, но воздух в палате по-прежнему можно было резать ножом — густой, тяжёлый, пропитанный мужским тестостероном и запахом больничного спирта. Влад стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь, а я старательно изучала узор на пододеяльнике, чувствуя себя школьницей, которую застукали с сигаретой за гаражами.
— Недоедание, значит? — голос Влада прозвучал так низко, что у меня в животе всё сжалось в тугой узел. — Настя, ты что творишь? Ты вообще в своём уме?
Я вскинула голову, чувствуя, как внутри закипает привычное желание защититься ядом.
— Ой, только не надо этих трагических ноток, — фыркнула я, пытаясь поудобнее устроить свою многострадальную тушку на подушках. — Подумаешь, решила устроить организму небольшую разгрузку. В моём возрасте, знаешь ли, полезно иногда закрыть рот на замок. А то скоро в двери боком входить начну. Тебе-то что? Молодой, звонкий, метаболизм как у бешеного кролика. А у меня каждый эклер сразу на бёдрах прописку оформляет.
Влад сделал шаг к кровати. Его глаза потемнели до цвета крепкого кофе, и в них не было ни капли сочувствия — один сплошной, неразбавленный гнев.
— Разгрузку? До обморока? До аритмии? Ты себя в зеркало видела? Ты же бледная, как смерть! Ради чего, Настя? Ради того, чтобы втиснуться в какое-то платье? Или чтобы я… — он запнулся, и на его щеках проступил резкий румянец. — Думаешь, мне нужны твои кости, обтянутые кожей?
— Мне нужно! — рявкнула я, забыв о капельнице. — Мне нужно не чувствовать себя горой холодца рядом с тобой! Тебе восемнадцать, Влад! Ты через пять минут забудешь, как меня зовут, и переключишься на какую-нибудь «соломинку» вроде этой медсестрички. А я… я просто не хочу быть посмешищем.
Влад замолчал. Он смотрел на меня так, будто я только что выдала главную тайну государственной важности, а потом медленно, очень медленно опустился на край моей кровати. Матрас прогнулся под его весом. Я дёрнулась было отодвинуться, но сил в теле было примерно как в варёной макаронине.
Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, провёл тыльной стороной ладони по моей щеке. Кожа у него была горячая, сухая, и от этого простого жеста по моему позвоночнику табуном пронеслись колючие мурашки. Я замерла, глядя в его зрачки, в которых сейчас отражалась я — всклокоченная, нелепая и безнадёжно в него влипшая. Отодвинуться? Хотелось бы. Но тело предательски требовало продолжения.
— Глупая ты, Настя, — тихо сказал он, и его пальцы зарылись в мои светлые волосы у самого виска. — Хоть и директор. Ты думаешь, я слепой? Я тебя всякой видел. И в старых трениках твоих, и встрёпанную, и злую как чёрт после работы. Видел всю тебя, когда ты по дому в халате и полотенце скакала, опаздывая. Недосып твой видел и как ты в рот пироженки запихиваешь. И знаешь что?
Он замолчал, вглядываясь в мои зрачки с такой силой, что мне дышать стало нечем.
— Мне плевать на твои килограммы. Вообще. Я тебя люблю, слышишь? Любую. Хоть с боками, хоть без. Ты мне нужна вся. А ты… ты себя едва не угробила ради какой-то картинки в своей голове.
Я фыркнула, пытаясь сбросить это наваждение. Но признание в любви я не слышала в своей жизни ни разу, и это меня заставило задрожать.
— Красиво поёшь, Владик. Только вот молодость, она такая… быстро проходит. И любовь твоя к «старушкам» — тоже.
Но щёки предательски запылали алым. Сердце колотилось о рёбра, словно хотело выскочить и сдаться этому наглому мальчишке прямо в руки.
Стыдно? О да. Приятно? До колик.
Но тут Влад резко переменился. Рука на моей щеке напряглась. Взгляд стал колючим, подозрительным.
— А теперь про этого… кудрявого, — процедил он, и я почувствовала, как по спине пробежал ледяной ветерок. — Кто этот Мальцев? Чт за «старые друзья»? Почему он на тебя смотрит так, будто ты его личная собственность, которую он на время в ломбард сдал?
Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло. Ревность. Чистая, неразбавленная, юношеская ревность. Прёт из него, как тесто из кадушки.
— Это просто врач, Влад. Случайное совпадение. Знакомы сто лет назад были, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Обычный индивидуум из прошлого. Лечит — и ладно.
