Перед глазами встала картинка: мой мальчик, мой нежный роднулечка, грузит тяжёлые ящики в железнодорожный вагон, в то время, как его друзья в университете грызут гранит науки.
Сердце сжалось так, что аритмия выдала чечётку. Умру — и некому будет проконтролировать его обеды, некому будет гордиться его успехами в универе. А всё из-за чего? Из-за того, что в тридцать пять лет я решила превратиться в куклу ради восемнадцатилетнего жеребчика?
Дура. Какая же я дура.
Но тут же, следом за страхом, накатила привычная волна самобичевания. Посмотрела на свои руки с катетером. Корова. Как была коровой, так и осталась, только теперь ещё и дохлая. Никакие диеты не сотрут эти лишние килограммы, не выправят рост в сто пятьдесят семь сантиметров. Я навсегда заперта в этом теле, как в тюрьме.
Дверь приоткрылась, и в палату вплыла «тень» в белом халате. Та самая медсестра-модель. Ноги от коренных зубов, талия, которую можно обхватить пальцами, и лицо, не знающее, что такое недосып и гора отчётов. Она поставила передо мной поднос с едой, одарив меня взглядом, полным профессионального сочувствия.
Ну конечно. Константин всегда знал толк в эстетике. Видимо, специально подбирал персонал под свой вкус. Всем мужчинам подавай таких — звонких, тонких, прозрачных. Я смотрела на её удаляющуюся спину и понимала: мне такой не стать никогда. Даже если я вообще перестану есть и буду питаться одним святым духом, я всё равно останусь «пузырём» рядом с такой «соломинкой». Природа — сука, против неё не попрёшь. Видимо, именно такие во вкусе у Константина. И у Влада. И у всех мужчин мира.
Я покосилась на еду. Паровая котлета и горка серого риса. Запах был стерильным, вызывая лишь глухое отвращение.
Я взяла вилку, чувствуя, как дрожат пальцы. Ткнула в рис. Аппетит? Нет, не слышали. Мой желудок, привыкший к яблокам и рису из пакетиков, при одном виде очередной порции риса решил, что нам это не по вкусу.
— Не нравится меню, Настя? — раздался от двери низкий голос.
Константин вошёл, не дожидаясь ответа. Встал у изножья кровати, нависая надо мной своей безупречностью. Широкие плечи, уверенный взгляд — хозяин положения.
— Доктор, унесите это, — холодно бросила я, старательно избегая смотреть ему в глаза. Я специально старалась избегать упоминания его имени в неформальной форме, чтобы держать расстояние. — Я не голодна. У меня нет никакого желания поглощать эту пресную гадость.
— Анастасия Илларионовна, — он произнес это так официально, что меня передернуло, — ваши анализы говорят о том, что вы не ели нормально минимум неделю. Но вы ведь будете утверждать, что это просто «стресс на работе», верно?
Я вскинула голову, чувствуя, как щёки обжигает гнев.
— Мой рацион вас не касается. У меня много дел, проект, совещания... Мне просто было некогда.
— Вот как? — он сделал шаг ближе, и я кожей почувствовала исходящую от него силу. Ту самую, которая всегда меня подавляла. — Значит, ты просто «забыла» поесть? До состояния обморока и аритмии?
Константин снова перешёл на неформальную форму обращения.
— Послушай… те... — я запнулась, продолжая активное отрицание «близкого с ним знакомства», чтобы не разрушить ту стену, которую так старательно строила. — Это моя жизнь. Я сама разберусь со своим графиком.
— В данный момент за твою жизнь отвечаю я, — отрезал он, и в его глазах полыхнула та самая искра превосходства, которую я ненавидела девятнадцать лет назад. — И я не позволю тебе довести себя до ручки. Ешь! Это не просьба, это предписание лечащего врача. Иначе я переведу тебя на зондовое питание. И поверьте, мне плевать, насколько «директорски» ты будешь при этом выглядеть.
Я до боли сжала вилку, глядя на несчастную котлету. Ненавижу. Ненавижу эту клинику, его уверенность и то, что он снова командует мной. Пришлось запихнуть в рот кусок этой безвкусной массы, чувствуя, как она комом встает в горле.
Вечер опустился на город внезапно, укутывая больничный парк в синюю дымку. В палате было тихо, только мобильник на тумбочке то и дело вибрировал, прерывая мои невесёлые думы.
«Ма, ты как? Скучно без твоих нотаций. Макароны съел. Купи затычки для ушей, если соседи храпят», — писал Ванятка.
Я улыбнулась, прижимая телефон к груди. Мой мальчик. Нежный мой. Сердце кольнуло — врёт мать, как дышит, а он верит. Пришлось набрать Римму, пока та не подняла на уши всю полицию города.
— Живая я, Римм, — прошипела я в трубку, стоило подруге взять след. — В клинике я. Обморок, аритмия... В общем, классика жанра. Присмотри за Ванькой, прошу тебя. И ни слова ему про реальное положение дел! Скажешь, что чекап затянулся.
— Ну ты и даёшь, Настька, — пробасила Римма. — Довела-таки себя. Ладно, не дрейфь, за малым присмотрю. Ты там давай, выздоравливай, а то Пузырь без Соломинки совсем сдуется.
Только я успела сбросить вызов, как дверь тихо скрипнула. Я ожидала увидеть очередную длинноногую нимфу с таблетками, но на пороге возник он.
Константин Дмитриевич изволил сменить гнев на милость, а белый халат — на тёмно-синий джемпер, который идеально подчёркивал его разворот плеч. Выглядел он чертовски хорошо для человека, отпахавшего смену. Ни тебе мешков под глазами, ни помятого вида. Мачо, одним словом.
— Всё ещё не спишь, Настасья? — он прошёл вглубь палаты, по-хозяйски присаживаясь на край моего кожаного диванчика.
— Как видите, — сухо отозвалась я, демонстративно поправляя одеяло и стараясь не смотреть на его руки. — А вы, доктор, разве не должны уже быть дома? Семейный ужин, любящая жена, вот это всё? Или лимит заботы о пациентах у вас безлимитный?
Костя хмыкнул, проигнорировав мой сарказм. Он смотрел на меня как-то странно — слишком долго, слишком внимательно.
— А ты почти не изменилась, — вдруг тихо произнёс он. — Всё тот же взгляд с вызовом, всё та же привычка кусать губы, когда злишься.
Внутри у меня всё так и взвилось. Не изменилась? Серьёзно?
«Ага, — ехидно поддакнул внутренний голос, — только стала в два раза больше в объёме и в три раза злее на весь мужской род. А так — копия той семнадцатилетней дуры».
— У вас, кажется, проблемы со зрением, Константин Дмитриевич, — ядовито процедила я. — Время никого не щадит, и я — не исключение. Так что оставьте свои сомнительные комплименты для ваших медсестёр. Им они, судя по длине их ног, нужнее.
— Огрызаешься. Значит, идёшь на поправку, — он улыбнулся, и эти его чёртовы ямочки на щеках снова заставили моё сердце пропустить удар.
— Хватит этой пустой болтовни. Что вам нужно?
Костя подался вперёд, и его лицо оказалось в полосе света от коридора. Взгляд стал серьёзным, тяжёлым.
— Как там... сын? — спросил он, и у меня внутри всё оборвалось. — Сколько ему сейчас? Восемнадцать?
Воздух в палате вдруг стал таким плотным, что дышать стало физически больно. Девятнадцать лет назад этот человек выбрал диплом и свободу. Выбрал карьеру великого медика, решив, что «баба и писающаяся малявка» — это не тот багаж, с которым стоит идти в светлое будущее. Он знал. Прекрасно знал, что я осталась одна. И вот теперь он спрашивает «как там дела»?
— Какое вам дело? — я вскинулась, забыв про слабость и капельницу. — Девятнадцать лет вас это не колыхало. Диплом не жал? Свобода не натирала? Вы же тогда решили, что независимость важнее. Вот и радуйтесь ей! Сын у меня замечательный, и, представьте себе, вырос без ваших консультаций.
— Настя, я просто хотел узнать...
— Узнали? Молодцы! — я указала дрожащим пальцем на дверь. — А теперь — вон. Уходите, Константин Дмитриевич. Видеть вас не могу. Тошно.
Он поднялся — медленно, как-то по-стариковски, хотя до старости ему было ещё далеко. Желваки на его лице ходили ходуном, а в глазах застыло что-то такое, чего я раньше у него не видела. Жалость? Раскаяние? Плевать.
— Спокойной ночи, Анастасия Илларионовна, — глухо произнёс он и вышел, прикрыв дверь почти бесшумно.
А я осталась одна, уткнувшись лицом в подушку, и разрыдалась. Да, я — директор фирмы, мне тридцать пять, я сильная. Но сейчас я чувствовала себя всё той же брошенной девчонкой, которую снова растоптали, просто задав один-единственный вопрос.
Ночь в больнице — то еще удовольствие. Тишина такая, что слышно, как в соседнем блоке микробы строятся на перекличку. Я лежала, уставившись в стерильную темноту, и понимала, что сон окончательно помахал мне ручкой, решив, что моему мозгу куда полезнее заняться самоистязанием.
Странное дело: еще вчера я едва не выпрыгивала из собственных необъятных штанов от мыслей о Владе, а днем готова была убить Михаила за его магнетизм. Но сейчас все эти мужчинки — и старые, и малые — испарились, растаяли, как надежда на бесплатную медицину. Перед глазами маячил только один «герой».
Константин.
В памяти вдруг, словно старая кинопленка, затрещали кадры девятнадцатилетней давности. Вот она я — шестнадцатилетняя дурочка, у которой вместо мозгов был розовый сироп. Как же я за ним бегала! Просто эталонная собачка, готовая по первому свисту вилять хвостиком и заглядывать в рот великому студенту-медику. Втюхалась по самые уши, считала его центром вселенной, а он… он просто играл. Красиво, уверенно, со знанием дела препарируя мою наивность.
Вспомнилось, как я, дрожащими руками сжимая злосчастную бумажку с результатом, пыталась ему дозвониться. А абонент был — не абонент. День, два, неделю. Исчез, словно в другое измерение провалился. Настоящий фокусник, чтоб его.
А потом он явился. Не запылился, весь такой чистенький, правильный, с запахом дорогих сигарет и абсолютного равнодушия.
— Настя, ты же понимаешь, что сейчас это… не ко времени? — его голос тогда был таким же ровным, как и сегодня в палате. — У меня последний курс, диплом, ординатура. Я не могу ломать свою жизнь из-за случайной оплошности. Есть клиники, есть специалисты. Я всё оплачу.
«Случайная оплошность». Видимо, именно так в медицинских справочниках тогда называли моего нежного Ванятку. Я тогда, помнится, даже слова вымолвить не могла, только ртом воздух хватала, как рыба на берегу.— Я не буду этого делать, Костя, — выдавила я, чувствуя, как мир вокруг рассыпается на мелкие осколки.
И вот тогда он показал свое истинное лицо. Никаких криков, никаких драм. Просто холодный, расчетливый взгляд.
— Тогда не обессудь. Я не готов брать на себя такую ответственность. У меня великое будущее, и в нем нет места для пеленок и детского плача. Баба с малявкой на шее — это якорь, Настя. А я хочу лететь.
И улетел. Да так высоко, что только через девятнадцать лет приземлился в мою палату в виде «Константина Дмитриевича». Я горько усмехнулась в подушку.
Каков гусь! Пришел теперь, вопросы задает про сына. Совесть, видать, проснулась, отряхнулась от пыли и решила подать голос. Или просто профессиональный интерес? «Посмотрите, коллега, какая живучая оказалась та малявка-якорь».
Внутри всё кипело от ярости, перемешанной с застарелой обидой. Хотелось вскочить, содрать этот чертов катетер и уйти в ночь, лишь бы не дышать с ним одним больничным воздухом. Но тело, эта предательская тушка, упорно отказывалось подчиняться, напоминая о голодных обмороках и аритмии.
«Ничего, Настенька, — прошипела я сама себе, — отлежимся, очухаемся и покажем этому светилу медицины, где раки зимуют. Не на ту напал. Я уже давно не та девчонка с хвостиком, я — Кушпита Анастасия Илларионовна. И якорь мой давно превратился в стальной стержень, на котором вся моя жизнь держится».
Утро в элитной клинике началось не с ароматного кофе, а с лязга медицинских инструментов и беспардонного вторжения очередной «тройки девяносто-шестидесяти-девяносто». Опять анализы. Опять в мою и без того истерзанную тушку тыпчут иголками, словно я какая-то кукла вуду.
Лежала, тупо пялясь в потолок, пока по венам лениво ползла очередная порция «живительной» бурды. Рука онемела, в голове гудело, а аритмия нет-нет да и подбрасывала коленца. Директор фирмы, мать его. Сижу в казённом исподнем, привязанная к капельнице, как собачонка к забору. Позор. Какой же позор.
Вибровызов на тумбочке заставил вздрогнуть. Ванятка.
«Ма, ты как? Анализы сдали? Римма сказала, что ты трубку не берёшь, когда на процедурах. Ты ешь там, ладно? Не заставляй меня переживать».
Я шмыгнула носом, быстро набирая ответ здоровой рукой: «Всё отлично, птенчик. Кормят на убой, врачи душки. Учись давай, не отвлекайся».
Врёт мать и не краснеет. Душки, ага. Особенно главный «душка» с зелёными глазами и кудрями, которые так и хочется выдрать вместе с его самоуверенностью.
Только отложила телефон, как он снова зашёлся в истерике. Время — десять утра. Сообщение от Влада.
«Настя! Какого чёрта?! Ванька сказал, ты в больнице. Что случилось? Где ты? Пиши адрес сейчас же, я выезжаю».
Я аж поперхнулась воздухом. Вот же мелкий предатель! Сдал мать с потрохами. Паника ледяной волной окатила мою объёмистую тушку.
«Влад, успокойся. Обычный чекап. Адрес не дам, ко мне нельзя, пускают только по спецпропускам. Сиди в школе и не рыпайся».
«Мне плевать на пропуски! Настя, я места себе не нахожу. Скажи, что ты жива, иначе я весь город на уши подниму!» — телефон буквально дымился от его напора.
Я чувствовала, как щёки начинают пылать а алым цветом. Вот же жеребчик неугомонный. Напуган он. Взволнован.
Сердце предательски ёкнуло, и вовсе не от аритмии. Приятно, чёрт возьми, быть нужной кому-то, кроме собственного сына и налоговой инспекции. Но допустить его сюда? Чтобы он столкнулся с Костей? Да я лучше сама в окно выпрыгну со своими ста пятьюдесятью семью сантиметрами, чем позволю этому случиться.
— Анастасия Илларионовна, у нас пульс подскочил. С чего бы это? — раздался от двери вкрадчивый голос.
Константин. Явился — не запылился. Сегодня он был в своём безупречном белом халате, и этот вид «хозяина жизни» бесил меня до зуда под кожей. Он подошёл вплотную, глядя на монитор, а потом перевёл свой тяжёлый, всезнающий взгляд на меня.
— Лицо горит, глаза блестят… Кто-то так активно желает вам доброго утра, что вы едва в обморок снова не хлопаетесь? — он едва заметно усмехнулся, и эти его ямочки на щеках полоснули по нервам. — Покажи телефон.
— Простите? — я вскинула голову, обжигая его ледяным взглядом. — Вы, кажется, забываетесь. Вы — мой лечащий врач, а не следователь и уж тем более не муж, чтобы я перед вами отчитывалась.
— Настя, я вижу, что ты на взводе. Тебе нельзя волноваться, — он протянул руку, явно намереваясь пощупать мой пульс на шее, но я резко отшатнулась, едва не выдрав катетер.
— Это не ваше дело, доктор Мальцев! — отчеканила я, вкладывая в фамилию всю ту горечь, что копилась девятнадцать лет. — Занимайтесь свиоми анализами и своими модельными медсёстрами. А мою личную жизнь оставьте за порогом этой палаты. Уходите. Мне нужно… отдохнуть.
Костя замер. Желваки на его лице заходили ходуном, а зелёные глаза потемнели, становясь похожими на грозовое небо. Он долго молчал, словно взвешивая — раздавить меня своим авторитетом прямо сейчас или дать ещё немного времени.
— Как угодно, — сухо бросил он, разворачиваясь. — Но если ваш… «корреспондент» доведёт вас до приступа, пеняйте на себя.
Дверь закрылась с коротким, жёстким стуком. Я осталась одна, дрожа от ярости и глядя на экран, где высветилось новое сообщение от Влада: «Я всё равно тебя найду. Жди».
Сердце сжалось так, что аритмия выдала чечётку. Умру — и некому будет проконтролировать его обеды, некому будет гордиться его успехами в универе. А всё из-за чего? Из-за того, что в тридцать пять лет я решила превратиться в куклу ради восемнадцатилетнего жеребчика?
Дура. Какая же я дура.
Но тут же, следом за страхом, накатила привычная волна самобичевания. Посмотрела на свои руки с катетером. Корова. Как была коровой, так и осталась, только теперь ещё и дохлая. Никакие диеты не сотрут эти лишние килограммы, не выправят рост в сто пятьдесят семь сантиметров. Я навсегда заперта в этом теле, как в тюрьме.
Дверь приоткрылась, и в палату вплыла «тень» в белом халате. Та самая медсестра-модель. Ноги от коренных зубов, талия, которую можно обхватить пальцами, и лицо, не знающее, что такое недосып и гора отчётов. Она поставила передо мной поднос с едой, одарив меня взглядом, полным профессионального сочувствия.
Ну конечно. Константин всегда знал толк в эстетике. Видимо, специально подбирал персонал под свой вкус. Всем мужчинам подавай таких — звонких, тонких, прозрачных. Я смотрела на её удаляющуюся спину и понимала: мне такой не стать никогда. Даже если я вообще перестану есть и буду питаться одним святым духом, я всё равно останусь «пузырём» рядом с такой «соломинкой». Природа — сука, против неё не попрёшь. Видимо, именно такие во вкусе у Константина. И у Влада. И у всех мужчин мира.
Я покосилась на еду. Паровая котлета и горка серого риса. Запах был стерильным, вызывая лишь глухое отвращение.
Я взяла вилку, чувствуя, как дрожат пальцы. Ткнула в рис. Аппетит? Нет, не слышали. Мой желудок, привыкший к яблокам и рису из пакетиков, при одном виде очередной порции риса решил, что нам это не по вкусу.
— Не нравится меню, Настя? — раздался от двери низкий голос.
Константин вошёл, не дожидаясь ответа. Встал у изножья кровати, нависая надо мной своей безупречностью. Широкие плечи, уверенный взгляд — хозяин положения.
— Доктор, унесите это, — холодно бросила я, старательно избегая смотреть ему в глаза. Я специально старалась избегать упоминания его имени в неформальной форме, чтобы держать расстояние. — Я не голодна. У меня нет никакого желания поглощать эту пресную гадость.
— Анастасия Илларионовна, — он произнес это так официально, что меня передернуло, — ваши анализы говорят о том, что вы не ели нормально минимум неделю. Но вы ведь будете утверждать, что это просто «стресс на работе», верно?
Я вскинула голову, чувствуя, как щёки обжигает гнев.
— Мой рацион вас не касается. У меня много дел, проект, совещания... Мне просто было некогда.
— Вот как? — он сделал шаг ближе, и я кожей почувствовала исходящую от него силу. Ту самую, которая всегда меня подавляла. — Значит, ты просто «забыла» поесть? До состояния обморока и аритмии?
Константин снова перешёл на неформальную форму обращения.
— Послушай… те... — я запнулась, продолжая активное отрицание «близкого с ним знакомства», чтобы не разрушить ту стену, которую так старательно строила. — Это моя жизнь. Я сама разберусь со своим графиком.
— В данный момент за твою жизнь отвечаю я, — отрезал он, и в его глазах полыхнула та самая искра превосходства, которую я ненавидела девятнадцать лет назад. — И я не позволю тебе довести себя до ручки. Ешь! Это не просьба, это предписание лечащего врача. Иначе я переведу тебя на зондовое питание. И поверьте, мне плевать, насколько «директорски» ты будешь при этом выглядеть.
Я до боли сжала вилку, глядя на несчастную котлету. Ненавижу. Ненавижу эту клинику, его уверенность и то, что он снова командует мной. Пришлось запихнуть в рот кусок этой безвкусной массы, чувствуя, как она комом встает в горле.
Вечер опустился на город внезапно, укутывая больничный парк в синюю дымку. В палате было тихо, только мобильник на тумбочке то и дело вибрировал, прерывая мои невесёлые думы.
«Ма, ты как? Скучно без твоих нотаций. Макароны съел. Купи затычки для ушей, если соседи храпят», — писал Ванятка.
Я улыбнулась, прижимая телефон к груди. Мой мальчик. Нежный мой. Сердце кольнуло — врёт мать, как дышит, а он верит. Пришлось набрать Римму, пока та не подняла на уши всю полицию города.
— Живая я, Римм, — прошипела я в трубку, стоило подруге взять след. — В клинике я. Обморок, аритмия... В общем, классика жанра. Присмотри за Ванькой, прошу тебя. И ни слова ему про реальное положение дел! Скажешь, что чекап затянулся.
— Ну ты и даёшь, Настька, — пробасила Римма. — Довела-таки себя. Ладно, не дрейфь, за малым присмотрю. Ты там давай, выздоравливай, а то Пузырь без Соломинки совсем сдуется.
Только я успела сбросить вызов, как дверь тихо скрипнула. Я ожидала увидеть очередную длинноногую нимфу с таблетками, но на пороге возник он.
Константин Дмитриевич изволил сменить гнев на милость, а белый халат — на тёмно-синий джемпер, который идеально подчёркивал его разворот плеч. Выглядел он чертовски хорошо для человека, отпахавшего смену. Ни тебе мешков под глазами, ни помятого вида. Мачо, одним словом.
— Всё ещё не спишь, Настасья? — он прошёл вглубь палаты, по-хозяйски присаживаясь на край моего кожаного диванчика.
— Как видите, — сухо отозвалась я, демонстративно поправляя одеяло и стараясь не смотреть на его руки. — А вы, доктор, разве не должны уже быть дома? Семейный ужин, любящая жена, вот это всё? Или лимит заботы о пациентах у вас безлимитный?
Костя хмыкнул, проигнорировав мой сарказм. Он смотрел на меня как-то странно — слишком долго, слишком внимательно.
— А ты почти не изменилась, — вдруг тихо произнёс он. — Всё тот же взгляд с вызовом, всё та же привычка кусать губы, когда злишься.
Внутри у меня всё так и взвилось. Не изменилась? Серьёзно?
«Ага, — ехидно поддакнул внутренний голос, — только стала в два раза больше в объёме и в три раза злее на весь мужской род. А так — копия той семнадцатилетней дуры».
— У вас, кажется, проблемы со зрением, Константин Дмитриевич, — ядовито процедила я. — Время никого не щадит, и я — не исключение. Так что оставьте свои сомнительные комплименты для ваших медсестёр. Им они, судя по длине их ног, нужнее.
— Огрызаешься. Значит, идёшь на поправку, — он улыбнулся, и эти его чёртовы ямочки на щеках снова заставили моё сердце пропустить удар.
— Хватит этой пустой болтовни. Что вам нужно?
Костя подался вперёд, и его лицо оказалось в полосе света от коридора. Взгляд стал серьёзным, тяжёлым.
— Как там... сын? — спросил он, и у меня внутри всё оборвалось. — Сколько ему сейчас? Восемнадцать?
Воздух в палате вдруг стал таким плотным, что дышать стало физически больно. Девятнадцать лет назад этот человек выбрал диплом и свободу. Выбрал карьеру великого медика, решив, что «баба и писающаяся малявка» — это не тот багаж, с которым стоит идти в светлое будущее. Он знал. Прекрасно знал, что я осталась одна. И вот теперь он спрашивает «как там дела»?
— Какое вам дело? — я вскинулась, забыв про слабость и капельницу. — Девятнадцать лет вас это не колыхало. Диплом не жал? Свобода не натирала? Вы же тогда решили, что независимость важнее. Вот и радуйтесь ей! Сын у меня замечательный, и, представьте себе, вырос без ваших консультаций.
— Настя, я просто хотел узнать...
— Узнали? Молодцы! — я указала дрожащим пальцем на дверь. — А теперь — вон. Уходите, Константин Дмитриевич. Видеть вас не могу. Тошно.
Он поднялся — медленно, как-то по-стариковски, хотя до старости ему было ещё далеко. Желваки на его лице ходили ходуном, а в глазах застыло что-то такое, чего я раньше у него не видела. Жалость? Раскаяние? Плевать.
— Спокойной ночи, Анастасия Илларионовна, — глухо произнёс он и вышел, прикрыв дверь почти бесшумно.
А я осталась одна, уткнувшись лицом в подушку, и разрыдалась. Да, я — директор фирмы, мне тридцать пять, я сильная. Но сейчас я чувствовала себя всё той же брошенной девчонкой, которую снова растоптали, просто задав один-единственный вопрос.
Ночь в больнице — то еще удовольствие. Тишина такая, что слышно, как в соседнем блоке микробы строятся на перекличку. Я лежала, уставившись в стерильную темноту, и понимала, что сон окончательно помахал мне ручкой, решив, что моему мозгу куда полезнее заняться самоистязанием.
Странное дело: еще вчера я едва не выпрыгивала из собственных необъятных штанов от мыслей о Владе, а днем готова была убить Михаила за его магнетизм. Но сейчас все эти мужчинки — и старые, и малые — испарились, растаяли, как надежда на бесплатную медицину. Перед глазами маячил только один «герой».
Константин.
В памяти вдруг, словно старая кинопленка, затрещали кадры девятнадцатилетней давности. Вот она я — шестнадцатилетняя дурочка, у которой вместо мозгов был розовый сироп. Как же я за ним бегала! Просто эталонная собачка, готовая по первому свисту вилять хвостиком и заглядывать в рот великому студенту-медику. Втюхалась по самые уши, считала его центром вселенной, а он… он просто играл. Красиво, уверенно, со знанием дела препарируя мою наивность.
Вспомнилось, как я, дрожащими руками сжимая злосчастную бумажку с результатом, пыталась ему дозвониться. А абонент был — не абонент. День, два, неделю. Исчез, словно в другое измерение провалился. Настоящий фокусник, чтоб его.
А потом он явился. Не запылился, весь такой чистенький, правильный, с запахом дорогих сигарет и абсолютного равнодушия.
— Настя, ты же понимаешь, что сейчас это… не ко времени? — его голос тогда был таким же ровным, как и сегодня в палате. — У меня последний курс, диплом, ординатура. Я не могу ломать свою жизнь из-за случайной оплошности. Есть клиники, есть специалисты. Я всё оплачу.
«Случайная оплошность». Видимо, именно так в медицинских справочниках тогда называли моего нежного Ванятку. Я тогда, помнится, даже слова вымолвить не могла, только ртом воздух хватала, как рыба на берегу.— Я не буду этого делать, Костя, — выдавила я, чувствуя, как мир вокруг рассыпается на мелкие осколки.
И вот тогда он показал свое истинное лицо. Никаких криков, никаких драм. Просто холодный, расчетливый взгляд.
— Тогда не обессудь. Я не готов брать на себя такую ответственность. У меня великое будущее, и в нем нет места для пеленок и детского плача. Баба с малявкой на шее — это якорь, Настя. А я хочу лететь.
И улетел. Да так высоко, что только через девятнадцать лет приземлился в мою палату в виде «Константина Дмитриевича». Я горько усмехнулась в подушку.
Каков гусь! Пришел теперь, вопросы задает про сына. Совесть, видать, проснулась, отряхнулась от пыли и решила подать голос. Или просто профессиональный интерес? «Посмотрите, коллега, какая живучая оказалась та малявка-якорь».
Внутри всё кипело от ярости, перемешанной с застарелой обидой. Хотелось вскочить, содрать этот чертов катетер и уйти в ночь, лишь бы не дышать с ним одним больничным воздухом. Но тело, эта предательская тушка, упорно отказывалось подчиняться, напоминая о голодных обмороках и аритмии.
«Ничего, Настенька, — прошипела я сама себе, — отлежимся, очухаемся и покажем этому светилу медицины, где раки зимуют. Не на ту напал. Я уже давно не та девчонка с хвостиком, я — Кушпита Анастасия Илларионовна. И якорь мой давно превратился в стальной стержень, на котором вся моя жизнь держится».
Утро в элитной клинике началось не с ароматного кофе, а с лязга медицинских инструментов и беспардонного вторжения очередной «тройки девяносто-шестидесяти-девяносто». Опять анализы. Опять в мою и без того истерзанную тушку тыпчут иголками, словно я какая-то кукла вуду.
Лежала, тупо пялясь в потолок, пока по венам лениво ползла очередная порция «живительной» бурды. Рука онемела, в голове гудело, а аритмия нет-нет да и подбрасывала коленца. Директор фирмы, мать его. Сижу в казённом исподнем, привязанная к капельнице, как собачонка к забору. Позор. Какой же позор.
Вибровызов на тумбочке заставил вздрогнуть. Ванятка.
«Ма, ты как? Анализы сдали? Римма сказала, что ты трубку не берёшь, когда на процедурах. Ты ешь там, ладно? Не заставляй меня переживать».
Я шмыгнула носом, быстро набирая ответ здоровой рукой: «Всё отлично, птенчик. Кормят на убой, врачи душки. Учись давай, не отвлекайся».
Врёт мать и не краснеет. Душки, ага. Особенно главный «душка» с зелёными глазами и кудрями, которые так и хочется выдрать вместе с его самоуверенностью.
Только отложила телефон, как он снова зашёлся в истерике. Время — десять утра. Сообщение от Влада.
«Настя! Какого чёрта?! Ванька сказал, ты в больнице. Что случилось? Где ты? Пиши адрес сейчас же, я выезжаю».
Я аж поперхнулась воздухом. Вот же мелкий предатель! Сдал мать с потрохами. Паника ледяной волной окатила мою объёмистую тушку.
«Влад, успокойся. Обычный чекап. Адрес не дам, ко мне нельзя, пускают только по спецпропускам. Сиди в школе и не рыпайся».
«Мне плевать на пропуски! Настя, я места себе не нахожу. Скажи, что ты жива, иначе я весь город на уши подниму!» — телефон буквально дымился от его напора.
Я чувствовала, как щёки начинают пылать а алым цветом. Вот же жеребчик неугомонный. Напуган он. Взволнован.
Сердце предательски ёкнуло, и вовсе не от аритмии. Приятно, чёрт возьми, быть нужной кому-то, кроме собственного сына и налоговой инспекции. Но допустить его сюда? Чтобы он столкнулся с Костей? Да я лучше сама в окно выпрыгну со своими ста пятьюдесятью семью сантиметрами, чем позволю этому случиться.
— Анастасия Илларионовна, у нас пульс подскочил. С чего бы это? — раздался от двери вкрадчивый голос.
Константин. Явился — не запылился. Сегодня он был в своём безупречном белом халате, и этот вид «хозяина жизни» бесил меня до зуда под кожей. Он подошёл вплотную, глядя на монитор, а потом перевёл свой тяжёлый, всезнающий взгляд на меня.
— Лицо горит, глаза блестят… Кто-то так активно желает вам доброго утра, что вы едва в обморок снова не хлопаетесь? — он едва заметно усмехнулся, и эти его ямочки на щеках полоснули по нервам. — Покажи телефон.
— Простите? — я вскинула голову, обжигая его ледяным взглядом. — Вы, кажется, забываетесь. Вы — мой лечащий врач, а не следователь и уж тем более не муж, чтобы я перед вами отчитывалась.
— Настя, я вижу, что ты на взводе. Тебе нельзя волноваться, — он протянул руку, явно намереваясь пощупать мой пульс на шее, но я резко отшатнулась, едва не выдрав катетер.
— Это не ваше дело, доктор Мальцев! — отчеканила я, вкладывая в фамилию всю ту горечь, что копилась девятнадцать лет. — Занимайтесь свиоми анализами и своими модельными медсёстрами. А мою личную жизнь оставьте за порогом этой палаты. Уходите. Мне нужно… отдохнуть.
Костя замер. Желваки на его лице заходили ходуном, а зелёные глаза потемнели, становясь похожими на грозовое небо. Он долго молчал, словно взвешивая — раздавить меня своим авторитетом прямо сейчас или дать ещё немного времени.
— Как угодно, — сухо бросил он, разворачиваясь. — Но если ваш… «корреспондент» доведёт вас до приступа, пеняйте на себя.
Дверь закрылась с коротким, жёстким стуком. Я осталась одна, дрожа от ярости и глядя на экран, где высветилось новое сообщение от Влада: «Я всё равно тебя найду. Жди».
