Море было серым, спокойным, будто замерло в ожидании. Чайки не кричали. Даже ветер стих. Только паруса лениво хлопали над головой, да где-то внизу переругивались матросы.
Всех пассажиров вывели наверх.
Женщины толпились у борта — грязные, измученные, в одинаковых серых платьях, давно не знавших стирки. От них воняло потом, мочой и тем самым, чем воняет от долго не мытых тел в закрытом помещении. Кислятиной. Этот запах поднимался из трюма вместе с ними, окутывая палубу липким облаком. Многие плакали, но тихо, без звука. Их плечи вздрагивали, и слёзы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на грязной коже. Другие смотрели в пустоту стеклянными глазами на безжизненных от усталости лицах. Они видели смерть и раньше. Может быть, не раз. Может быть, уже привыкли.
Матросы стояли поодаль, сняв шапки. Кто-то держал в руках концы канатов, кто-то просто замер, опустив головы. Капитан Хокинс в чистом камзоле и с Библией в руках встал у самого борта. Лицо его было серьёзным, но спокойным. Он видел это много раз. Для него смерть на корабле была не трагедией, а частью работы.
Тело девушки лежало на доске, прикрытое рваной простынёй. Кто-то положил ей на грудь полевой цветок. Правда, он был засохший, с облетевшими лепестками. Откуда он взялся на корабле, я не знала. Может быть, кто-то из женщин хранил его как память о доме. А может, сама покойница везла его в узелке как последнюю надежду на новую жизнь.
Я смотрела на цветок и думала: у неё больше не будет новой жизни. Никакой. Ни здесь, ни там. Только вода вокруг, холодная и равнодушная.
Дюбарри вышел вперёд.
Он появился из-за мачты, будто вырос из тени. Чёрная сутана сидела на нём идеально — ни складки, ни пятнышка. Волосы зачёсаны назад, лицо спокойное, почти каменное. Серебряный крест блеснул на солнце, поймав луч и бросив его мне в глаза.
Я зажмурилась на секунду. Когда открыла их, Дюбарри уже стоял у тела, сложив руки на груди.
Он поднял глаза к небу. Все замолчали. Даже женщины перестали всхлипывать.
— Господи, прими душу рабы Твоей, — произнёс он на латыни. Голос — низкий, ровный, без дрожи. Он не срывался на крик, не завывал, как те священники, что отпевали мою мать. Он говорил спокойно, будто читал лекцию в университете. — Прости ей грехи вольные и невольные. Даруй покой в обителях Твоих.
Я смотрела на него и не узнавала того холодного человека за ужином. Сейчас он был священником. Настоящим. Верящим в то, что говорит. Или очень хорошо притворяющимся.
Но его глаза... Они оставались холодными. Даже когда он закрыл их для молитвы, мне казалось, что сквозь веки всё равно пробивается этот ледяной свет.
Матросы подняли доску. Тело тихо скользнуло в воду. Только всплеск, короткий, как вздох. И круги пошли по серой глади. Они расходились и расходились, пока не растаяли.
Женщины завыли.
Не все, но многие. Кто-то упал на колени, ударившись лбом о палубу. Кто-то крестился мелко, часто, бормоча что-то себе под нос. Одна из них — та самая, с длинными пальцами, воровка, о которой рассказывала Анна — вдруг громко, истерично засмеялась и тут же была ударена по щеке соседкой.
— Заткнись, дура! — прошипела та. — Не место здесь смеху.
Воровка замолчала. Но глаза у неё остались безумными.
Я стояла, вцепившись в поручни, и думала.
Ей повезло меньше, чем мне. Она спала в трюме, в гамаке, который раскачивался вместе с кораблём, мешая уснуть. Или на соломе, где копошились насекомые. Она пила мутную воду из общей бочки. Там иногда плавали какие-то червячки, но пили всё равно, потому что умирать от жажды страшнее. Она ела чёрствые сухари, которые крошились в руках, превращаясь в труху. Она кашляла, а матросы отталкивали её ногами, чтобы не мешалась под ногами.
А я плыла в отдельной каюте. Маленькой, душной, неудобной. Но моей.
Я спала на койке с жёстким матрасом, но чистым. Я пила воду из кувшина, который Анна наполняла каждое утро. Я ела те же сухари, но запивала их не из общей бочки, а из своей кружки.
Мне повезло. И от этого становилось стыдно.
Почему я, а не она? Чем я лучше? Тем, что умею говорить по-французски? Тем, что мой отец был бароном, а дядя — жадным толстосумом? Тем, что какой-то капитан Девоншир заплатил за мою каюту?
Ничем.
Просто удача. Слепая, глупая удача.
Дюбарри закончил молитву. Осенил себя широким крестом — с размахом, как делают католики. Капитан кивнул, и матросы начали расходиться. Женщины потянулись молча вниз, с опущенными головами. Их серые платья мелькали среди бочек и канатов, как тени.
Анна взяла меня под руку.
— Пойдёмте, мисс, — сказала она тихо. — Нечего здесь больше делать. Ветер свежеет, простудитесь.
Я кивнула, но не двинулась с места.
Ветер переменился. С моря потянуло солёной свежестью. И вдруг, сквозь этот солёный запах, я почувствовала другое. Тонкое. Цветочное. И когда-то знакомое.
Духи.
Я подняла голову и повернулась туда, откуда тянуло ароматом.
Дюбарри стоял у борта, спиной ко мне, и смотрел на воду. Ветер трепал полу его сутаны, прижимал ткань к ногам, обрисовывая фигуру. Волосы чуть растрепались и тёмная прядь упала на лоб. Он не поправил её.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.
Он был красив. Я заметила это ещё за ужином, но сейчас, при дневном свете, его красота казалась почти пугающей. Правильные черты лица — ни одного лишнего изгиба. Высокий лоб. Тонкий нос. Чётко очерченные губы, но не жёсткие. И глаза. Эти серые глаза, которые видели больше, чем следовало.
Он был красив той красотой, которая не бросается в глаза сразу. Она открывается постепенно и её уже невозможно забыть.
В нём чувствовалась порода. Аристократ до мозга костей. Даже чёрная сутана не могла скрыть его осанку. Эту привычку держать спину прямой. И его скупые, точные жесты, как у человека, привыкшего командовать.
Я поймала себя на мысли, что рассматриваю его слишком долго. Что мне следовало бы уйти ещё минуту назад. Но ноги не слушались.
И в это мгновение моей слабости он обернулся.
Наши глаза встретились.
Он пристально смотрел на меня, словно изучал. И в какой-то момент в его глазах мелькнула насмешка. Будто знал, о чём я только что подумала. Будто прочитал мои мысли о нём. О его не слишком подходящей красоте для священнослужителя и о том, почему я всё ещё стою здесь.
Он не улыбнулся. Только чуть приподнял бровь. И, о боже, в этом движении было столько превосходства, что мне захотелось провалиться сквозь палубу.
Я покраснела.
Кровь прилила к щекам так быстро, что я почувствовала жар. И, не дожидаясь, пока он скажет хоть слово, развернулась и почти побежала к каюте.
— Мисс! — крикнула Анна вдогонку. — Вы чего?
Я не ответила.
Влетев в каюту, я захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось так, что я слышала удары в висках. В груди всё сжималось то ли от быстрого бега, то ли от чего-то другого, чему я боялась дать имя.
Я закрыла глаза.
Передо мной стояли его серые глаза. Холодные. Опасные. И такие завораживающие.
— Господи, — прошептала я в темноту. — Что со мной происходит?
Я не знала. Но знала одно: этот человек будет мне сниться. И не только по ночам.
Он уже снился мне. Вчера. Позавчера. Каждую ночь после ужина.
И каждый раз я просыпалась с чувством, что падаю в пропасть.
А он стоял на краю и смотрел.
Всех пассажиров вывели наверх.
Женщины толпились у борта — грязные, измученные, в одинаковых серых платьях, давно не знавших стирки. От них воняло потом, мочой и тем самым, чем воняет от долго не мытых тел в закрытом помещении. Кислятиной. Этот запах поднимался из трюма вместе с ними, окутывая палубу липким облаком. Многие плакали, но тихо, без звука. Их плечи вздрагивали, и слёзы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на грязной коже. Другие смотрели в пустоту стеклянными глазами на безжизненных от усталости лицах. Они видели смерть и раньше. Может быть, не раз. Может быть, уже привыкли.
Матросы стояли поодаль, сняв шапки. Кто-то держал в руках концы канатов, кто-то просто замер, опустив головы. Капитан Хокинс в чистом камзоле и с Библией в руках встал у самого борта. Лицо его было серьёзным, но спокойным. Он видел это много раз. Для него смерть на корабле была не трагедией, а частью работы.
Тело девушки лежало на доске, прикрытое рваной простынёй. Кто-то положил ей на грудь полевой цветок. Правда, он был засохший, с облетевшими лепестками. Откуда он взялся на корабле, я не знала. Может быть, кто-то из женщин хранил его как память о доме. А может, сама покойница везла его в узелке как последнюю надежду на новую жизнь.
Я смотрела на цветок и думала: у неё больше не будет новой жизни. Никакой. Ни здесь, ни там. Только вода вокруг, холодная и равнодушная.
Дюбарри вышел вперёд.
Он появился из-за мачты, будто вырос из тени. Чёрная сутана сидела на нём идеально — ни складки, ни пятнышка. Волосы зачёсаны назад, лицо спокойное, почти каменное. Серебряный крест блеснул на солнце, поймав луч и бросив его мне в глаза.
Я зажмурилась на секунду. Когда открыла их, Дюбарри уже стоял у тела, сложив руки на груди.
Он поднял глаза к небу. Все замолчали. Даже женщины перестали всхлипывать.
— Господи, прими душу рабы Твоей, — произнёс он на латыни. Голос — низкий, ровный, без дрожи. Он не срывался на крик, не завывал, как те священники, что отпевали мою мать. Он говорил спокойно, будто читал лекцию в университете. — Прости ей грехи вольные и невольные. Даруй покой в обителях Твоих.
Я смотрела на него и не узнавала того холодного человека за ужином. Сейчас он был священником. Настоящим. Верящим в то, что говорит. Или очень хорошо притворяющимся.
Но его глаза... Они оставались холодными. Даже когда он закрыл их для молитвы, мне казалось, что сквозь веки всё равно пробивается этот ледяной свет.
Матросы подняли доску. Тело тихо скользнуло в воду. Только всплеск, короткий, как вздох. И круги пошли по серой глади. Они расходились и расходились, пока не растаяли.
Женщины завыли.
Не все, но многие. Кто-то упал на колени, ударившись лбом о палубу. Кто-то крестился мелко, часто, бормоча что-то себе под нос. Одна из них — та самая, с длинными пальцами, воровка, о которой рассказывала Анна — вдруг громко, истерично засмеялась и тут же была ударена по щеке соседкой.
— Заткнись, дура! — прошипела та. — Не место здесь смеху.
Воровка замолчала. Но глаза у неё остались безумными.
Я стояла, вцепившись в поручни, и думала.
Ей повезло меньше, чем мне. Она спала в трюме, в гамаке, который раскачивался вместе с кораблём, мешая уснуть. Или на соломе, где копошились насекомые. Она пила мутную воду из общей бочки. Там иногда плавали какие-то червячки, но пили всё равно, потому что умирать от жажды страшнее. Она ела чёрствые сухари, которые крошились в руках, превращаясь в труху. Она кашляла, а матросы отталкивали её ногами, чтобы не мешалась под ногами.
А я плыла в отдельной каюте. Маленькой, душной, неудобной. Но моей.
Я спала на койке с жёстким матрасом, но чистым. Я пила воду из кувшина, который Анна наполняла каждое утро. Я ела те же сухари, но запивала их не из общей бочки, а из своей кружки.
Мне повезло. И от этого становилось стыдно.
Почему я, а не она? Чем я лучше? Тем, что умею говорить по-французски? Тем, что мой отец был бароном, а дядя — жадным толстосумом? Тем, что какой-то капитан Девоншир заплатил за мою каюту?
Ничем.
Просто удача. Слепая, глупая удача.
Дюбарри закончил молитву. Осенил себя широким крестом — с размахом, как делают католики. Капитан кивнул, и матросы начали расходиться. Женщины потянулись молча вниз, с опущенными головами. Их серые платья мелькали среди бочек и канатов, как тени.
Анна взяла меня под руку.
— Пойдёмте, мисс, — сказала она тихо. — Нечего здесь больше делать. Ветер свежеет, простудитесь.
Я кивнула, но не двинулась с места.
Ветер переменился. С моря потянуло солёной свежестью. И вдруг, сквозь этот солёный запах, я почувствовала другое. Тонкое. Цветочное. И когда-то знакомое.
Духи.
Я подняла голову и повернулась туда, откуда тянуло ароматом.
Дюбарри стоял у борта, спиной ко мне, и смотрел на воду. Ветер трепал полу его сутаны, прижимал ткань к ногам, обрисовывая фигуру. Волосы чуть растрепались и тёмная прядь упала на лоб. Он не поправил её.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.
Он был красив. Я заметила это ещё за ужином, но сейчас, при дневном свете, его красота казалась почти пугающей. Правильные черты лица — ни одного лишнего изгиба. Высокий лоб. Тонкий нос. Чётко очерченные губы, но не жёсткие. И глаза. Эти серые глаза, которые видели больше, чем следовало.
Он был красив той красотой, которая не бросается в глаза сразу. Она открывается постепенно и её уже невозможно забыть.
В нём чувствовалась порода. Аристократ до мозга костей. Даже чёрная сутана не могла скрыть его осанку. Эту привычку держать спину прямой. И его скупые, точные жесты, как у человека, привыкшего командовать.
Я поймала себя на мысли, что рассматриваю его слишком долго. Что мне следовало бы уйти ещё минуту назад. Но ноги не слушались.
И в это мгновение моей слабости он обернулся.
Наши глаза встретились.
Он пристально смотрел на меня, словно изучал. И в какой-то момент в его глазах мелькнула насмешка. Будто знал, о чём я только что подумала. Будто прочитал мои мысли о нём. О его не слишком подходящей красоте для священнослужителя и о том, почему я всё ещё стою здесь.
Он не улыбнулся. Только чуть приподнял бровь. И, о боже, в этом движении было столько превосходства, что мне захотелось провалиться сквозь палубу.
Я покраснела.
Кровь прилила к щекам так быстро, что я почувствовала жар. И, не дожидаясь, пока он скажет хоть слово, развернулась и почти побежала к каюте.
— Мисс! — крикнула Анна вдогонку. — Вы чего?
Я не ответила.
Влетев в каюту, я захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось так, что я слышала удары в висках. В груди всё сжималось то ли от быстрого бега, то ли от чего-то другого, чему я боялась дать имя.
Я закрыла глаза.
Передо мной стояли его серые глаза. Холодные. Опасные. И такие завораживающие.
— Господи, — прошептала я в темноту. — Что со мной происходит?
Я не знала. Но знала одно: этот человек будет мне сниться. И не только по ночам.
Он уже снился мне. Вчера. Позавчера. Каждую ночь после ужина.
И каждый раз я просыпалась с чувством, что падаю в пропасть.
А он стоял на краю и смотрел.
