Щёлкнула щеколда, заставив меня вздрогнуть. Я стояла посреди спальни, дрожа всем телом и смотря на Уильяма. В лунном свете его лицо казалось чужим. Это всё из-за теней, что падали на скулы и прятали его глаза. А может, из-за того, что он не смотрел мне в глаза, а самозабвенно стягивал лямку сорочки с моего плеча. Потом вторую. Ткань скользнула вниз, обнажая грудь. Я вздрогнула, попытавшись прикрыться руками, но его пальцы, коснувшись моей ключицы, спустились и, ухватившись за запястья, развели руки в стороны.
— Не стоит, Элис, — чужим голосом прохрипел он, рассматривая мою грудь.
От стыда я закрыла глаза. В моём воображении всё было иначе. Я представляла, как меня целуют — долго, сладко, до головокружения. Как шепчут на ухо слова, от которых тает сердце. Как нежно касаются. Ласкают… Но муж грубо впился в мою шею. Коротко. Скупо. Его губы были сухими и жёсткими. Потом он завалил меня на кровать и вдавил в перину всей тяжестью своего тела. Уильям мял мою грудь, сжимал, будто проверял упругость. Это было одновременно и больно, и неприятно. А ещё противно! Его руки спустились ниже. Задрали сорочку, оголяя бёдра. Я сжалась, не понимая, что он делает и зачем так быстро. Инстинктивно я поползла к изголовью кровати, но муж вернул меня обратно под себя и, тяжело и прерывисто дыша, резко дёрнулся вперёд бёдрами.
Острая боль будто разорвала меня изнутри. Я вскрикнула, вцепилась в простыни. Слёзы хлынули потоками из глаз. Только это были слёзы не от той сильнейшей боли, терзающей моё тело. Это были слёзы горького разочарования. Всё было не так. Совсем не так. Где обещания любви? Где нежные слова? Где то, о чём шептались героини в маминых книгах?
Он, не останавливаясь, продолжал двигаться внутри меня. Его шумное, горячее дыхание противно щекотало мне шею. Я лежала, глядя в потолок. Лежала, заливаясь слезами и молясь, чтобы это скорее прекратилось. Я ненавидела себя. Ненавидела его. Ненавидела этот момент, который должен был стать особенным, но стал грязным, быстрым и до тошноты отвратительным.
И тут Уильям замер. Всхлипнул. Кончил, гадко содрогаясь во мне. А потом отстранился и посмотрел на простыни. На кровь. На мои слёзы.
— Ты была девственницей, — сказал он удивлённо.
Я села, натягивая сорочку на грудь. Слёзы текли, и я не могла их остановить. Мне было больно, стыдно и обидно.
— А ты сомневался? — спросила я дрожащим от обиды голосом.
— Я… — он запнулся. — Ходят слухи. Я не знал…
— Какие слухи? — вспылила я, чувствуя, как обида уступает место злости. — Ты слушаешь сплетни, Уильям? Ты веришь тому, что болтают за моей спиной?
Он не спешил с ответом. Зато я уже всё решила для себя. Если в моём муже не было уверенности, то во мне злость лилась через край.
— Пошёл вон, — сказала я, ткнув ладонями ему в грудь. Он не сопротивлялся. — Пошёл вон!
Капитан Девоншир поднялся и, натянув штаны, ушёл, оставив меня в полном одиночестве.
Обхватив колени руками, я сидела на кровати и смотрела в одну точку. Слёзы высохли, оставив на щеках лишь солёные разводы. А внутри меня было так пусто, что хотелось выть.
«Вот и всё, — подумала я. — Вот и сказка».
Я ждала этого момента. Готовилась. Мечтала. А что в итоге получила? Мерзость, боль и слова, которые убили меня: «Ты была девственницей». Мой муж сомневался во мне. Он верил сплетням, думая, что я такая же, как те женщины, которых привозили на кораблях. Такая же продажная, грязная и потрёпанная жизнью шлюха.
Как же я ненавидела его за это. Но ещё больше я ненавидела себя. Бежать от брака с престарелым лордом, чтобы выйти замуж за незнакомца в Новом Свете. Бежать за мечтой о любви, чтобы разочароваться в этой же самой любви.
Какой же наивной девочкой я была. Я жила не в реальности, а на страницах фривольных романов матери. Но теперь я понимала, что лорд Честер сделал бы со мной то же самое. Задрал бы сорочку, грубо вошёл и, подергавшись несколько минут, обмяк, тяжело дыша. Разница была только в том, что это произошло бы в роскошном лондонском особняке, где десятки слуг дежурят у дверей и готовы бежать по первому зову. А потом я ревела бы среди изысканных нарядов и драгоценностей. Среди вечеров в театре и утренних прогулок в парке. А здесь я сидела на чужой кровати, в чужом доме, в чужом городе и плакала над своей разбитой мечтой. И жалела, что сбежала. Впервые за все эти месяцы я пожалела, что променяла золотую клетку на железную. Пожалела, что поверила книгам!
Я не спала всю ночь, жалея себя и проклиная всех мужчин на свете. Но ещё больше я проклинала Дюбарри. Проклинала за то, что мечтала о нём, вспоминая его пронзительный взгляд на корабле, ощущая касание пальцев на клавишах, слыша шёпот «ma chere» в темноте. Я так ясно представляла нашу с ним любовь, что моё сердце замирало каждый раз, когда глупые фантазии жаждали стать явью. Но в ту ночь терзающие меня желания вдруг резко обрывались на одном тяжёлом для меня моменте. Теперь за страстным поцелуем его руки задирали сорочку, потом грубость, боль и пустота.
Все они одинаковы! Все! Теперь я это знала.
— Я больше никому не верю, — прошептала я в пустоту. — Никому.
И слёзы снова потекли по щекам.
От автора. Не все женщины бывают счастливы в таком браке, как у нашей Элис. И по сути она променяла одну клетку на другую. Может, Уильям моложе и красивее её старого жениха, но, исходя из традиций и воспитания в том обществе, в котором родилась Элис, секс с жёнами был лишь средством размножения. Большинство женщин воспринимали его как обязанность и не слишком приятную. Так что разочарование Элис было вполне ожидаемо. Но это делает её сильнее и мудрее.
Глава 18. Остывшее сердце
Я пришла в церковь на рассвете, не потому что хотела молиться. Просто знала, что в это время здесь никого не будет. Только я, Дюбарри и моё разочарование.
Утренний свет пробивался сквозь узкие окна, ложась на деревянный пол бледными полосами. В доме Божьем привычно пахло ладаном, воском и тишиной. Такой звенящей тишиной, что она давила на уши. Я остановилась у входа и, прижавшись спиной к холодной стене, закрыла опухшие от слёз глаза. Всё моё тело болело, но эта боль была ничем по сравнению с болью ноющего сердца. Оно оплакивало мою девичью наивность, всего за одну ночь разбившуюся о жестокую реальность жизни.
Слёзы, которые я так тщательно стирала ладонями со щёк, снова душили меня. Мысли путались в голове, возвращая меня в ночь моего разочарования. Прижавшись сильнее к стене, я готова была разрыдаться. Нужно было остаться в пустоте холодной спальни. В одиночестве... Но я пришла в церковь. Пришла так рано. Пришла, сжимая в кармане копии писем. Зачем пришла? Искала встречи с тем, кого боялась, ненавидела и когда-то хотела. И что я искала в стенах его церкви? Бога? Милосердия? Понимания? Нет. Я просто устала быть одной. Устала от одиночества. В Нортморе он был единственным, кто знал мои тайны. Единственным, кого знала я.
Он стоял у алтаря спиной ко мне, не спеша поправляя свечи в подсвечниках. Его длинные тонкие пальцы касались воска. Ещё неделю назад я мечтала об этих руках. Представляла, как они обнимают меня. Как прижимают к себе. Я мечтала о нём. Но после того, что со мной сделал Уильям, в моих фантазиях больше не было Дюбарри. Теперь я просто смотрела на него. Просто смотрела. И шла к нему, сжимая в кармане копии писем.
Его преподобие, услышав мои почти бесшумные шаги, медленно обернулся.
— Ты рано, — сказал он, дёрнув уголки губ, изображая улыбку.
— Я пришла исповедаться, ваше преподобие, — прошептала я, не опуская заплаканных глаз.
Он посмотрел на меня, и его взгляд задержался на моём лице дольше, чем обычно. Я заметила, как напряглись его скулы, когда он увидел следы слёз. Я выдержала этот взгляд. Мне уже нечего было бояться. Всё, что могло сломать меня, уже сломалось. Осталась только пустота, и эта пустота стала моей защитой.
— Хорошо, — сказал он. — Идём.
Мы зашли в исповедальню. Как всегда, между нами была решётка. Я смотрела на деревянные прутья и думала: это похоже на клетку. Маленькую, тёмную, душную клетку, и мы оба в ней сидим.
— Что случилось?
Впервые в его голосе была тревога, но я молчала. Не могла вот так сразу всё ему рассказать. Дрожащими пальцами протянула копии писем через прутья нашей клетки.
— Вот, — еле слышно прошептала я. — Всё, что было в сундуке.
Он взял их, но не развернул. Глаза Дюбарри были прикованы ко мне.
— Элизабет, что случилось? — повторил он свой вопрос.
Элизабет... Имя, которое я уже начала забывать. И только иногда с его губ оно слетало, чтобы напомнить мне, кем я когда-то была. Не знаю, зачем он это делал. Но после имени ко мне возвращался рассудок. Я снова хотела жить... бороться... и верить. Верить, что этот мир не так плох, каким кажется.
Я хотела сказать «ничего», но, открыв рот, из него вырвалось совсем другое.
— Всё случилось, — выдохнула я, всхлипнув. — Всё, что ты велел.
Он изумлённо поднял бровь.
— И что я велел? — будто для уточнения спокойно спросил Дюбарри, а сам до хруста пальцев сжимал письма. Я видела это сквозь пелену слёз.
— Я делала всё, что ты говорил. Всё... Подлила сонное зелье мужу. Сделала слепок ключа. Пришла ночью в его кабинет и скопировала письма. А потом... — я запнулась. Воспоминания той ночи нахлынули с такой силой, что я почувствовала, как к горлу подступает ком. — Потом пришёл он. Раньше времени. Застал меня в кабинете.
— И? — теперь и голос Дюбарри дрожал.
Дрожал. Но не из-за переживаний за меня, а из-за опасения быть разоблачённым в шпионаже. Я это понимала. Чувствовала даже через эту чёртову решётку, что разделяла нас.
— Мне пришлось сказать, что ждала его. Что пришла к нему сама.
Что было дальше, можно было не рассказывать. Дюбарри и так всё понял. Я видела это по его глазам. Они вспыхнули каким-то адским огнём и снова остыли. Но только теперь они стали ещё холоднее. Или мне только показалось? Не знаю. Я была так подавлена. Так разбита. И мне было не до стихий, бушующих в глазах Дюбарри.
— Ты переспала с ним, — процедил он сквозь зубы, откидываясь спиной к стене.
Я кивнула.
— Это было... — я замолчала. Не могла подобрать слова. Их не было. Ни одного. Только пустота.
— Что? — будто выплывая из собственных мыслей, спросил он.
Я быстро смахнула ладонями слёзы и попыталась поймать его отрешённо-холодный взгляд.
— Так всегда бывает? — спросила я. — Всё так... грубо? Быстро? Без слов? Без... — я запнулась, и слёзы снова подступили к горлу. Я сдержала их. С трудом, но сдержала. Щёки и так горели от засохшей соли. И глаза отказывались смотреть. — Он просто вошёл в меня. Как будто... ему было всё равно, что я чувствую. Так всегда? Скажи, так всегда?
Дюбарри не спешил с ответом. Только его дыхание стало частым и шумным. А пальцы так скомкали письма, что превратили их в бесформенный кусок бумаги.
Он молчал, убивая меня своим молчанием. Разъедая во мне остатки самообладания. Как же мне хотелось броситься к нему. Броситься не с мольбами о поцелуях. Броситься за утешением. В тот момент мне так этого не хватало.
— Да, — наконец сказал он. — Так всегда бывает.
Он замолчал, и в этой тишине мне показалось, что он собирается с силами, будто каждое следующее слово даётся ему с трудом. Когда он заговорил снова, его голос стал тихим, почти ласковым. Таким, каким он говорил только со мной и больше ни с кем. Но сейчас в этом тихом голосе прозвучало то, чего я никогда не слышала. Горечь. Не едва уловимая горечь, а настоящая, живая, от которой у меня сжалось сердце.
— Супружеский долг на то и долг, чтобы его отдавать, а не наслаждаться. Твой муж не стал исключением. Их вообще не бывает.
И я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Последняя нить, которая ещё связывала меня с верой в сказку. Эта нить натянулась до предела и лопнула под тяжестью разочарования. В ту самую ночь, когда я лежала под Уильямом и смотрела в потолок, она ещё держалась. Держалась на надежде, что Дюбарри скажет: «Нет, это не так. Есть любовь. Есть нежность и ласка. Это просто Уильям. Только Уильям». Но он не сказал. Вместо утешения и ложных надежд Натаниэль предпочёл правду. Холодную, жестокую, беспощадную, но правду.
— И как теперь жить? Как возвращаться домой к мужу, когда всё твоё естество отторгает даже мысль о таком супружеском долге? — сокрушалась я, чувствуя, как противлюсь такому порядку вещей сильнее, чем собственному разочарованию.
Дюбарри вздохнул.
— Ma chere, там, где мужчины теряют голову от любви, у женщин есть преимущество. Используй свою власть над мужем. Давай ему то, что он хочет, и управляй.
— Управлять? — переспросила я, усомнившись, что правильно расслышала его совет.
— Ты молода, красива. Он уже тебя хочет. И ты можешь использовать это. Всё, что ему нужно, — это твоё тело. А тебе от него нужны его тайны. Желание любви — это слабость мужчин. Вот и используй эту слабость.
Я смотрела на него и не узнавала. Или, наоборот, узнавала окончательно. Того, кто всегда был передо мной. Того, кто никогда не обещал мне ничего, кроме правды. Того, кто разрушал мои иллюзии один за другим.
— И ты так живёшь? — спросила я. — Считаешь, что любовь — это слабость?
Он усмехнулся. В его усмешке не было злорадства. Только усталость. Такая же, как у меня.
— Любовь — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Я — священник. Ты — шпионка. У нас другие задачи.
Я опустила голову. Смотрела на свои руки, которые сжимали подол платья. На запястьях ещё оставались красные полосы от пальцев мужа. Они не проходили. Как и боль.
— Я думала, что... — начала я, но была перебита Дюбарри.
— Что ты думала, Элизабет? Что мир крутится вокруг тебя? Что твои чувства кому-то важны? Нет. И ещё раз нет. Ты, ma chere, лишь песчинка в пустыне таких же песчинок, и всем плевать на тебя. Главное — удержаться в куче из песка и не быть сорванным ветром в неизвестность. Вот что главное, а не твои чувства, — без жалости возвращал меня на землю Натаниэль, но при этом комкал и так смятые письма.
Он злился. Злился, стараясь сдерживаться, чтобы не сорваться на крик, и поэтому его голос походил на хрип раненого зверя. А я вжималась спиной в стену и, смотря сквозь прутья решётки на взбешённые глаза когда-то возлюбленного мной Натаниэля, думала, что он никогда не прикоснётся ко мне. Никогда. Не потому что он не хочет. А потому что я нужна ему всего лишь как инструмент. И от этой мысли стало легче. Странно. Не больнее, а легче. Потому что теперь я знала правду. И могла не ждать. Не надеяться. Не мечтать. И слёзы высохли, будто их и не было вовсе.
— Ты когда-нибудь любил?
Вопрос, который вырвался сам, заглушая его слишком отрезвляющую тираду. И ответа на него я не ждала. Но Дюбарри удивил. Он всегда умел удивлять.
— Если нас кто-то и любит, то это Бог. Но, ma chere, в очереди на его любовь я стою самым последним и после вас, — он усмехнулся, бросив колкий взгляд на меня.
Слова, способные ранить до глубины души, меня совсем не задели. Цинизм, похоже, бывает заразным. Ничего не почувствовала. Ничего. Пустоту.
Он поднялся, пряча в карман сутаны комок бумаги, когда-то бывший копиями писем.
