— Принесёшь новые письма, когда будут, — сухо сказал он. — А теперь иди, дочь моя, и будь послушной женой.
Будь послушной женой... Из его уст это звучало как приговор, а не напутствие священника. Я осторожно привстала в исповедальне, стараясь не упасть на пол. Ноги ужасно затекли. Она хоть и была тесной, душной конурой, но я не хотела выходить. За её пределами меня ждал нелюбимый муж. Ждала вездесущая миссис Браун. Ждали слухи, сплетни, осенняя грязь. Меня ждала та самая жизнь, о которой говорил Натаниэль. Жизнь, которая не крутится вокруг меня, но где я — маленькая песчинка.
— Дюбарри, тебя любит только Бог, а ты когда-нибудь сам любил? — вопрос, не заставший его врасплох.
Он обернулся и посмотрел на меня своими серыми, холодными, как сталь, глазами. Я знала, что это глупый вопрос. И в чём-то наивный, но я хотела услышать ответ. Хотела понять, его пустота тоже следствие глубокого разочарования в жизни или причина кроется в чём-то другом. В предательстве? Измене? В страхе быть отверженным? Что или кто вырвал из груди молодого мужчины сердце, заменив его на глыбу льда? И как вы думаете, что Дюбарри ответил?
— Не помню, — сказал он.
И вышел из исповедальни, оставив меня одну со своими мыслями, догадками и пустотой. Пустотой, заполняющей моё сердце таким же льдом, как и у Дюбарри.
«Не помню, — повторила я про себя. — Значит, помнит. Просто не хочет говорить».
Я поправила юбку и вышла из исповедальни. Церковь уже была пустой. Утренний свет падал из окон, золотил пыль в воздухе.
Боль. Страх. Разочарование. И наконец — пустота. Вот что стало защитой от мира вокруг меня. Но я не хотела превращаться в отражение его преподобия Натаниэля Дюбарри.
Итак, наша Элис меняется. Она становится женщиной. И Дюбарри открывает себя под другим углом.
Эта глава стала их исповедью. Не в церковном смысле, а в человеческом. Два человека, которые не могут быть вместе, которые используют друг друга, которые причиняют боль, сидя в тёмной исповедальне и говоря друг другу правду.
