- Фарид! - заорал профессор в испуге. - Сюда, скорей!
Охранник появился практически мгновенно, как будто дежурил под дверью. Я наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. Он влетел в комнату, зло взглянул на Луку, что застыл каменным изваянием, потом перевел взгляд на профессора. Мое бездыханное тело Фарид вниманием не удостоил.
- Что случилось? - у него был низкий хриплый голос.
- Помоги отнести госпожу в гостиную на диван. Надо привести ее в чувство. И убери Луку, ради Единого, уведи его! Он не должен видеть!..
Что именно не должен видеть Лука, я так и не узнала, потому что Фарид подхватил меня на руки и унес из столовой.
- Вечно с этими экзальтированными девицами одни неприятности! - посетовал профессор и добавил, обращаясь к Фариду. - Принеси нюхательную соль.
Профессор Камилли расхаживал рядом, ожидая охранника, но сам не сделал ни единой попытки привести меня в чувство. Пару раз он в тревоге выглянул за дверь. Когда мне под нос поднесли пузырек с солью, я глубоко вдохнула, закашлялась и наконец открыла глаза.
- О, простите меня... - пролепетала я извиняющимся тоном. - Так неловко...
- Ничего страшного, - вымученно улыбнулся мне профессор. - Фарид вас проводит и посадит в экипаж. Госпожа Хризштайн, вам надо больше отдыхать. Помните про мои рекомендации.
Меня очень настойчиво и вежливо выставляли из дома. Уже в дверях я обернулась.
- Но вы же не забудете про рецепт соуса, да? - растеряно пробормотала я профессору. - Вы обещали...
Профессор успокаивающе кивнул мне и махнул Фариду, который крепко сжал мой локоть. Луки нигде не было видно.
Домой я вернулась уже затемно, сопровождаемая Матушкой Гён. Вернее, ее ехидными и обидными насмешками в том, что я не смогла очаровать профессора. В ответ я огрызалась и злилась.
- Совсем некрасивой стала, дочка. Зачем забыла всё, чему я учила? - Матушка Гён семенила рядом, покорно потупив взор.
- Отстань от меня! Старый он уже, вот и не смотрит на женщин, чего ко мне пристала!
- Госпожа? - встревоженная Пиона поджидала меня на лестнице. - Вы опять сами с собой разговариваете?
Матушка Гён тихо улыбнулась и прошла сквозь меня, заставив втянуть воздух в легкие в тщетной попытке поймать ее ускользающий тепло-сладкий аромат. Но нет, ничего, кроме запаха сдобы и ванили от Пионы.
- Пусть Тень поднимется ко мне, - приказала я девушке, направляясь к себе в комнату.
- Госпожа! Почему вы хромаете? Вы поранились? Давайте я...
Я захлопнула за собой дверь и без сил опустилась на кровать.
Тень с ужасом смотрела на рисунок, вышедший из-под ее руки.
- Что это за зверь? - спросила она.
Я выхватила у нее рисунок - псина была как живая, казалось, что исполненные злобой глаза следят за мной.
- Спасибо, Тень, можешь идти, - проигнорировала я вопрос женщины. - Хотя постой. Принеси спиртовую настойку подорожника. И Пионе ни слова, от ее кудахтанья только голова заболит.
Я стащила сапог, с досадой оглядела распухшую лодыжку и принялась разматывать тряпку. Завтра надо будет непременно навестить госпожу Бурже, а еще найти Алекса. А к Луке надо будет приставить соглядатая. Еще не забыть проследить, чтобы тело профессора Грано отправили на вскрытие, и успокоить свою заказчицу. Господи Единый, осталось только найти на все это время. Как же не хватает Антона, но он вернется только завтра. В конце концов, его надо приучать вести дела, и оформление бумаг на поместье - очень удачный для этого повод. А кроме того, в поместье Антон наверняка лишний раз столкнется с Ксенией Веригой, и кто знает, кто знает... Сам же говорил, что они с молодым помчиком Овьедо - красивая пара, значит, девушка ему тоже понравилась. Ну, а если сладится, я уж расстараюсь и буду спокойна за его будущее.
Вернувшаяся Тень молча помогла мне обработать рану, не задавая лишних вопросов, за что я была ей безмерно благодарна. Потом она подняла на меня кроткие синие глаза, немного помялась и сказала:
- Я долго думала над вашими словами, госпожа. Я не хочу никому мстить.
- Вот как? - я удивленно посмотрела на нее. - Отчего же?
- Даже смерть обидчиков не вернет мне мою жизнь, лишь заставит меня согрешить, преисполнившись злобой, - женщина стиснула в кулаке священный символ на цепочке, словно черпая в нем силу. - А я этого не хочу. Я попробую простить и забыть...
- Ах, какие мы праведные! - взорвалась я от злости. - Отлично! Пусть дальше творят зло! Пусть еще кому-нибудь сломают жизнь! Зато мы чистенькими останемся!
- Госпожа, не злитесь, - тихо попросила Тень. - Я хочу простить, чтобы остановить зло. Иначе... Если кто-то умрет из-за меня, чем я тогда буду отличаться от своих врагов?
- Единожды совершив зло и оставшись безнаказанным, человек будет творить его снова и снова. И никакое твое прощение это не остановит.
- Единый все видит и покарает грешников, - убежденно произнесла Тень и покорно склонила седую голову. - А людям негоже судить других.
Я сцепила зубы и прошипела:
- Пошла прочь, дура блаженная.
Три дня подряд без сна сделали свое дело. Я уснула. И кошмар не заставил себя ждать, но уже был иным. Я бежала, бежала от ревущей огненной стихии, пожиравшей все на своем пути, бежала из последних сил. Ветер бил мне в лицо, в спину дышало жаром, легкие разрывались от едкой гари. И уже в следующий момент я в ужасе застыла над обрывом, лишь несколько камней полетели вниз, в бездонную пучину. Впереди перед моим лицом ревела громада морской воды, готовая обрушиться чудовищной волной и смести меня в единый момент. Я чувствовала ее леденящий страх одновременно с обжигающей злобой за спиной, не в силах вдохнуть, не в силах решить, утонуть или сгореть, не в силах изменить...
- Госпожа! Проснитесь! - Пиона немилосердно тормошила меня за плечи, и я наконец смогла вдохнуть воздуха, вскочив на кровати с бешено колотящимся сердцем и с трудом возвращаясь к реальности. Одной из возможных...
- Какого демона! Что тебе надо?.. - я осеклась, потому что рядом с Пионой стояла Тень.
- Пожар, госпожа, - с отчаянием прошептала женщина, в ее глазах стыл ужас. - Как вы и говорили...
- Где? - подхватилась я, пытаясь найти платье и неудачно наступив на больную ногу. - Демон, что за...
- Через два квартала от нас горит. Вон... - Тень кивнула на окно, и я только сейчас сообразила, что комната освещена ярким багровым заревом, хотя еще не начало светать. - В той стороне церковь и сиротский приют. А если пламя на них перекинется... Господи, там же дети!
- Хватит сопли везти! - прикрикнула я. - Мы не горим, и хорошо. Чего истерику устраивать? Помоги мне одеться.
Нога за ночь опухла настолько, что не влезла в узкое голенище сапога. Я отшвырнула бесполезную обувь и велела Пионе подать мне туфли. Дрожащая девушка принесла мягкие домашние, но мне было все равно. Я даже в платье не переоделась, просто накинула теплый бурнус прямо на ночную рубашку. Надо попытаться успеть, может, поймаю след колдовства, остаток эмоций поджигателя или... чем Единый не шутит, самого колдуна.
Я торопливо шла по предутренней темной улице, чувствуя каждый камень ее мостовой через тонкую подошву туфель. Тень старалась идти рядом, едва поспевая за мной. Серое небо прорезал тонкий серебристый росчерк молнии, и я ускорила шаг. Не было ни дождя, ни облаков на горизонте, значит, это опять колдовская гроза.
- Господи Единый, помилуй нас и прости грехи наши... - Тень принялась на ходу шептать молитву.
- Замолчи! Про себя молись, если хочешь.
- В приют вчера девочку принесли... - вдруг начала Тень. - Несчастная, все в жару металась, косточки сквозь кожу просвечивали... За что же им напасть такая, бедные сиротки, за что, Единый?
Я уже хотела ей зло ответить про мудрость Единого и его дурные шутки, но Тень добавила:
- Господи, надеюсь сестры и господин инквизитор успеют вывести всех деток...
Меня словно обухом по голове стукнули, я неловко зацепилась за камень мостовой и полетела на колени.
- Дура! Что ты несешь! - накричала я на Тень, когда она бросилась помогать мне встать. - Откуда там инквизитор?!?
- Так это он вчера девочку принес... - растерянно сказала Тень. - Я столкнулась с ним, когда пришла помочь в приюте. На него напали, кажется... Госпожа, да куда же вы? Постойте, я не успеваю так быстро!..
Я летела вперед, не чувствуя боли в ноге, отчаянно ругая про себя придурошного красавчика и лишь надеясь, что Отшельник успел приставить к нему людей. В воздухе уже хорошо пахло гарью, а в лицо полыхало жаркими порывами ветра, что раздувал пламя. Одинокие прохожие, как и я, торопились к месту пожара, кто поглазеть, кто помочь, а кто поживиться на чужой беде.
Я проталкивалась через толпу, бесцеремонно орудуя локтями и выискивая взглядом инквизитора или людей Отшельника. Старое двухэтажное здание приюта было объято огнем, языки пламени вгрызались в стены, отплевываясь россыпью искр, когда рассыпалось деревянное перекрытие или с треском лопались окна. На тесной улочке беспомощно толпились монахини, прижимая к себе плачущих и испуганных детей. Инквизитора нигде не было видно. Сверкнула злая вспышка, молния влупила по крыше приюта, стекая вниз жидким синим пламенем, раздался гром. Тень рядом со мной схватилась за цепочку со святым символом и принялась отчаянно бормотать молитву. Я наконец углядела отца Георга, который метался между пожарными, что слаженно разворачивали кожаные рукава от конного обоза и устанавливали заграждающие щиты для соседних домов.
- Где инквизитор? - подскочила я к церковнику и схватила его за рукав. - Где этот идиот?
У старика дрожали губы, он потерянно кивнул в сторону горящего здания.
- Там он... там дети еще остались. Господи Единый, сохрани и помилуй...
Я беспомощно застыла, отчаянно пытаясь что-нибудь придумать, но тут рухнуло одно из перекрытий, вызвав приглушенные вскрики и плач. К огню метнулась фигура мужчины - это был Дылда, бывший наемный убийца, а теперь подручный Отшельника. Головорез обмотал руки в тряпье и полез убирать обломки, что перегородили проход. Как раз вовремя, потому что в пылающем проеме появился Кысей, который прикрывал мантией голову и свою ношу. К нему бросилась одна из сестер, принимая спасенного ребенка и укладывая его на колени другой монахине. Кысей сбросил дымящуюся мантию, закашлялся и принялся сбивать с себя пламя, Дылда ему помогал. Грязные лохмотья, оставшиеся от рубашки, почти не прикрывали ожоги на груди и руках. Я заскрипела зубами от злости и подскочила к инквизитору, вцепившись в него.
- Какого демона вы творите! Жить надоело?
Кысей тяжело, со свистом дышал и, казалось, ничего не видел. Он упрямо двинулся обратно к зданию, грубо оттолкнув меня с пути. Я полетела на теплую мостовую и зашипела от ярости, почувствовав, что неудачно подвернула больную ногу.
- Какого демона ты стоишь? Дылда! - заорала я, ухитрившись перекричать рев пламени. - Немедленно останови его! Куда он поперся?!? Я тебе за что плачу?!? Быстрее!
Дылда перевел на меня растерянный взгляд, потом очнулся и кинулся за инквизитором, успев перехватить его в опасной близости от горящего пламени. Кысей попробовал отмахнуться, но Дылда ловким захватом за шею сзади обездвижил красавчика и подсек подножкой, заставив упасть на колени. Я грязно выругалась, встала на ноги и поковыляла к ним.
- Подними его, - приказала я Дылде.
Головорез ослабил захват, и Кысей принялся яростно вырываться.
- Там еще двое осталось! - прохрипел он. - Да пустите же! Там дети!..
- Прекратите! - заорала я, заглядывая ему в лицо. - Здание вот-вот рухнет. И я не собираюсь откапывать ваши...
Я не закончила фразу, потому что мне в спину ударила волна горячего воздуха от обрушившегося здания. Удар был такой силы, что я не удержалась на ногах и полетела на Кысея. Он устоял, замерев каменным истуканом. В его глазах отражалось ревущее зарево пожара и стыло страшное осознание потери. Меня же захлестнула чужая злоба, обжигающая ненависть ко всему живому, что съедала изнутри. Колдун находился где-то рядом, как же больно было его чувствовать...
- Пустите! - закашлялся инквизитор. - Я должен их спасти!.. Должен... Там дети...
Я вынырнула из омута колдовской злобы, чтобы сделать вдох, и не смогла отвести взгляда от глаз Кысея, которые стремительно пустели.
У меня никогда не было подруг. Нет, ну в самом деле, не считать же ею Альку, мою первую мару, из-за которой мне в пять лет сильно досталось от бабушки... Хотя именно тогда я впервые осознала, что отличаюсь от остальных, что вижу несуществующее, и что это плохо, постыдно и надо скрывать. И я никогда бы не подумала, что именно в подвале колдуна обрету ее. Мари...
Колдун называл меня контрольным пациентом в исследовании природы безумия. Он ломал своих жертв и превращал их в живые куклы со стынущей серой пустотой в глазах. Я видела их тысячи раз… Пустые оболочки без души. Без желаний и чувств. Мари держалась дольше всех. Ее не сломали ни страшные пытки, ни боль. Она мужественно терпела, даже когда колдун каленым железом выжигал причудливые узоры на ее животе, даже когда он ломал ей кости, даже когда заливал в горло кислоту. Чтобы на следующий день повторить снова, ведь сила колдуна была именно в даре врачевания. Он мог излечивать самые страшные раны, которые сам же и причинял, но вместо этого отчаянно стремился врачевать души. Это стало его навязчивой идеей - поймать душу человека, погружающегося в пустоту душевного небытия, чтобы изучить и вылечить. А тем временем его собственное безумие развивалось и крепло в течение многих лет с равнодушного попустительства церковников, а может и с их благословления...
А Мари... Ее тихая поддержка, когда она шептала слова утешения из соседней камеры, робкая улыбка, когда она просила молиться вместе с ней, невероятная стойкость, с которой она прятала от меня слезы боли... Откуда это взялось в ней, в безграмотной крестьянской девчонке? Этот вопрос не дает мне покоя до сих пор. Я смеялась над ее слепой верой в Единого, а потом начала завидовать. Потому что она все еще могла улыбаться, а я... Меня от пустоты удерживали только ненависть и упрямство... С ее появлением я позволила себе поверить, позволила себе надеяться на что-то, позволила молиться. Но потом колдун сломал и Мари, мою первую и последнюю подругу, просто разыскав ее семью. Когда четверо голодных детей появились в подвале, я впервые увидела в ее глазах настоящий ужас. А когда колдун небрежным жестом свернул шею младенцу, самому младшему из братьев, ее голубые глаза навсегда потеряли свет, превратившись в серое безжизненное ничто. Колдун сокрушался, что она оказалась настолько слабой, что он не успел подготовиться, а потом пообещал найти мне новую подружку, чтобы в следующий раз непременно успеть поймать душу. Только тогда он еще не знал, что это было последней в его жизни ошибкой. Потому что я успела...
Пустое выражение лица и помертвевшие глаза инквизитора так больно напомнили мне Мари, что я не смогла сделать вдоха. Его губы еще шевелились, когда он бормотал, давясь от удушливой гари:
- Там дети... Они там...
Я влепила ему пощечину такой силы, что у него дернулась голова, и заорала, срываясь на хрип:
- Дети?!? Дети тут! - и развернула его от пожарища в сторону спасенных погорельцев. - А там нет ничего, слышите! Там пепел, только пепел! А они живы, слышите! Им нужна ваша помощь! Да очнитесь!
Охранник появился практически мгновенно, как будто дежурил под дверью. Я наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. Он влетел в комнату, зло взглянул на Луку, что застыл каменным изваянием, потом перевел взгляд на профессора. Мое бездыханное тело Фарид вниманием не удостоил.
- Что случилось? - у него был низкий хриплый голос.
- Помоги отнести госпожу в гостиную на диван. Надо привести ее в чувство. И убери Луку, ради Единого, уведи его! Он не должен видеть!..
Что именно не должен видеть Лука, я так и не узнала, потому что Фарид подхватил меня на руки и унес из столовой.
- Вечно с этими экзальтированными девицами одни неприятности! - посетовал профессор и добавил, обращаясь к Фариду. - Принеси нюхательную соль.
Профессор Камилли расхаживал рядом, ожидая охранника, но сам не сделал ни единой попытки привести меня в чувство. Пару раз он в тревоге выглянул за дверь. Когда мне под нос поднесли пузырек с солью, я глубоко вдохнула, закашлялась и наконец открыла глаза.
- О, простите меня... - пролепетала я извиняющимся тоном. - Так неловко...
- Ничего страшного, - вымученно улыбнулся мне профессор. - Фарид вас проводит и посадит в экипаж. Госпожа Хризштайн, вам надо больше отдыхать. Помните про мои рекомендации.
Меня очень настойчиво и вежливо выставляли из дома. Уже в дверях я обернулась.
- Но вы же не забудете про рецепт соуса, да? - растеряно пробормотала я профессору. - Вы обещали...
Профессор успокаивающе кивнул мне и махнул Фариду, который крепко сжал мой локоть. Луки нигде не было видно.
Домой я вернулась уже затемно, сопровождаемая Матушкой Гён. Вернее, ее ехидными и обидными насмешками в том, что я не смогла очаровать профессора. В ответ я огрызалась и злилась.
- Совсем некрасивой стала, дочка. Зачем забыла всё, чему я учила? - Матушка Гён семенила рядом, покорно потупив взор.
- Отстань от меня! Старый он уже, вот и не смотрит на женщин, чего ко мне пристала!
- Госпожа? - встревоженная Пиона поджидала меня на лестнице. - Вы опять сами с собой разговариваете?
Матушка Гён тихо улыбнулась и прошла сквозь меня, заставив втянуть воздух в легкие в тщетной попытке поймать ее ускользающий тепло-сладкий аромат. Но нет, ничего, кроме запаха сдобы и ванили от Пионы.
- Пусть Тень поднимется ко мне, - приказала я девушке, направляясь к себе в комнату.
- Госпожа! Почему вы хромаете? Вы поранились? Давайте я...
Я захлопнула за собой дверь и без сил опустилась на кровать.
Тень с ужасом смотрела на рисунок, вышедший из-под ее руки.
- Что это за зверь? - спросила она.
Я выхватила у нее рисунок - псина была как живая, казалось, что исполненные злобой глаза следят за мной.
- Спасибо, Тень, можешь идти, - проигнорировала я вопрос женщины. - Хотя постой. Принеси спиртовую настойку подорожника. И Пионе ни слова, от ее кудахтанья только голова заболит.
Я стащила сапог, с досадой оглядела распухшую лодыжку и принялась разматывать тряпку. Завтра надо будет непременно навестить госпожу Бурже, а еще найти Алекса. А к Луке надо будет приставить соглядатая. Еще не забыть проследить, чтобы тело профессора Грано отправили на вскрытие, и успокоить свою заказчицу. Господи Единый, осталось только найти на все это время. Как же не хватает Антона, но он вернется только завтра. В конце концов, его надо приучать вести дела, и оформление бумаг на поместье - очень удачный для этого повод. А кроме того, в поместье Антон наверняка лишний раз столкнется с Ксенией Веригой, и кто знает, кто знает... Сам же говорил, что они с молодым помчиком Овьедо - красивая пара, значит, девушка ему тоже понравилась. Ну, а если сладится, я уж расстараюсь и буду спокойна за его будущее.
Вернувшаяся Тень молча помогла мне обработать рану, не задавая лишних вопросов, за что я была ей безмерно благодарна. Потом она подняла на меня кроткие синие глаза, немного помялась и сказала:
- Я долго думала над вашими словами, госпожа. Я не хочу никому мстить.
- Вот как? - я удивленно посмотрела на нее. - Отчего же?
- Даже смерть обидчиков не вернет мне мою жизнь, лишь заставит меня согрешить, преисполнившись злобой, - женщина стиснула в кулаке священный символ на цепочке, словно черпая в нем силу. - А я этого не хочу. Я попробую простить и забыть...
- Ах, какие мы праведные! - взорвалась я от злости. - Отлично! Пусть дальше творят зло! Пусть еще кому-нибудь сломают жизнь! Зато мы чистенькими останемся!
- Госпожа, не злитесь, - тихо попросила Тень. - Я хочу простить, чтобы остановить зло. Иначе... Если кто-то умрет из-за меня, чем я тогда буду отличаться от своих врагов?
- Единожды совершив зло и оставшись безнаказанным, человек будет творить его снова и снова. И никакое твое прощение это не остановит.
- Единый все видит и покарает грешников, - убежденно произнесла Тень и покорно склонила седую голову. - А людям негоже судить других.
Я сцепила зубы и прошипела:
- Пошла прочь, дура блаженная.
Три дня подряд без сна сделали свое дело. Я уснула. И кошмар не заставил себя ждать, но уже был иным. Я бежала, бежала от ревущей огненной стихии, пожиравшей все на своем пути, бежала из последних сил. Ветер бил мне в лицо, в спину дышало жаром, легкие разрывались от едкой гари. И уже в следующий момент я в ужасе застыла над обрывом, лишь несколько камней полетели вниз, в бездонную пучину. Впереди перед моим лицом ревела громада морской воды, готовая обрушиться чудовищной волной и смести меня в единый момент. Я чувствовала ее леденящий страх одновременно с обжигающей злобой за спиной, не в силах вдохнуть, не в силах решить, утонуть или сгореть, не в силах изменить...
- Госпожа! Проснитесь! - Пиона немилосердно тормошила меня за плечи, и я наконец смогла вдохнуть воздуха, вскочив на кровати с бешено колотящимся сердцем и с трудом возвращаясь к реальности. Одной из возможных...
- Какого демона! Что тебе надо?.. - я осеклась, потому что рядом с Пионой стояла Тень.
- Пожар, госпожа, - с отчаянием прошептала женщина, в ее глазах стыл ужас. - Как вы и говорили...
- Где? - подхватилась я, пытаясь найти платье и неудачно наступив на больную ногу. - Демон, что за...
- Через два квартала от нас горит. Вон... - Тень кивнула на окно, и я только сейчас сообразила, что комната освещена ярким багровым заревом, хотя еще не начало светать. - В той стороне церковь и сиротский приют. А если пламя на них перекинется... Господи, там же дети!
- Хватит сопли везти! - прикрикнула я. - Мы не горим, и хорошо. Чего истерику устраивать? Помоги мне одеться.
Нога за ночь опухла настолько, что не влезла в узкое голенище сапога. Я отшвырнула бесполезную обувь и велела Пионе подать мне туфли. Дрожащая девушка принесла мягкие домашние, но мне было все равно. Я даже в платье не переоделась, просто накинула теплый бурнус прямо на ночную рубашку. Надо попытаться успеть, может, поймаю след колдовства, остаток эмоций поджигателя или... чем Единый не шутит, самого колдуна.
Я торопливо шла по предутренней темной улице, чувствуя каждый камень ее мостовой через тонкую подошву туфель. Тень старалась идти рядом, едва поспевая за мной. Серое небо прорезал тонкий серебристый росчерк молнии, и я ускорила шаг. Не было ни дождя, ни облаков на горизонте, значит, это опять колдовская гроза.
- Господи Единый, помилуй нас и прости грехи наши... - Тень принялась на ходу шептать молитву.
- Замолчи! Про себя молись, если хочешь.
- В приют вчера девочку принесли... - вдруг начала Тень. - Несчастная, все в жару металась, косточки сквозь кожу просвечивали... За что же им напасть такая, бедные сиротки, за что, Единый?
Я уже хотела ей зло ответить про мудрость Единого и его дурные шутки, но Тень добавила:
- Господи, надеюсь сестры и господин инквизитор успеют вывести всех деток...
Меня словно обухом по голове стукнули, я неловко зацепилась за камень мостовой и полетела на колени.
- Дура! Что ты несешь! - накричала я на Тень, когда она бросилась помогать мне встать. - Откуда там инквизитор?!?
- Так это он вчера девочку принес... - растерянно сказала Тень. - Я столкнулась с ним, когда пришла помочь в приюте. На него напали, кажется... Госпожа, да куда же вы? Постойте, я не успеваю так быстро!..
Я летела вперед, не чувствуя боли в ноге, отчаянно ругая про себя придурошного красавчика и лишь надеясь, что Отшельник успел приставить к нему людей. В воздухе уже хорошо пахло гарью, а в лицо полыхало жаркими порывами ветра, что раздувал пламя. Одинокие прохожие, как и я, торопились к месту пожара, кто поглазеть, кто помочь, а кто поживиться на чужой беде.
Я проталкивалась через толпу, бесцеремонно орудуя локтями и выискивая взглядом инквизитора или людей Отшельника. Старое двухэтажное здание приюта было объято огнем, языки пламени вгрызались в стены, отплевываясь россыпью искр, когда рассыпалось деревянное перекрытие или с треском лопались окна. На тесной улочке беспомощно толпились монахини, прижимая к себе плачущих и испуганных детей. Инквизитора нигде не было видно. Сверкнула злая вспышка, молния влупила по крыше приюта, стекая вниз жидким синим пламенем, раздался гром. Тень рядом со мной схватилась за цепочку со святым символом и принялась отчаянно бормотать молитву. Я наконец углядела отца Георга, который метался между пожарными, что слаженно разворачивали кожаные рукава от конного обоза и устанавливали заграждающие щиты для соседних домов.
- Где инквизитор? - подскочила я к церковнику и схватила его за рукав. - Где этот идиот?
У старика дрожали губы, он потерянно кивнул в сторону горящего здания.
- Там он... там дети еще остались. Господи Единый, сохрани и помилуй...
Я беспомощно застыла, отчаянно пытаясь что-нибудь придумать, но тут рухнуло одно из перекрытий, вызвав приглушенные вскрики и плач. К огню метнулась фигура мужчины - это был Дылда, бывший наемный убийца, а теперь подручный Отшельника. Головорез обмотал руки в тряпье и полез убирать обломки, что перегородили проход. Как раз вовремя, потому что в пылающем проеме появился Кысей, который прикрывал мантией голову и свою ношу. К нему бросилась одна из сестер, принимая спасенного ребенка и укладывая его на колени другой монахине. Кысей сбросил дымящуюся мантию, закашлялся и принялся сбивать с себя пламя, Дылда ему помогал. Грязные лохмотья, оставшиеся от рубашки, почти не прикрывали ожоги на груди и руках. Я заскрипела зубами от злости и подскочила к инквизитору, вцепившись в него.
- Какого демона вы творите! Жить надоело?
Кысей тяжело, со свистом дышал и, казалось, ничего не видел. Он упрямо двинулся обратно к зданию, грубо оттолкнув меня с пути. Я полетела на теплую мостовую и зашипела от ярости, почувствовав, что неудачно подвернула больную ногу.
- Какого демона ты стоишь? Дылда! - заорала я, ухитрившись перекричать рев пламени. - Немедленно останови его! Куда он поперся?!? Я тебе за что плачу?!? Быстрее!
Дылда перевел на меня растерянный взгляд, потом очнулся и кинулся за инквизитором, успев перехватить его в опасной близости от горящего пламени. Кысей попробовал отмахнуться, но Дылда ловким захватом за шею сзади обездвижил красавчика и подсек подножкой, заставив упасть на колени. Я грязно выругалась, встала на ноги и поковыляла к ним.
- Подними его, - приказала я Дылде.
Головорез ослабил захват, и Кысей принялся яростно вырываться.
- Там еще двое осталось! - прохрипел он. - Да пустите же! Там дети!..
- Прекратите! - заорала я, заглядывая ему в лицо. - Здание вот-вот рухнет. И я не собираюсь откапывать ваши...
Я не закончила фразу, потому что мне в спину ударила волна горячего воздуха от обрушившегося здания. Удар был такой силы, что я не удержалась на ногах и полетела на Кысея. Он устоял, замерев каменным истуканом. В его глазах отражалось ревущее зарево пожара и стыло страшное осознание потери. Меня же захлестнула чужая злоба, обжигающая ненависть ко всему живому, что съедала изнутри. Колдун находился где-то рядом, как же больно было его чувствовать...
- Пустите! - закашлялся инквизитор. - Я должен их спасти!.. Должен... Там дети...
Я вынырнула из омута колдовской злобы, чтобы сделать вдох, и не смогла отвести взгляда от глаз Кысея, которые стремительно пустели.
У меня никогда не было подруг. Нет, ну в самом деле, не считать же ею Альку, мою первую мару, из-за которой мне в пять лет сильно досталось от бабушки... Хотя именно тогда я впервые осознала, что отличаюсь от остальных, что вижу несуществующее, и что это плохо, постыдно и надо скрывать. И я никогда бы не подумала, что именно в подвале колдуна обрету ее. Мари...
Колдун называл меня контрольным пациентом в исследовании природы безумия. Он ломал своих жертв и превращал их в живые куклы со стынущей серой пустотой в глазах. Я видела их тысячи раз… Пустые оболочки без души. Без желаний и чувств. Мари держалась дольше всех. Ее не сломали ни страшные пытки, ни боль. Она мужественно терпела, даже когда колдун каленым железом выжигал причудливые узоры на ее животе, даже когда он ломал ей кости, даже когда заливал в горло кислоту. Чтобы на следующий день повторить снова, ведь сила колдуна была именно в даре врачевания. Он мог излечивать самые страшные раны, которые сам же и причинял, но вместо этого отчаянно стремился врачевать души. Это стало его навязчивой идеей - поймать душу человека, погружающегося в пустоту душевного небытия, чтобы изучить и вылечить. А тем временем его собственное безумие развивалось и крепло в течение многих лет с равнодушного попустительства церковников, а может и с их благословления...
А Мари... Ее тихая поддержка, когда она шептала слова утешения из соседней камеры, робкая улыбка, когда она просила молиться вместе с ней, невероятная стойкость, с которой она прятала от меня слезы боли... Откуда это взялось в ней, в безграмотной крестьянской девчонке? Этот вопрос не дает мне покоя до сих пор. Я смеялась над ее слепой верой в Единого, а потом начала завидовать. Потому что она все еще могла улыбаться, а я... Меня от пустоты удерживали только ненависть и упрямство... С ее появлением я позволила себе поверить, позволила себе надеяться на что-то, позволила молиться. Но потом колдун сломал и Мари, мою первую и последнюю подругу, просто разыскав ее семью. Когда четверо голодных детей появились в подвале, я впервые увидела в ее глазах настоящий ужас. А когда колдун небрежным жестом свернул шею младенцу, самому младшему из братьев, ее голубые глаза навсегда потеряли свет, превратившись в серое безжизненное ничто. Колдун сокрушался, что она оказалась настолько слабой, что он не успел подготовиться, а потом пообещал найти мне новую подружку, чтобы в следующий раз непременно успеть поймать душу. Только тогда он еще не знал, что это было последней в его жизни ошибкой. Потому что я успела...
Пустое выражение лица и помертвевшие глаза инквизитора так больно напомнили мне Мари, что я не смогла сделать вдоха. Его губы еще шевелились, когда он бормотал, давясь от удушливой гари:
- Там дети... Они там...
Я влепила ему пощечину такой силы, что у него дернулась голова, и заорала, срываясь на хрип:
- Дети?!? Дети тут! - и развернула его от пожарища в сторону спасенных погорельцев. - А там нет ничего, слышите! Там пепел, только пепел! А они живы, слышите! Им нужна ваша помощь! Да очнитесь!
