- Но что же за бог это был? - вырвалось у Лизы, - Я никогда не слышала о нём!
- Ещё бы блаженной услышать о Глиняном моём Господине! - усмехнулся Уттар, - Чего же он может быть богом? Не глины ли и не гончарства?
- Я гончарка! - голос её звенел от возмущения, - Кому как не мне знать, что мы единственные обходимся без покровителя!
- Отчего ж не досталось вам бога? Ужели твой детский умишко не задавался вопросом - а может, его позабыли? А может, он стал неугоден?А может, от вас отвернулся?
Лиза промолчала. О, эти вопросы посещали её столько раз...
- А раз ты, девчонка, гончарка, признайся слепцу - оживила ли ты хоть разочек созданье? Слепую бесхвостую мышку? А может, была паучиха? А может, потешный был карлик? - он ёрничал, словно видел, как собеседница заливается краской.
- Уттар! Мы не будем беспокоить тебя сверх необходимого, раз уж ты так устал, - одёрнула его Анабель, - Только ответь мне. Ты часто видел Господина с того момента?
- Я ощущал его ясно, как солнце ты днём ощущаешь, не только глазами и кожей, но всем существом - пробуждаясь. Я видел лицо его в каждой звериной затравленной морде, что из под рук моих вышла - и знал я тогда, что угоден. Но в плоти я больше не видел с того дня своего Господина...
- Значит, и как поговорить с ним, не знаешь? И как умилостивить? - старик замотал головой, собираясь с силами, и гончарка его остановила, - Не трудись, я всё поняла. В тот раз, когда ты пробудил его - то была магия, на которую мы не способны.
- Сама догадалась, дикарка! Что ж, значит, от Уттара больше вам нечего требовать, значит, пора вам уйти восвояси...
- Спасибо, что уделил нам этот час, старый человек, - Явор встал с грязного пола, но вместо того, чтобы брезгливо отряхнуться, поклонился завязшему в глине магу. Сердечно, в пояс, ничуть не смущаясь того, что собеседник его не видит, - Мне жаль, что мы разбередили тебе раны расспросами. Но знай, что ты старался помочь нам, как мог, в добром деле.
Колдун ничего не ответил, лишь махнул рябой ладонью, и незваные гости, вздохнув и пробормотав последние прощания, потянулись к тесному лазу. Только Анабель стояла в нерешительности, как будто обдумывая что-то. Наконец, она рывком подалась к Уттару и прошептала:
- Тебе хуже, чем последнему узнику, у которого есть хотя бы хлеб, вода и темница в полтора шага. Не должно быть такого. Только подай мне знак, и я убью тебя. Очень быстро, почти не больно - я обещаю.
Хотела ли она казнить преступника? Но нет, в светлых глазах, золотящихся в полумраке, не было никакой злости. Не горечь, не жалость - досада. Уттар, собрав силы, хрипло расхохотался - что прокаркал.
- Можешь меня изувечить ты, как пожелаешь, - я защититься не в силах. Но жизнь мою ты не сможешь забрать. Она крепко заклятьем примотана - крепче просмоленной нитки.
- Ты не можешь умереть? - воскликнула Анабель сердито.
- Думаешь, если бы мог, я не сделал бы этого сразу?! И всё же...спасибо, ты дара щедрее бы мне предложить не могла...
- Что толку в моей щедрости? - вздохнула она, - У твоих соотечественников, Иол, наказание бессмертием входит в дурную привычку. Что ж, бывай, Уттар.
И один за другим они полезли наверх, из душной теплоты колдовской ямы туда, где давно ждал их, обернувшись хвостом, сердитый Еши. Мерк, мерк и скоро совсем погас свет кроткой старой Игг, игравший на сводах пещеры, и проголодавшаяся тьма вновь заглотила белоглазое лицо.
Наверху сгущались сумерки, и прохладный западный ветер, пообтесавший бока об уступы гор, приятно обдувал лицо. Гвидо, заклевавший носом в полумраке пещеры, - какое птице дело до человечьих бед? - встрепенулся и сорвался в темнеющее небо. Иол растёр уставшее плечо. Друзья избегали смотреть в глаза друг другу, отряхиваясь, поправляя ремни и сползшую, набившуюся землёй обувь.
- Не могу поверить, что мы обошлись с ним так мягко, - не выдержала Анабель, - Он вам по душе пришёлся? Самолюбивый, злопамятный сыч, да и только.
- Мягко? Да ты же его убить собиралась!
- Она же не со зла! - Явор встал на её защиту.
- Я совсем бы не порадовалась, согласись на это старик. Такой уж он мерзкий, прямо страх берёт! Я и червей на рыбалку копала, и бабке головастиков сушила. Однажды даже обмывала покойника - и ничего. А этот...
- Точно, - покачал головой Сын Ячменя, - бурдюк то ли выбросить хочется, то ли вымыть с золою. Тот, из которого он пил.
На том все с облегчением и сошлись: несмотря на сладкий, как у бродячего сказочника, голос, очаровать колдун никого не смог. Может, дело в том, что на его лице не отпечатались ни доброта, ни воля, как это бывает на лицах тех стариков, кто живёт в правде с собою, и становится тем отчётливей, чем глубже морщины. Но у стихотворца Уттара в дряблых складках вокруг губ не запуталось ни одной, хотя бы стародавней улыбки.
И они потянулись цепочкою назад, подальше от этой крысиной норы. Может, даже чересчур поспешно, ведь трава, забывшая о серпах и косах, росла буйно и густо, а низкий кустарник с лощёными листьями был похож на груду зелёного боя на задворках стеклодувной мастерской и царапал не хуже. Из-под папоротников тянули сухие пальцы коряги, норовя зацепить за штанину и утащить в мшистую темноту. Игг, отдавшая весь свой свет в пещере, теперь едва ли была ярче куропатки, и путникам пришлось довериться слуху и осязанию. Уже кое-как, забрызгавшись и молясь всем богам, скрывающимся под пеленой ночи, чтобы ни одно зубастое создание не услышало плеска, они перебрались по гнилым брёвнам на другой берег реки. Уже и Гвидо, заплутавший в потёмках, с жалобным клёкотом вернулся к хозяину, но всё ещё никому из них не хотелось остановиться. Засыпать рядом с берлогой колдуна? Уж лучше в паучьей сетке!
Только когда утихло журчание речки и они вышли на небольшую прогалину, заросшую мягкими листьями манжетки, смятение ослабило свою склизкую хватку. Со стонами облегчения путники осели на землю, кое-как, рассыпая по земле пожитки и талисманы, выпростали из сумок тонкие, как платки, но тёплые одеяла. И тотчас же уснули, чтобы очнуться наутро с узорами лиственных прожилок, отпечатавшихся на замёрзших щеках.
Лиза проснулась, но шевелиться ни чуточки не хотелось - одно неверное движение, и тёплый свёрточек одеяла распахнётся, впуская свежий утренний воздух, и тогда прощай, утренняя нега! Возвращаться к бодрствованию значило вспоминать вчерашние события, и девочка так и осталась лежать, подобрав ноги, только смотрела, как качается от дыхания тонкая былинка. Прямо перед ней лежал Яворов деревянный божок, в стёганом халате и с головою, похожей на луковицу: вчера ей повезло, и равнодушный к холоду друг отдал ей своё покрывало. От земли тянуло сыростью, и левый бок фигурки напитался воды и потемнел, так что добрый покровитель огородов стал походить на коварное двуликое божество. Лиза виновато вздохнула: не уважили Хозяина Ячменя, бросили кое-как. Придерживая края одеяла, дотянулась до божка и забрала к себе в тепло, бормоча слова молитвы. Рубашка на груди отсырела, но ещё глубже, под кожей, разлилась нежность - ох уж эти обрывистые слова, которые она так часто бормотала в Кармине, вприпрыжку сбегая по лестнице и встречаясь глазами с обитателями домашнего алтаря! Нечасто доводилось ей вспоминать их в чужих краях, где казалось, родные боги не властны. Всё ещё прижимая к груди деревянное тельце, гончарка взглянула на небо, ясное, выцветшее: в самой вышине гуляли мелкие одинокие облачка, отчего небосвод походил на обтрёпанную подушку, из которой так и лезет гусиный пух. Что за утро! Потом скосила глаза на друзей и заметила, что Иол не спит.
Выражение его лица встревожило Лизу и огорчило. Учёный даже доброго утра не пожелал, только глядел строго, приподняв брови, будто девочка прервала давно начатый разговор. Дочь гончара недолго раздумывала, что могло так взволновать Иола: то, чем старый Уттар пытался сбить её с толку.
- Да, я делала это. Однажды.
- Что?.. - Иол зашептал, и голос его срывался, - то есть, зачем?
- Случайно.
- Случайно? Что же можно слепить случайно? Червяка?
- Нет, кокон. Сожми кусочек глины в ладони. Разожми пальцы. Вот и он.
- И что из него вылупилось? Какой у него был...изъян?
- Да не было у неё изъянов, Иол. Её крылья были бархатистые и тонкие, как яичная скорлупка. И тельце крепкое, как свежий жёлудь. Она была само совершенство - за тем исключением, что была неживой. Я отпустила её туда, где никто не сможет повредить кружевные крылышки, разве что белые северные лисицы.
Иол помолчал, раздумывая, виновата ли Лиза в чём-то страшном - таком, что роднило бы её с заточённым колдуном. По всему выходило, что нет.
- Это было приятно? - пораздумав, спросил он.
- Да. Но не стоит этим увлекаться. Всегда хочется узнать, как далеко ты можешь зайти.
- И ты не хотела бы это повторить?
- Ещё бы я не хотела! Но на самом деле моё правильное, честное призвание - делать миски и пиалы, солонки, круглые, как гнездо лесной сони, и шкатулки для пуговиц. Не двухголовых лошадей и даже не бабочек. Понимаешь?
Иол кивнул на всякий случай. Круглые солонки? Наверное, когда-нибудь он поймёт.
Длинные, плотные ломти теней, разбросанные между горных пиков, понемногу таяли. Ребята проснулись и, прошерстив траву, привели в порядок сумки. Лиза умылась росой, задержавшейся в чашечках листьев - та и свежее, и мягче, чем колодезная вода, третий день трясущаяся в мехах, жаль, не собрать достаточно для травяного чая. Иол распустил тюрбан и выбрал из поблекшей ткани репейник, мох и сухие веточки, которые сыпались со здешних облюбованных белками деревьев, а закончив с этим делом, достал крохотную щёточку и принялся обметать края одежды. Анабель впервые заметила, как отросли его чёрные, как дёготь, волосы, завились тяжёлыми кольцами у шеи, и даже крепчающий ветер еле-еле шевелит их. Только Явор валялся, утопая, как в перине, в купе густой травы. А небо затягивали низкие, насупившиеся облака, и утренняя прохлада не развеялась ни на чуточку. Анабель посмотрела на Еши, прижавшего лохматые уши, потом на накрепко сжавшиеся жёлтые бутончики манжетки, и не выдержала, пошла тормошить друга.
- Эй! Научили же спать на свою голову, теперь лежишь, как сурок под снегопадом! Разве что не урчишь! Вставай, о Сын Ячменя, и предреки нашу участь: это что, дождь собирается?
Явор, как всегда, очнулся рывком - ни осколочка дремоты в медовых глазах. Прислушался к чему-то неведомому, покосился на восток - и сам стал поторапливать спутников. Не дождь, нередкий в предгорьях, - грядёт настоящая буря.
Никто и не думал найти в здешних краях, и раньше-то глухих, а нынче и вовсе заброшенных, хоть какой-то дом. От мыслей о том, чтобы повернуть в Ушивари, спина взмокла безо всякого дождя - от холодного пота. На счастье, когда сырой ветер уже стал срывать с голов капюшоны и облизывать уши, друзья набрели на огромное поваленное дерево. Что это было за дерево! Толстые корни вывернулись, прихватив с собою такую великанскую горсть земли, что под ними образовался небольшой подёрнутый ряской пруд. Дерево лежало здесь не первый год: в любом другом месте его давно пустили бы в дело, не в стройку - так хоть на дрова, хотя Анабель намётанным глазом заметила, что что бы ни погубило лесного силача, это были не пакостники-древоточцы. Были бы крепкие, ладные доски! Но судьба распорядилась иначе, и теперь между сухими корнями вытягивались молодые деревца, а по стволу сверху вниз стелилась трава, похожая на вздыбленную шерсть на собачьем загривке. А между клубком корней, трав и слежавшейся почвы и стволом оставался тихий, сухой закуток, куда как раз могли, уткнувшись друг в друга коленями, втиснуться четверо напуганных путешественников и один пушистый лис. Кое-как заткнув щели валежником, - как знал Иол, даря черноволосой спорщице топорик! Да и Лизин бережно хранимый моток верёвки, повод для стольких препирательств и шуточек над запасливой горшечницей, оказался кстати, - странники прижались друг к другу и замерли, прислушиваясь к вою ветра: из лихого он стал угрожающим, потом разъярённым, низким. После забарабанили капли: дождь кружил вокруг наспех сделанного шалаша, искал лазейку, то норовил скатиться грязными струйками за шиворот, то пытался вломиться силою с новым порывом ветра. Еши забился под ноги к девочкам: от него нынче резко несло хищным, звериным духом - боялся. Лиза трепала тёплый, вздымающийся и опадающий бок - мол, гляди веселей! это же буря, среди которых жили сорок сороков поколений твоих предков, и ты не пропадёшь! - и пыталась, перекрикивая ветер, гром и дождь, вести беседу. Казалось бы, после такой встречи, после признаний старого колдуна она должна была упасть духом - но не тут-то было, и от её улыбки понемногу всем передалось спокойствие.
- И каковы теперь наши планы? - первым не выдержал Иол, невозмутимо и деловито, как будто не было этого проклятого Ушивари, не было старого, похожего на попавшего в клей таракана мага, да и не они сейчас сидели посреди беснующейся и рвущей листья бури.
- Ждать, пока ливень не утихнет, что же ещё! - фыркнула Анабель ему в ухо. А втихую порадовалась. Её частенько томила тревога: вот сейчас дойдут они до Ушивари, и Иол сочтёт свои обещания выполненными. А может, север ему разонравился оттого, что она так занудно рассказывала о своей родине? Или наоборот, рассказывала слишком много, так что он уже всё знает - зачем ещё ехать? Или просто надоест, или устанет, или из одного из своих долгих полётов Гвидо вернётся с запиской в лапах: возвращайся, мол, ты очень нужен в Школе. Но нет, вот он сидит рядышком и отнимает у попугая шкурку от вяленой козлятины - потому что птицам солёное вредно. Спрашивает, что дальше делать, - а значит, неудача его не разочаровала и он, этот школьный учитель с тонкими губами вельможи, остаётся с ними. На душе легко! Хотя что делать, она, Анабель, не представляет совершенно.
- Это-то ясно, - тот только отмахнулся, - Я имею в виду, что самое время ехать в ваше Королевство? Дорога, по которой мы пришли, должна продолжаться на восток до самой Нин-Таас, называемой ещё "Дверью на север" - хотя должен признаться, в наше время от этой двери осталась разве что щёлка. Но влажные заросли Леса там снова вступают в силу, а состояние дорог, я слышал, описывают как никудышнее. За день покроешь расстояние едва ли в половину того, что мы здесь проходим, а вы, получается, уже потратили немало времени впустую...
- Да уж, полмира объехали. А этот колдун-любитель, может, за соседней дверью развлекался...
- Яворчик, милый, невозможно же спрятать мантикору на заднем дворе. Мне почему-то кажется, кто бы ни был этот человек, он - или она - нерешителен или, может, неумел. Ведь всё, что мы видели, - это вновь поднятые к жизни остатки старинного Уттарова воинства, всякие ветровороты с облупленными носами, твари из такой светлой и проходящей сквозь мельчайшее сито глины, которая в наших краях и не встречается, к большому сожалению придворных мастеров. А его новёхонькую работу мы ни разу и не встретили. И я уверена, этот горемыка - не ровня Уттару! - хорошо спрятался. Представь, мы что, вернёмся и примемся прочёсывать леса и рыться в чужих подвалах?
