- Что ты мелешь, обманщик? Юлишь? - вспылила девчонка, - Ты только что сам сказал...
- Стой! - оборвала её Лиза, - Давайте сначала вытащим его оттуда, а потом поговорим.
- Вытаскивать его оттуда? Может, устроить поудобней или вывести на прогулку? Он что, на доброго дедушку похож? Напомню, этот урод города стирал с лица земли...
- Я знаю, - спокойно возразила Лиза, - и каяться не спешит. Но разве вид живьём захороненного старика тебя хоть сколько утешает?
- Ты иногда как блаженная! - Анабель скрестила руки на груди, - Ну давай, откапывай, если так хочется...
- Не хлопочи ты впустую, блаженная, здесь, сколько в грязи не ройся, вам не сыскать всё равно обветшалого слабого тела, - повторил слепец, найдя прозвище остроумным, и поскрёб жёлтыми, толстыми, как корни лопуха, когтями глину, - Нет здесь ничего, кроме глины. Кровавая, жирная почва и есть мой сосуд, питающий славно меня и поныне. И будь уверена, женщина, ежели бы чародеи, кровь обезьянья, трусливые те шептуны из Абадру, не навалились всем скопом, дал бы он выстоять мне, переждать и согнуть их ответным ударом!
- Ты живёшь...без тела? - от изумления и жалости Анабель даже забыла, как только что ярилась на старика, - как это возможно? Лишиться себя?..
- Должен я был бы скучать по тем немощным членам, вечно меня подводившему и предававшему телу? Я, тонкокостный, увечный, ночами харкающий кровью? Должен молиться о том, чтоб назад получить свои раны? Лишнее. Клятые маги - а ведь среди них и былые учителя и наставники! Из-под морщинистых век кто когда-то увидел, как мальчик азы постигает волшебной науки, тот нынче пришёл растоптать его! Я же таких называю - детей пожиратель, трус, пустосвят, наводящий мороку! Ежели эти б меня не скрутили, не запечатали силу, то я сноровил бы вылепить новое и совершенное тело: сила телесная стала б равна силе духа. Но и они, безыскусной волшбою ударив, как обухом в темя, всё ж расплести не сумели чужое заклятье: так и зарыли, живого, в бессолнечном склепе...
- Или не захотели, - сбил спесь со старика Иол, - Твой вид - само по себе достаточное наказание.
- Его речь - сама по себе наказание! - буркнул Явор, - отчего он говорит нараспев, как змея, которая, извиваясь, пытается заворожить мышь?
- Он же маг, хоть и бывший и, кажется, рассудок его пошатнулся в этой темнице. Это случается и с теми, кто живёт под белыми куполами и рифмует заклинания чаще, чем беседует с другими людьми.
- Кх...кх...Чувствую руку я их на тебе, эту руку Абадру - легче не станет она, пусть минует и тысячелетье. Экий ты умник! А сил твоих не наберётся, даже чтоб чай подогреть, даже чтобы на охоте свистом особым подманивать стайку фазанов! Да сколько бы вас ни набилось в эту клетушку - не чувствую мага. Итак, вас не сокровища манят, каких никогда не копил я, и не колдовские увёртки, каких не смогу показать. И лишь Господина прозванье жжёт вас и колет, как грубая шерсть власяницы. Кто же вы, гости, и по причине какой Уттара вы навестили?
- Ты знаешь, хоть и спрашиваешь, старче! - Лизу, в отличие от Сына Ячменя, радовал и завораживал этот выговор, то ли колдовской, то ли просто старинный, когда люди меньше спешили и могли вдосталь тянуть гласные и смягчать каждый резкий звук, так что она была к старику куда добрей, чем намеревалась, - Отчего может всплыть твоё имя из глубины веков? Оттого, что повторяется бедствие, в котором ты был виновен. Лицо моей родной земли обезображивают глиняные твари - исковерканные, не мёртвые, не живые. И мы пришли, чтобы узнать, как упокоить их. Как остановить тебя, Глиняный господин, если это твоя вина.
- Что ты, блаженная, гнева Его не накликай, путая с бренным, надломленным магом! Это не я был, не я посылал к тебе тварей, но что за соблазн! - Уттар смежил белые ресницы, - Что за соблазн солгать и себя обмануть, на минуту хоть вспомнить, как упивался я силой, кипучей, бурлящей, так что и кровь пузырьками лопалась на языке - ибо тело силу держать не смогло и часть расплескало! Нет. Даже мысли об этом горче, чем сок молочая. Нет, это не я, но какой-то выскочка славный, колдун молодой и сметливый.
- Если мы не маги, то и проверить твоё бессилие не можем, сам знаешь. Поверить тебе на слово, что это не твоих рук дело? Да, выглядишь ты достаточно жалко, - Анабель смягчилась, но это отнюдь не значило, что она собирается льстить старику, - но бывает месть и желание напомнить о себе, и люди ради них готовы вывернуться из собственной шкуры.
- Откуда вы держите путь?
- С севера, - Лиза подыскивала слова, чтоб не ответить колдуну точнее, чем нужно, - из северных земель, что за горами.
- И с чего бы мне мстить северянам, за горной грядою живущим? Если б осталась в запасе моём горстка силы, я разметал бы по Хунти от края до края рёбра Телёнка! Но вы, северяне?.. Едва успеваете вы продышаться между одною зимой и другою. На что вы мне, варвары мглистых, безрадостных долов?
- Вот первый в Хунти, кто поименовал нас так, как другие втайне лишь думают. Похоже, и ты можешь быть честным, Уттар. Расскажи нам...расскажи, как всё было, и кто же Глиняный господин, и мы оставим тебя с миром.
- С одним уговором, о гости. Уттар поведает вам, как валялся у ног Господина, вы же щепы принесите и разожгите огонь, плясуна-непоседу. Вновь я желаю увидеть лица людские...
Четверо беспомощно переглянулись: неужто старик не знает, что слеп? Но и правда, веками сидеть в этой тёмной, душной норе, куда и по случайности не заглянет солнце... Помнить зелёные шапки акаций, мельтешение голубиных стай, серыми хлопьями, чёрными чаинками закружившихся в пиале неба, рваные черты гор, от которых сердце дёргает глубоко всаженный, заржавелый крючок... Помнить - и надеяться снова увидеть, даже если слишком горд, чтобы признаться самому себе. Сказать ему, что надежды напрасны? Кто хочет принести чёрную весть, пусть даже преступнику и негодяю?
- Что же вы медлите, гости незваные? Что за причины стыдиться лиц своих? Может, уродливы севера дети? Или загадку прочту на челе и её отгадаю? Или знакомы глаза ваши, щёки и брови старому Уттару?..
Явор решился. Если уж не струсил первым подойти к замурованному, то и здесь сладит!
- Старик, мы принесли свет с собою, едва зашли в твоё подземное обиталище.
- Но...как...- старый колдун, объятый страхом, попытался дотянуться ладонями до лица, ощупать его, но тщетно. Только длинные ногти заскребли по запавшим щекам и подбородку. Куда только делся мягкий напевный голос! - Обманщик! Беспомощен я и повержен, и что ж, это повод смеяться? Ты в грязь меня глубже не втопчешь! Я сам уже грязь!
- Прости, - вздохнул Явор как можно спокойней, так, как разговаривал со старой матушкой, когда она сердилась, - я вижу твои глаза, и они подёрнуты белизной, как осенние лужи - первым снежным крошевом.
- Крошево? Снежное? - оторопело повторил Уттар, а после сердито рассмеялся, - Это ли вашей погоды причуды северной? Я их не видел - и, значит, уже не увижу...
- Мне жаль, - Сын Ячменя не знал, что ещё добавить.
- Окаянное тело! О, кабы ладони не были потребны для моего мастерства колдовского, для пущей сноровки! Кабы умел двойником бестелесным в небе витать я, покуда заклятье читаю! Вылепил руки б себе и крепче и чутче я прежних, что за чело я сваял бы - под стать своему дарованью! В глину ушёл бы я весь - и из глины бы переродился... Но жалок и слаб человек - и природа моя снова подводит меня. Пора старику распрощаться с чаяньем глупым: что то ли дугою земля изогнётся в хребтине, то ли, размётаны бурей, исчезнут холмы надо мною. Иль махайрод, великан, грязь разгребёт своей лапой, и в просветах тотчас я небо увижу... Что же, порой ожиданье режет больнее, чем злость и бессилье, и теперь от него я свободен!
- Махайроды, верно, вымерли, старче, - Явор покладисто ответил и на это, - мы шли сюда долго, а не услышали даже рыка.
- Как простодушен ты, юноша, словно лесное дитя, словно дикое семя. Что, и тебе не пришлись по душе безделушки из глины? Пропащие люди... Но полно. Я расскажу тебе, что пожелаю и вспомню, а боле ни слова.
И Уттар поведал им свою историю, иногда захлёбываясь кашлем, как мелким песком, но чаще нараспев и гладко, ведь не было в том рассказе ни проигранных поединков, ни обид, ни мелочной, злой любви. А может, и впрямь их не существовало для мятежного колдуна: время мягкими кошачьими лапками прошлось по воспоминаниям, стирая всё, о чём можно было бы пожалеть, пока не осталась история мальчика, чей талант расцвёл в деревне на краю мира, где дома на три бревна уходили в груду рыбьих позвонков и клейкой чешуи. История юноши, сохнувшего над пергаментами, пока его ровесники, собравшись в голубом мерцании мятных прохлаждающих свеч, лакомились арбузами и солёным сайгачьим сыром и рассуждали о смысле жизни, допустимости использования магии по мелочам да о том, что спрятано за Великим Южным океаном. Не самого блестящего, не самого могучего, и уж точно не самого богатого - но единственного, кто в праздничную ночь, когда улицы посыпали красной мукой, люди плясали до изнеможения, а разбуженные птицы носились меж башнями, внося свою лепту в общий гвалт, прятался в библиотеке, дожидаясь, когда ключ заскрипит в замке, чтобы вдоволь начитаться книг с верхних полок. Ничего запретного, нет, - только старое и совсем забытое. Он не снискал любви ни у сверстников, ни у наставников, - может, потому что всегда имел ответы на обращённые к другим вопросы, может, потому, что от долгих бдений над книгой голова его втянулась в плечи, а плечи заострились, как у летучей лисицы, а от недоедания он мёрз до дрожи и в самый полдень. Но всё же школьные годы были лучшей порой в его жизни, когда высокое колдовство, желанное и недостижимое, обступало его. Бедный малый, он надеялся остаться при Школе младшим наставником, но ему отказали в этой чести, отметив, что он недобр к младшим. Но если они искали любви, разве не стоило им остаться дома, путаться в складках материнской юбки? Разве нет?
Так Уттар стал вольным мастером. Он ходил из города в город, от сухих предгорий до южного мыса, где в переплетение трав можно биться, как рыба в сети, и так и не пройти. Он жил на берегу Великих Стоячих Вод, где в полдень можно было видеть, как поднимаются со дна допотопные дворцы и тянут руки статуи. Но правды он там не увидел, как бы высоко ни стояло солнце. Его брали управлять погодой на лодки с парусами из рисовой бумаги на восходе, а на закатном берегу он лечил людей, что вымазывают пальцы чёрной краской. Но не стал Уттар ни заклинателем ветров, ни врачевателем, ни городским магом, ни защитником караванов. Проходило время, и бывший юноша согнулся и иссох, а волосы припорошило сединой, но он так и не мог нащупать нить, что привела бы его к славе.
Нет, он не желал ни денег, ибо ничто из того, что можно купить, не тешило его, ни лицемерной похвалы - ибо разве не держит всякий хвалящий за спиной камень? Но жажда вписать себя на страницы истории двигала им, ведь история и есть правда, и никто не посмеет спорить с нею. Обращался Уттар к воде и к огню, ко времени и расстоянию, подчиняя их себе и сковывая. Он менял зрение человеческое, преломлял и затуманивал, и то же делал с чувствами, и то же делал с разумом, но не было в том ни размаха, ни величия, и невежественный дикарь с обезьяньим черепом на посохе и то сделал бы не хуже. А время уходило.
И однажды, в страхе, что может и не успеть, он направил усталые стопы на север, в родную деревню: там будет он жить отшельником, бдеть денно и нощно, пока не добьётся своего - или не умрёт от усталости и голода. Щеки Уттара ввалились, а глаза округлились, словно переспелые виноградины, и кожа слезала с ладоней белыми лоскутами. И однажды - о нет, он не пытался преступить закон, лишь в сотый раз пытался услышать голос земли, и кто виноват, что земля в здешних местах такая глинистая, а бедные руки его были так исцарапаны? - его кровь смешалась с глиной, и в тот же миг земля рванулась у него из под ног, скользкая, как мокрая коровья шкура, верх перепутался с низом, и мгла колючей шерстяной нитью вошла в его зрачки и скрутилась воровскими узлами, так что от страха и слёз колдун ослеп. А обрёл он или нет способность снова видеть - неважно, ибо Тот, перед Кем он предстал, был неизъясним. И только то мог вымолвить Уттар, что это был бог, но совсем не такой, какие улыбаются в храмах городов Хунти, даже не те, что паясничают в часовенках на перекрёстках. По его губам не провела мягким пёрышком радость, волосы не обрамляли лицо мягкой шапочкой, делая его похожим на конфету в ореховой стружке, мочки ушей не были крохотными и аккуратными, как свежевыбитые монетки. Ничего этого, сладкого и лёгкого, не было в огромном, меднокожем, едва перепоясанном Господине. Его лицо вообще не было лицом человека. И впервые в жизни старый маг ощутил благоговение - он знал, он чуял, что не такими должны быть всевластные боги, как в успокаивающих небылицах жрецов, что страшен и сияющ должен быть их вид. И пал Уттар на колени, крошечный и хрупкий, как подёнка, и Господин, уже занесший над ним тяжёлую длань, пощадил человека.
Нет, он не изливал на старого мага особую благодать: тот лишь пробудил его от долгого сна, и сила его выплеснулась на мир, проникла в землю, в холмы и мягкие речные обрывы, в утоптанные дороги всюду, где после дождя ещё долго стоят лужи, бурые, как бычья печень. Проснулся Глиняный Господин - и переполнилась глина, доселе безмолвная, жизнью, стала эта жизнь рваться наружу, и самой крохотной щёлочки было ей для этого довольно. И доступна стала бы эта сила любому, кто пожелал бы, догадался или дерзнул. Но дерзнул один Уттар, а что было дальше, можно прочесть в книге или выпытать у болтливого старика, и нет нужды повторять это ещё раз.
Уттар оборвал свой рассказ там, где, наверное, заканчивал его каждый раз, баюкая самого себя в темноте подземелья. Так он оставался победителем, искавшим и обретшим, отважным, положившим жизнь на чашу весов - и не впустую. Его слушатели - у кого когда были столь чуткие слушатели? - могли бы поклясться, что год за годом многое неприглядное исчезало из той истории, сглаживалось, пока она не превратилась в ладную сказку. Изгнание стало паломничеством, магия крови - столкновением случайностей. Так ветер выдувает мягкие породы, придавая скалам гордый, величественный вид. Но они не прерывали его и не спорили, и даже бесхитростный Явор не признался старику, что история пережевала его и, найдя неуместным, выплюнула, разве что в дырявых её зубах застряло несколько поверий да примет. И почти никто нынче не знает имя Уттара. Глумиться над стариком, четыре сотни лет водящим за нос самого себя, было не то что совестно, а как-то даже постыло.
Сам колдун повесил голову, выдохшись, жидкие космы мазнули по скулам и съехали на лицо. Неспешный, но непрерывный ход своего рассказа он выдержал до конца, и говорил так же напевно, будто оглаживая каждую гласную языком и губами, но это далось нелегко: под конец он совершенно охрип, и сейчас с каждым вздохом из его груди - нет, поправляла себя Лиза, из груды глины - раздавался сиплый свист.
- Сссс....устал, - старик с натугой засипел, - забыл, сколь протяжны бывают беседы и сколь утомительны люди. И пусть вы не лжёте и в мире подлунном сменились эпохи, но я ни на грош не стал больше ценить разговоры.
