Потом воздух стал более сырым и густым, как забродившая сыворотка, среди ветвей заколыхались рыхлые белые хлопья, которые, казалось, вот-вот забьют нос и рот. Они всё же исчезали от прикосновения, но неохотно, оставляя на коже противный налёт. Поначалу мутные, как клочья тумана, они становились тем гуще и ярче, чем дольше рассматривали их ребята: скоро над ними, едва не касаясь волос, порхали десятки ночных мотыльков со взбухшими мохнатыми тельцами. Тяжёлые, как мокрый бархат, крылья размером в ладонь смыкались и размыкались бесшумно, только всё сильней и навязчивей становился тёплый запах гниения. Путники старались сосредоточиться на земле под ногами: кочка, коряга или редкая лужица в развороченном пне теперь были им в радость, отвлекая от навязчивых обманок леса, и даже влажные ладони листьев, бьющие по лицу, только освежали и смывали липкие следы прикосновений бабочек. Лиза крепко держалась за Явора: среди этих видений он казался таким надёжным, прочным, вечным - куда надёжней, чем сама она, мягкий, слабый человек, которого от малейшей царапины начинает покидать толчками жизнь. К тому же это у него на груди слабо постукивало гранатовое ядрышко, и в те мгновения, когда смолкал хруст и шорох веток, шуршание красных камешков внутри было единственным звуком среди мельтешащих безмолвно обманок. Ну а сам Явор то и дело клал руку на плечо Анабель: забывшись, вся обратившись в чутьё, пока спутники её ковыляли, спотыкаясь о корни, она почти скользила над землёй, быстро и легко, и эта бесшабашность грозила завести её слишком далеко.
Мотыльки особенно густо роились у толстого, узловатого дерева: мерцание выхватывало потрескавшуюся кору, неряшливые пучки давно засохших воздушных корней и скрюченные, как пальцы солевара, ветви. После встречи с червягами Явор догадывался, что ничего приятного этот тусклый свет не принесёт, но всё равно шагнул ближе: на толстой развилке ветвей сидела спиной к нему малышка. Вот она шаловливо болтает пухлыми пяточками - они всё равно что пара нефритовых шариков. А вот ему кажется, что он уже видит её цепкие ручки, и ноготки - все в белых точках, не ест как следует, непоседа, - и оборванное платьишко, протёршееся на локтях. Он сразу некстати вспомнил потерявшихся девочек из сказки, подумал - чем Пряхи не шутят, может, обратились малышки в духов, коротают вечность в этом заплесневелом лесу...сердце кольнула глупая жалость. Сделал шаг к маленькой незнакомке, и она как почуяла - перевернулась, повисла на ветке вниз головой, протянула ему ручонку - счастливая улыбка в белой короне спутавшихся волос. Ещё шаг, он поднял было руку в ответ - и коротенькие, толстые, как фасолевые стручки, пальчики вдруг вытянулись и заострились, прошив иглами протянутую ладонь, улыбка расползлась потёками по маленькому личику, превратившись в кривую гримасу. Явор отпрянул и скривился, прижав ладонь к животу, гранатовые крупицы зашумели, как обезумевшие, почуяв неладное, а из ладони всё брызгал и брызгал живительный сок, и в смрадном застоявшемся воздухе вдруг остро и свежо пахнуло срезанными цветами. Маленькое чудовище билось в корчах удовольствия: от кончиков острых пальцев в бесплотное тело растекалась сила, жизнь, выпрошенная, украденная у простака.
Лиза бросилась к Явору - вернуть, оттащить, но летящая навстречу бабочка мазнула её по щеке тяжёлым крылом, меховое тельце на мгновение прижалось ко рту, и обомлевшая дочь гончара от ужаса на мгновение забыла, как дышать. Отдав каплю своей крови этому призрачному миру, они перешагнули через раздел: десятки белых глаз стали шарить по их лицам, холодное дыхание заставило покрыться мурашками кожу. Волоски прозрачной плесени набрали силу и теперь хлестали по щиколоткам и немилосердно жглись. Отведав крови, призрачные существа пришли в движение: воздух наполнился гудением, шелестом и свистящим смехом и чмоканьем уродливой девочки, облизывающей ладони, а откуда-то позади эхом вернулись тяжёлые удары - огромные червяги продолжали свой танец, но теперь от него ломались ветви и взмывали над землёй бурые опавшие листья. И бабочки, бабочки...Анабель попыталась увернуться: одна, вторая с тяжёлым свистом, как комья грязи, пронеслись мимо, ещё одну она сбила и крепко придавила пяткой - тварь рассыпалась белой трухой. Но духов, верно, только притягивала разрушительница: оставив в покое её спутников, они набросились на Анабель, как на блюдечко с нектаром. Трусиха Игг взвилась до самых узловатых ветвей и рухнула на Лизино плечо в поисках защиты.
- Замри! - крикнула Лиза подруге, - они на силу твою летят! Их же жизнь манит, движение! Не успокоятся, пока не выбьешься из сил...
Но Анабель не слышала её. Закрыв глаза, она уклонялась, поворачивалась, била - три последних года она усваивала этот способ встречать трудности, порой изрядно приправленный горечью, и он крепко засел под кожей. Мохнатые мотыльки всё прибывали... Что-то горячее ткнулось Лизе в шею чуть ниже уха: Игг пряталась, видеть не желая этих пугающих созданий, этот лес, в который её затащили силком. "Дурашка, верит, я смогу её защитить, а я... А что я?"- горько подумала Лиза.
И эта мысль одновременно обожгла стыдом и странным образом придала ей сил: эй, ещё долгий путь и столько важных дел впереди, разве она позволит каким-то лесным призракам ей помешать? Или так и будет полагаться на храбрость своих спутников, жалкая, испуганная, бесполезная? Да в конце концов, у её матери, нимфы, такие были б на побегушках!.. Что-то она да может сделать тоже - хоть попытаться! Девочка собралась с духом, дёрнулась, разбрызгивая вязкую грязь пополам с жалящей слизью, и, вцепившись одной рукой в растерявшуюся Анабель, а другой - в скрипящего зубами от боли Явора, помчалась прочь от гримасничающего духа, от мотыльков, бьющихся об их лица, как о стеклянные фонари, от белых пузырей, с шипением поднимающихся из земли...каким-то чудом ей удалось разглядеть крошечное тёмное пятнышко среди болезненного мерцания леса, и она устремилась туда, подбадривая друзей. Еще недавно мрак заплетённого вредительской травою леса пугал её, теперь он был таким желанным! Зашвырнув спутников в тёмный круг, она сама рухнула на четвереньки и позволила себе отдышаться. Между её ладонями чернела самая что ни на есть обычная, привычная земля: в свете огнептицы виднелись пара мелких камешков, листья, пустая улиточья раковина... На расстоянии чуть больше вытянутой руки извивалась плесень - налившаяся силой, разбухшая, она уже была больше похожа на дразнящиеся змеиные языки, чем на ворох осклизлых ниток. Но несмотря на это, её влажный, вкрадчивый шёпоток стал тише, а гранатовые песчинки, наоборот, загремели звонко и задиристо, как птицы по весне. Их голосок окреп и будто бы раздвоился.
- Стой-ка, - пробормотала Лиза, поймав себя на этой мысли, - может, не раздвоился, может, это они и взаправду на два голоса запели?
Девочка прикинула на глаз центр круга и принялась разрывать ногтями влажную землю. Больно кольнула, впившись под ноготь, невидимая соринка, выгнулась потревоженная уховёртка. Но потом палец наткнулся на что-то твёрдое...и соскользнул, а серебро поймало отблеск желтоватого свечения и преобразило в ровный, нежный, согревающий огонь. Лиза спешно выкопала шарик и обтёрла о юбку - какая удача, даже крупней, чем Яворов, и сияет, как новенький! Так вот что отпугивало светящуюся дрянь! Лиза помахала гранатовым оберегом: стоило опустить его пониже к земле, и живая гниль, попавшая в границы нового круга, начинала со злобным шипением таять. Тогда она взяла Анабель за руку, разжала пальцы и чуть не насильно засунула шарик подруге в ладонь. Последние мотыльки, мокрыми листьями осевшие у ведьминой внучки на плечах, подобрались и разлетелись. Можно было перевести дух.
Забавно, - подумала Лиза, - мы словно у костра, в крошечном круге света, и хищники ждут, пока догорит последняя головёшка. Только у нас всё наоборот: огонь наш тёмный, а у здешних волков лапы утопают в светлом сиянии. И куда смотрели собиратели сказок...
По крайней мере, ей хватало сил шутить, а значит, всё было не так уж плохо.
Анабель пришла в себя и покраснела, стыдясь за свой срыв. Она не видела ничего удивительного в том, чтобы возиться с друзьями, когда их злосчастную лодку выкинуло на берег, и она собиралась сделать это ещё раз, если придётся, - в конце концов, таскала она и брёвна в хороший мужицкий обхват. Но как тоненькая, нежная гончарова дочка смогла отволочь сюда их, двоих дураков беспомощных? Она оглянулась, ища глазами духа, ту дрянную белую девчонку, но увидела только далеко и неясно, сквозь решето стволов, узловатое дерево, объятое свечением. Последние мотыльки бились о границу их зачарованного круга, и с помятых крыльев облетала пыльца.
- Прости, - повинилась она перед Лизой, - может, не стоило нам вообще сюда идти.
- Ничего, это нам урок, слишком уж засиделись в деревне. И потом, - её голос упал до шёпота, - это же не последнее проклятие, с которым нам придётся иметь дело...я вспомнила свою бабочку, ту...
Подруги кивнули друг другу, давая понять, что всё помнят, и одновременно приободряя. Если твари Глиняного Господина - это тоже проклятие, чёрное чародейство, лучше уж попробовать свои силы тут. По крайней мере, узнать, есть ли управа на такую нечеловеческую, страшную, наизнанку вывернутую жизнь, как заживо гниющие лесные духи...или глиняные олени о двух головах.
- Ну вы даёте, девчонки! - закашлялся пришедший в себя Явор. - Прямо заговорщицы! Что, никого кроме меня не волнует судьба изумцев, живущих в этой зелёной духоте?
- Они, по-моему, уже привыкли и даже неплохо устроились, - фыркнула Анабель, отряхиваясь, - это всё равно что жить под мягким одеялом, пусть и травяным. Никаких грабителей и ночные танцы до упаду. Так что чего их жалеть? Я просто чую, что всё здесь...неправильно как-то. Шиворот-навыворот. Не объяснишь, а вот Алиса уж погоняла бы этих изумцев пыльной метлой...
- Ты б их так не ругала, - перебила её Лиза, - мы и сами так втянулись в это веселье, что чуть жить здесь не остались. Но мне тоже их не жалко - хорошо же устроились! Кроме разве что жрицы из сказки и её девочек. Не может же быть, чтобы Пряхи отвели кому-то такой уродливый узор на накидку, блеклый, непомерно долгий...
- Вот и я говорю - неправильно! - тряхнула Анабель волосами. Потом уставилась на серебристый шарик в раскрытой ладони, словно впервые его заметила, - Ой, Явор, прости, схватила твой амулет...Как не твой?
Лиза в двух словах объяснила, как чутьё привело её к чёрному кругу, и как забряцали гранатовые зёрна, заслышав своих братцев в земле.
- Старик-землепашец говорил, раньше много таких делали, и теряли много, значит, - заключила Анабель. Твёрдый рассудок и хватка вернулись к ней, едва она получила мало-мальски понятную цель. - Может, это не такая уж и удивительная случайность. Может, мы и больше нашли бы, если б глядели по сторонам. Теперь держите уши востро! Явор, ты ещё знаешь, куда нам идти?
Явор, ничуть не колеблясь, махнул куда-то в сторону. Левой рукой. Правую, зацепленную духом, он всё так же бережно прижимал к животу - она уже не болела, но, тяжёлая и безвольная, всё ещё казалась каким-то чужим обрубком.
- Пойдём?..
- Ну, идти назад точно было бы глупо, - улыбнулась, подбадривая друзей, дочь гончара.
Совсем скоро они нашли третий гранатовый бубенчик, а там и пятый, и седьмой. Явор, в чью ладонь понемногу возвращалась жизнь, только присвистывал, раздвигая набухшие стебли и разгребая листья:
- Вы поглядите, здесь когда-то было великое побоище!
Он же настоял на том, чтоб не пропускать ни единого тёмного пятна в траве, не жалея ни ногтей, ни стремительно утекающих ночных часов. Девчонку-духа ничуть не смутил его оберег, - видно, слишком была сильна, - так что же говорить о том, кто питает этот живой зелёный полог?
А в остальном дорога стала лёгкой, почти приятной: белёсые языки нехотя втягивались в землю, заслышав шуршание каменных зёрнышек, и призрачная мошкара опасливо вилась высоко над ними, билась и кружилась в момордике. Темнота обтекала деревья медленно, нехотя, струилась по бугристым корням, поднявшись выше, сбивалась, спутывалась в крепкие узлы среди стеблей горькой дыни и затихала: ночная владычица, она сама попадалась в ловушку в этом лесу, как стрекоза - в паучьи лапы.
Несколько раз путники видели странные картины, которые показались бы им пугающими в другое время, да только в этом заворожённом лесу они скорей бы испугались, столкнувшись с простым человеком, здесь же и должны были разгуливать чудища. Вот они встретили стайку длинноногих, бескрылых птиц: существа ворошили землю, глубоко вонзая тонкие, как шило, клювы, а потом отирали их о воспалённые колени. Иногда то одна, то другая поднимала голову к небу, и раздавался тихий, словно эхом пришедший издалека гортанный клёкот. Вот упало мерцающее перо и, едва коснувшись земли, растворилось среди стеблей травы-плесени: та, напитавшись, стала расти и лосниться на глазах, будто это не отдельные были создания, а вода, перетекшая из одного сосуда в другой. А может, так оно и было, - успокоенно подумала Лиза, - может, это просто рябь на воде от ветра, уродливые наросты на коре от болезни: ни разума своего, ни желаний?.. И когда птичий пастух, высокий и такой тонкий, что пролез бы в обод пивной кружки, завидел их и, прекратив размахивать хворостиной, сделал к ним шаг - глаза смотрят, не моргая, как будто его создатель забыл дать ему веки, а рот кривится, и белая, как молоко, слюна падает на траву, - она даже не испугалась, а только потрясла слабо связкой гранатовых шариков. И пастух покачался в нерешительности на своих ногах-ходулях и отступил.
Другой раз проехала мимо них странная женщина: совершенно нагая, она развалилась на спине огромной жабы и, положив руки под голову, любовалась переплетением веток, уходивших всё выше и выше и там таявших в непроглядном мраке. Любовалась...или просто ловила духов-мотыльков длинным клейким языком. Заслышав перестук красных камешков, она зло ощерилась на путников, согнула ноги в двух парах колен сразу, вонзила шпоры в бок своего странного скакуна и умчалась, с треском ломая заросли.
Немного погодя спутники увидели нежный свет, пробивающийся из-за деревьев. Нет, это было не гнилостное дыхание леса, не грязно-жёлтое мерцание, наводящий мысли о переспелых, валяющихся на земле, полопавшихся плодах. Это был мерный, бережный, ласковый свет, жёлтый, как свежие утренние одуванчики, как перо иволги, как глаза проказника-леопарда.
- Что, неужто солнце восходит? - сказал Явор и сам себе не поверил, - Мне казалось, времени у нас вдосталь...
- Нет, - ответила Анабель и, взяв его за руку, потянула поближе, заставив выглянуть из-за веток, - если и есть где-то такое продолговатое солнце, то уж точно не в нашем мире.
Там, в переплетении лиан, как в плотном и мягком коконе, возлежал огромный плод момордики, тугой и налившийся, сияющий, как слиток чистого золота. Люди приблизились, зачарованные: вблизи Хозяина Леса было светло, как солнечным летним утром, так ярко переливался он золотыми и медными сполохами. К нему хотелось прижаться щекой, обнять, слиться с ним, и почудилось - вот он, самый желанный, самый долгожданный приют...
