Одни пряхи знают, что он искал в наших краях, но он как пришёл, так и сгинул, оставив Алисе на прощание дюжину рецептов настоек и подарочек под сердцем, - вздохнула Анабель, - так, по крайне мере, рассказывала она сама.
- Далековато забрался твой дедушка, - улыбнулась Лиза, - тяга к путешествиям, получается, у тебя в крови. Теперь не придётся голову ломать, как это ты решилась со мной сюда отправиться! Ммм...а у твоих дяди с тётей тот же отец?
- Нет, - разочарованно вздохнула Анабель, - не тот же, но кто они были, эти два других проходимца, я так и не выведала. Алиса разворчалась тогда, что не моё это дело - и то правда. Свалятся на её голову ещё внучата - им и расскажет. Дети, говорит, стали бы горевать по несбывшемуся отцу, а внукам такая беда не грозит. Так пусть уж лучше знают, чья бедовая кровь у них в жилах плещется и спокойно спать не даёт.
- А она у всех троих бедовая, зуб даю! - подхватила Лиза, и они окунулись в воспоминания о Кармине, тёплые, как нагревшиеся на солнце доски, и сладкие, как орехи в карамели.
Меньше всего хотел покидать Изум Явор, и всегда у него находилась сотня отговорок, одна другой занимательней: то Белый День, когда каждый уважающий себя хозяин дома ставит перед дверью жаровню, печёт тонкие, хрусткие, круглые, как солнце, вафли, и угощает прохожих, то полгорода идёт собирать целебные плоды змеиного дерева, а кто поможет хозяйке гостиницы, которая ну никак сама не управится - пальцы у неё мягкие, как топлёное масло? Ещё надо посмотреть, как изумские девчонки рыбачат с ручными зимородками, облачиться в зелёные маски на Празднике Богомола и хлопать в ладони так, что на следующий день больно держать даже кружку, да и самому понырять в стремительную реку пониже порогов, где, говорят, перевернулась лет шестьдесят назад лодка ювелира, - благо, нырять Сын Ячменя мог как никто другой и даже нашёл вызолоченную пряжку от ремня да погнутую серёжку с лимонно-зелёным, как речная вода, из которой его подняли, камушком...
Девочки сначала думали, он попал под очарование Ирмы или хотя бы её сладких песен, и только посмеивались. К тому же всё в здешних краях было сказочно дёшево, а то и вовсе бесплатно - кажется, изумцы считали их ещё наполовину детьми, которых сами боги велели опекать, и щучки уплывали из Лизиных рук медленно и неохотно, так что голос совести, напоминающий о Кармине, глине, угрозе больших бедствий, слабел, разморенный нескончаемым летом и бездельем. Лиза сама не заметила, как ослабела хватка её пальцев и отросли ломкие белые ноготки - глядишь, теперь ей, как в детстве, не достало бы сил разогнать гончарный круг, а она думать не думала об этом, и каждый вечер под нежный напев арфы перебирала зелёные Яворовы волосы - всё равно что букет собирала: листочек к листку, колосок к колоску. Но вот уехала Ирма с товарищами, оставив после себя лёгкую грусть и запах рисовой пудры, а Сын Ячменя и не думал собираться в путь - наоборот, он, кажется, мучительно привязался к городу: днём то пропадал, часами кружа по окраинам, то в час отлива стоял на обмелевшем, илистом берегу реки и поддевал пальцами ног грязную земляную кашу, распугивая жёлтых крабиков. И всё прислушивался, прислушивался. Ночью иногда, просыпаясь, девочки видели, как он подходил к закрытому окну, прикладывал ухо к ставням и замирал. Но поскольку веселились они днём от души, у них уже не оставалось никаких сил тревожиться об этом.
Пока однажды Лиза не проснулась от сквозняка: поджала ноги, подоткнула под себя лёгкое одеяльце, и тут сон пропал - как шершавым коровьим языком слизнуло. С чего б это сквозняк - в комнате с наглухо запертым окном? В самые жаркие ночи хозяйка, сама удивляясь собственной расточительности, выдавала им тазик со льдом, но проветривать здесь никто не решался, тем более в такую-то ночь - в новолуние.
Лиза поднялась. В углу карниза, сунув голову под крыло, крепко спала Игг - по остывшим красно-бурым крыльям пробегали редкие всполохи, и толку от неё было мало, но Лизины глаза привыкли к темноте. Она заметила Явора, склонившегося над замочком в углу окна. Один он уже, судя по всему открыл, и сквозь щель в комнатку врывался свежий воздух и темнота - гораздо более густая и плотная, чем светло-коричневые, как спитой чай, уютные домашние потёмки.
- Ты чего это делаешь? - зашептала она, и тут же поняла, что вопрос-то глупый: Сын Ячменя ковырял в замке тоненькой костяной зубочисткой, время от времени прикладывая к нему ухо. - То есть, зачем?
- Тсс, - он поднял к ней лицо, слабо мерцающее в полумраке, - не сбей меня, а то если эта штука обломится да застрянет внутри, хозяйка мне спуску не даст!
- Но зачем ты это делаешь, - не сдавалась Лиза, - тебе уже не хватает безобидных местных развлечений, решил посмотреть на диковины пострашней?
- Деревья боятся, - Явор отвёл взгляд, потом мотнул головой, словно стыдился, как грустно и серьёзно звучит его голос, - звучит смешно, наверное? Тогда вот что послушай. Дикие животные обходят ночью город стороной: видела, под вечер целые стаи снимаются с деревьев и улетают куда подальше? От ястребков до мелких, с ноготок, трясогузок. Тут ни гнёзд нет, ни нор, а сколько заброшенных домов - должны хоть один летучие лисицы облюбовать? Но это животные, они могут уйти, юркнуть в закрывающуюся дверь, забиться в подвал. А деревья так и стоят, полузадушенные этой дрянью.
Под этой дрянью, Лиза сразу поняла, он имел в виду не только лапищи горькой тыквы. Ох Пряхи, да это же вообще самая длинная речь, которую она слышала от Явора.
- Я думала, - она помялась, пытаясь обойти неприятное слово, да так и не смогла, - думала, проклятые города должны выглядеть иначе. Не такие шумные, весёлые, полные жителей...
- Люди, наверное, ко всему приспосабливаются. Покинуть свой дом, стать жалким попрошайкой? Лучше уж поставить на дверь второй засов и надеяться, что хуже не будет. Но знаешь, - раздался лёгкий щелчок, замок подался, и Явор с облегчением опустил руку с зубочисткой, - это ведь просто трава-переросток, она даже красива, и я не могу понять, откуда в ней столько зла...
- Она тебе нравится, потому что немного похожа на твой дом, а? - Анабель села в кровати, привлечённая их разговором, - Это буйство листьев, заставляющее человека сдаться. Но ты прав, в этом нет зла. Зато я, кажется, ухватила клубок за второй кончик нитки.
Она рассказала им о том, как попала в заброшенный храм и говорила с женщиной, потерявшей детей, а Лиза пересказала по памяти сказку из серебряной книги.
- Страшная сила Хозяина Леса, с которой не мог совладать он сам...выходит, горе и отчаяние жрицы, может даже, какое-нибудь одно жестокое слово, которое она выкрикнула перед смертью, стали дурным семенем, упавшим на взрыхлённую почву, - подвела итог Анабель, - вот с Изумом и случилось это...
- Безумие, - усмехнулся Явор, произнеся невольную рифму, - да, природа здешняя словно взбесилась.
- И что нам делать? - Лиза уже почувствовала заговорщический дух между двумя друзьями, в их медленном взвешивании слов, в быстрых, точных движениях Явора, который, встав на цыпочки, ковырял третий замок, в прищуре Анабель, с которым она когда-то смотрела на дерево: много ли досок из него выйдет да какой длины?.. Сейчас всё взвесят, измерят и отправятся. Но куда?..
- У нас есть эта штука, - он вытащил из-за ворота рубахи гранатовую погремушку. Шарик висел на нитке, начищенный до блеска - по всему ясно, что Сын Ячменя не первый день раздумывал об этом, - не зря ж нам её дали, я так думаю. А где-то в лесу есть сумасшедший дух...
Он не стал договаривать - вдруг, если он озвучит свои мысли, тут же и покажется себе самонадеянным и глупым? Подумать только, трое чужаков возомнили себя избавителями, охотниками на духов! Да кто они такие? И разве изумцы не пытались за эти сотни лет избавиться от гада привычным способом?
- Город разрушили во время войны, а значит, люди приходили и уходили: отстраивали заново, приезжали пытать счастье, или наоборот, не смогли справиться с воспоминаниями и сбежали. Ни у кого толком не было времени разобраться, что же произошло. Может, через пару поколений стали думать, что так всегда и было: место, дескать, нехорошее, зато богатый урожай, - ответила на невысказанный вопрос Анабель.
- Ну а как же сказка?
- А ты часто веришь в сказки? - хмыкнула ведьмина внучка, - я тебе таких сказок, которые раньше были правдой, а потом обмельчали, сходу больше вспомню, чем у тебя пальцев на руках.
Тихо клацнул последний замочек, и Явор отодвинул тяжёлые ставни - проскрипели и замерли, а в комнату хлынул свежий, острый, перечный запах набирающей силу ночи. Анабель деловито привязала верёвку к ножке кровати - дубовая, выдержит! - и выбросила конец в окно. Лиза перегнулась через подоконник, ожидая услышать всплеск, такой чёрной была ночь, как вода в заброшенном колодце, но верёвка просто исчезала в паре пядей от окна: как если бы там кто-то обрезал её невидимым ножом, зубами откусил. Девочка огляделась, надеясь увидеть милые приметы дневной жизни: нежные гороховые усики, свесившиеся с крыши, земляничные листья, - но и они словно исчезли. Она судорожно вздохнула и отошла от окна.
- Как же мы пойдём?..
- Пойдём, если я уговорю Игг, - сквозь зубы пробурчала Анабель, пытаясь достать огнептицу с карниза, но та, к удивлению Лизы, только пятилась, перебирая чешуйчатыми лапками, всё такая же бурая, еле тлеющая, как угли под перевёрнутым горшком. Анабель со свистом втянула воздух, принуждая себя к терпению. - Ну же, давай, малышка! Я знаю, что тебе страшно, но нам всем тут не по себе...
Но как она её ни увещевала, как ни дразнила, ни бранила - даже пыталась согнать карниза мягким веером из крашеных перьев, даже сманивала угощеньем, - а птица не желала покидать своего места. Только когда Анабель, запыхавшись, прекратила свои попытки и проворчала: "Эх, и что Алиса сказала бы...", Игг нехотя спланировала ей на плечо и начала розоветь понемногу с кончиков крыльев, как будто кто-то невидимый раздувал меха.
- Вот так, кормлю, пою, пёрышки перебираю, а за хозяйку всё равно старую ведьму держит, не меня, - притворно грустно вздохнула девочка и проверила пальцем остроту верного топорика. Да, всё ещё хорош, стружку снимет не толще бумаги, да только что такое топорик против оголодавших духов?
И всё же она помянула богов, каким вдруг не лень продрать глаза в безлунную ночь и подсобить отчаянным душам, перекинула ботинки через свободное плечо и соскользнула во мрак. И сама удивилась, когда через пару ударов сердца коснулась ногами мягкой, нехотя расстающейся с теплом дорожной пыли. Игг сердито урчала, поскрипывала, как только-только запущенные мельничные жернова, - разогревалась, и в этом слабом свете Анабель разглядела дом напротив, зашоривший глаза, ослепший, как статуя в безымянном храме. Потом рядом приземлился, громко топнув, Явор, - "Ну прямо как колода!", съязвила Анабель, - и страх сразу ушёл. И стоило им подхватить и бережно опустить на землю Лизу, как Сын Ячменя махнул рукой: туда, мол, прочь из города, вслед за невидимыми изгибами старого речного русла, как будто слышал настойчивый зовущий голос.
Лиза переживала, что их заметят, но сквозь запертые ставни не просачивалось ни звуков, ни света - только из низеньких хлевов с соломенными крышами тянуло сладким запахом преющей травы, навоза, козьего молока. Однако не казался Изум и покинутым - просто само время здесь сморил сладкий сон, и оно свернулось клубочком, подмяв под себя каменную подушку города. Иногда, выглянув из-за переплетения стеблей, путникам ободряюще подмигивали звёзды - большие, полновесные, как райские яблочки.
- Непонятно, чего вообще боятся здешние жители, - прошептала Анабель.
Но вот они прошли мимо последнего дома на главной дороге, мимо сторожевой башни, где, задвинув ставни и на несколько часов оставив бесконечную борьбу с наступающими зарослями, сладко спали хранители Изума, и свернули в лес. Путники оказались в глубокой, влажной ложбине, бывшей некогда руслом реки, пока его не запрудили мёртвые стебли момордики, не завалили палые листья, и воды поневоле не свернули в более гостеприимные края. Теперь уже живая крыша сомкнулась над ними, совершенно непроницаемая, и свет звёзд, так ободрявший, скользил по широким листьям, не достигая земли, а сама земля была мягкой и топкой, как подгнившая перина, и пыталась засосать их. С каждым шагом всё сильнее наваливалось чувство безнадёжности, липкое, как лягушачьи пальцы. Лиза присела и провела рукой над землёй, потом ещё раз.
- Тут ничего нет, - возразила Анабель.
- Не видите? Здесь что-то вроде плесени, но ладонь проходит сквозь неё.
Анабель зажмурилась, покачалась на месте, словно разминаясь.
- Нет, ничего не чувствую. А ты, Явор? - Явор покачал головой, и Анабель кивнула, - Явор бы услышал и как трава растёт, так что...хотя запах здесь какой-то хоть и слабый, да противный, как от дерева, ещё зелёного снаружи, но трухлявого изнутри. Дровосеки такие научились чуять.
- И что, срубают сразу?
- Нет, зачем же. Это на строительство такое не пойдёт. А лесу они нужны: в дуплах белки селятся там, совы, пищухи сена забьют в трещины коры и сидят, выглядывают, как маленькие, недовольные длинноносые старички...Да много кого такое дерево приютит: странно, но оно в лесу самое красивое, самое весёлое подчас оказывается. Но, говорят, бывает, что целая роща так пахнет - тогда плохо дело, зелёная чума идёт...
- Но тут всё выглядит таким живым и буйным...
- Ага, вот эта дрянь потому что нам глаза застит, - она брезгливо ткнула тяжёлый, налившийся соком плод горькой дыни.
Через пару десятков шагов бледное свечение над землёй увидели уже все трое. Пригляделись поближе - тонкие зеленоватые волоски, ни дать ни взять как на закатившейся под стол горбушке хлеба. Покачиваются, несмотря на полное безветрие, а ведь бесплотные!
- Думаю, это безопасно, - подбодрил подруг Явор, и они двинулись дальше. Под ногами хлюпало, и странные белёсые ленты копошились под ногами. Лизу то и дело передёргивало от отвращения, но заросли становились всё гуще, а возможностей сойти с русла-тропы - всё меньше.
Черно, как в пещере! От темноты, нависшей над ними, по коже забегали мурашки: словно слушаешь страшную сказку - или сам попал в неё?.. Однажды они увидели всполохи за переплетением стеблей, тусклые, жёлто-зелёные, и то ли любопытство пересилило, то ли первобытная тяга к свету: раздвинули заросли и заглянули внутрь. Там, на крошечной поляне среди опутанных бледной паутиной деревьев тряслись, извивались в собственной слизи, сплетаясь в клубок и вытягивая безглазые головы к небу, огромные мерцающие червяги. Толстые кольца вздымались и падали на землю, голые дёсны покусывали друг друга без единого звука: со стороны это походило на удивительный танец, самый сложный, который только могут исполнить создания, лишённые рук и ног. Путешественники переглянулись: вероятно, эти твари принадлежали к тем же бесплотным созданиям, что и плесень на земле и не причинили бы никакого вреда, но ребята были только рады, когда листья сомкнулись и скрыли от них это странное зрелище.
- Далековато забрался твой дедушка, - улыбнулась Лиза, - тяга к путешествиям, получается, у тебя в крови. Теперь не придётся голову ломать, как это ты решилась со мной сюда отправиться! Ммм...а у твоих дяди с тётей тот же отец?
- Нет, - разочарованно вздохнула Анабель, - не тот же, но кто они были, эти два других проходимца, я так и не выведала. Алиса разворчалась тогда, что не моё это дело - и то правда. Свалятся на её голову ещё внучата - им и расскажет. Дети, говорит, стали бы горевать по несбывшемуся отцу, а внукам такая беда не грозит. Так пусть уж лучше знают, чья бедовая кровь у них в жилах плещется и спокойно спать не даёт.
- А она у всех троих бедовая, зуб даю! - подхватила Лиза, и они окунулись в воспоминания о Кармине, тёплые, как нагревшиеся на солнце доски, и сладкие, как орехи в карамели.
Глава 11. То, что таится в тёмном лесу
Меньше всего хотел покидать Изум Явор, и всегда у него находилась сотня отговорок, одна другой занимательней: то Белый День, когда каждый уважающий себя хозяин дома ставит перед дверью жаровню, печёт тонкие, хрусткие, круглые, как солнце, вафли, и угощает прохожих, то полгорода идёт собирать целебные плоды змеиного дерева, а кто поможет хозяйке гостиницы, которая ну никак сама не управится - пальцы у неё мягкие, как топлёное масло? Ещё надо посмотреть, как изумские девчонки рыбачат с ручными зимородками, облачиться в зелёные маски на Празднике Богомола и хлопать в ладони так, что на следующий день больно держать даже кружку, да и самому понырять в стремительную реку пониже порогов, где, говорят, перевернулась лет шестьдесят назад лодка ювелира, - благо, нырять Сын Ячменя мог как никто другой и даже нашёл вызолоченную пряжку от ремня да погнутую серёжку с лимонно-зелёным, как речная вода, из которой его подняли, камушком...
Девочки сначала думали, он попал под очарование Ирмы или хотя бы её сладких песен, и только посмеивались. К тому же всё в здешних краях было сказочно дёшево, а то и вовсе бесплатно - кажется, изумцы считали их ещё наполовину детьми, которых сами боги велели опекать, и щучки уплывали из Лизиных рук медленно и неохотно, так что голос совести, напоминающий о Кармине, глине, угрозе больших бедствий, слабел, разморенный нескончаемым летом и бездельем. Лиза сама не заметила, как ослабела хватка её пальцев и отросли ломкие белые ноготки - глядишь, теперь ей, как в детстве, не достало бы сил разогнать гончарный круг, а она думать не думала об этом, и каждый вечер под нежный напев арфы перебирала зелёные Яворовы волосы - всё равно что букет собирала: листочек к листку, колосок к колоску. Но вот уехала Ирма с товарищами, оставив после себя лёгкую грусть и запах рисовой пудры, а Сын Ячменя и не думал собираться в путь - наоборот, он, кажется, мучительно привязался к городу: днём то пропадал, часами кружа по окраинам, то в час отлива стоял на обмелевшем, илистом берегу реки и поддевал пальцами ног грязную земляную кашу, распугивая жёлтых крабиков. И всё прислушивался, прислушивался. Ночью иногда, просыпаясь, девочки видели, как он подходил к закрытому окну, прикладывал ухо к ставням и замирал. Но поскольку веселились они днём от души, у них уже не оставалось никаких сил тревожиться об этом.
Пока однажды Лиза не проснулась от сквозняка: поджала ноги, подоткнула под себя лёгкое одеяльце, и тут сон пропал - как шершавым коровьим языком слизнуло. С чего б это сквозняк - в комнате с наглухо запертым окном? В самые жаркие ночи хозяйка, сама удивляясь собственной расточительности, выдавала им тазик со льдом, но проветривать здесь никто не решался, тем более в такую-то ночь - в новолуние.
Лиза поднялась. В углу карниза, сунув голову под крыло, крепко спала Игг - по остывшим красно-бурым крыльям пробегали редкие всполохи, и толку от неё было мало, но Лизины глаза привыкли к темноте. Она заметила Явора, склонившегося над замочком в углу окна. Один он уже, судя по всему открыл, и сквозь щель в комнатку врывался свежий воздух и темнота - гораздо более густая и плотная, чем светло-коричневые, как спитой чай, уютные домашние потёмки.
- Ты чего это делаешь? - зашептала она, и тут же поняла, что вопрос-то глупый: Сын Ячменя ковырял в замке тоненькой костяной зубочисткой, время от времени прикладывая к нему ухо. - То есть, зачем?
- Тсс, - он поднял к ней лицо, слабо мерцающее в полумраке, - не сбей меня, а то если эта штука обломится да застрянет внутри, хозяйка мне спуску не даст!
- Но зачем ты это делаешь, - не сдавалась Лиза, - тебе уже не хватает безобидных местных развлечений, решил посмотреть на диковины пострашней?
- Деревья боятся, - Явор отвёл взгляд, потом мотнул головой, словно стыдился, как грустно и серьёзно звучит его голос, - звучит смешно, наверное? Тогда вот что послушай. Дикие животные обходят ночью город стороной: видела, под вечер целые стаи снимаются с деревьев и улетают куда подальше? От ястребков до мелких, с ноготок, трясогузок. Тут ни гнёзд нет, ни нор, а сколько заброшенных домов - должны хоть один летучие лисицы облюбовать? Но это животные, они могут уйти, юркнуть в закрывающуюся дверь, забиться в подвал. А деревья так и стоят, полузадушенные этой дрянью.
Под этой дрянью, Лиза сразу поняла, он имел в виду не только лапищи горькой тыквы. Ох Пряхи, да это же вообще самая длинная речь, которую она слышала от Явора.
- Я думала, - она помялась, пытаясь обойти неприятное слово, да так и не смогла, - думала, проклятые города должны выглядеть иначе. Не такие шумные, весёлые, полные жителей...
- Люди, наверное, ко всему приспосабливаются. Покинуть свой дом, стать жалким попрошайкой? Лучше уж поставить на дверь второй засов и надеяться, что хуже не будет. Но знаешь, - раздался лёгкий щелчок, замок подался, и Явор с облегчением опустил руку с зубочисткой, - это ведь просто трава-переросток, она даже красива, и я не могу понять, откуда в ней столько зла...
- Она тебе нравится, потому что немного похожа на твой дом, а? - Анабель села в кровати, привлечённая их разговором, - Это буйство листьев, заставляющее человека сдаться. Но ты прав, в этом нет зла. Зато я, кажется, ухватила клубок за второй кончик нитки.
Она рассказала им о том, как попала в заброшенный храм и говорила с женщиной, потерявшей детей, а Лиза пересказала по памяти сказку из серебряной книги.
- Страшная сила Хозяина Леса, с которой не мог совладать он сам...выходит, горе и отчаяние жрицы, может даже, какое-нибудь одно жестокое слово, которое она выкрикнула перед смертью, стали дурным семенем, упавшим на взрыхлённую почву, - подвела итог Анабель, - вот с Изумом и случилось это...
- Безумие, - усмехнулся Явор, произнеся невольную рифму, - да, природа здешняя словно взбесилась.
- И что нам делать? - Лиза уже почувствовала заговорщический дух между двумя друзьями, в их медленном взвешивании слов, в быстрых, точных движениях Явора, который, встав на цыпочки, ковырял третий замок, в прищуре Анабель, с которым она когда-то смотрела на дерево: много ли досок из него выйдет да какой длины?.. Сейчас всё взвесят, измерят и отправятся. Но куда?..
- У нас есть эта штука, - он вытащил из-за ворота рубахи гранатовую погремушку. Шарик висел на нитке, начищенный до блеска - по всему ясно, что Сын Ячменя не первый день раздумывал об этом, - не зря ж нам её дали, я так думаю. А где-то в лесу есть сумасшедший дух...
Он не стал договаривать - вдруг, если он озвучит свои мысли, тут же и покажется себе самонадеянным и глупым? Подумать только, трое чужаков возомнили себя избавителями, охотниками на духов! Да кто они такие? И разве изумцы не пытались за эти сотни лет избавиться от гада привычным способом?
- Город разрушили во время войны, а значит, люди приходили и уходили: отстраивали заново, приезжали пытать счастье, или наоборот, не смогли справиться с воспоминаниями и сбежали. Ни у кого толком не было времени разобраться, что же произошло. Может, через пару поколений стали думать, что так всегда и было: место, дескать, нехорошее, зато богатый урожай, - ответила на невысказанный вопрос Анабель.
- Ну а как же сказка?
- А ты часто веришь в сказки? - хмыкнула ведьмина внучка, - я тебе таких сказок, которые раньше были правдой, а потом обмельчали, сходу больше вспомню, чем у тебя пальцев на руках.
Тихо клацнул последний замочек, и Явор отодвинул тяжёлые ставни - проскрипели и замерли, а в комнату хлынул свежий, острый, перечный запах набирающей силу ночи. Анабель деловито привязала верёвку к ножке кровати - дубовая, выдержит! - и выбросила конец в окно. Лиза перегнулась через подоконник, ожидая услышать всплеск, такой чёрной была ночь, как вода в заброшенном колодце, но верёвка просто исчезала в паре пядей от окна: как если бы там кто-то обрезал её невидимым ножом, зубами откусил. Девочка огляделась, надеясь увидеть милые приметы дневной жизни: нежные гороховые усики, свесившиеся с крыши, земляничные листья, - но и они словно исчезли. Она судорожно вздохнула и отошла от окна.
- Как же мы пойдём?..
- Пойдём, если я уговорю Игг, - сквозь зубы пробурчала Анабель, пытаясь достать огнептицу с карниза, но та, к удивлению Лизы, только пятилась, перебирая чешуйчатыми лапками, всё такая же бурая, еле тлеющая, как угли под перевёрнутым горшком. Анабель со свистом втянула воздух, принуждая себя к терпению. - Ну же, давай, малышка! Я знаю, что тебе страшно, но нам всем тут не по себе...
Но как она её ни увещевала, как ни дразнила, ни бранила - даже пыталась согнать карниза мягким веером из крашеных перьев, даже сманивала угощеньем, - а птица не желала покидать своего места. Только когда Анабель, запыхавшись, прекратила свои попытки и проворчала: "Эх, и что Алиса сказала бы...", Игг нехотя спланировала ей на плечо и начала розоветь понемногу с кончиков крыльев, как будто кто-то невидимый раздувал меха.
- Вот так, кормлю, пою, пёрышки перебираю, а за хозяйку всё равно старую ведьму держит, не меня, - притворно грустно вздохнула девочка и проверила пальцем остроту верного топорика. Да, всё ещё хорош, стружку снимет не толще бумаги, да только что такое топорик против оголодавших духов?
И всё же она помянула богов, каким вдруг не лень продрать глаза в безлунную ночь и подсобить отчаянным душам, перекинула ботинки через свободное плечо и соскользнула во мрак. И сама удивилась, когда через пару ударов сердца коснулась ногами мягкой, нехотя расстающейся с теплом дорожной пыли. Игг сердито урчала, поскрипывала, как только-только запущенные мельничные жернова, - разогревалась, и в этом слабом свете Анабель разглядела дом напротив, зашоривший глаза, ослепший, как статуя в безымянном храме. Потом рядом приземлился, громко топнув, Явор, - "Ну прямо как колода!", съязвила Анабель, - и страх сразу ушёл. И стоило им подхватить и бережно опустить на землю Лизу, как Сын Ячменя махнул рукой: туда, мол, прочь из города, вслед за невидимыми изгибами старого речного русла, как будто слышал настойчивый зовущий голос.
Лиза переживала, что их заметят, но сквозь запертые ставни не просачивалось ни звуков, ни света - только из низеньких хлевов с соломенными крышами тянуло сладким запахом преющей травы, навоза, козьего молока. Однако не казался Изум и покинутым - просто само время здесь сморил сладкий сон, и оно свернулось клубочком, подмяв под себя каменную подушку города. Иногда, выглянув из-за переплетения стеблей, путникам ободряюще подмигивали звёзды - большие, полновесные, как райские яблочки.
- Непонятно, чего вообще боятся здешние жители, - прошептала Анабель.
Но вот они прошли мимо последнего дома на главной дороге, мимо сторожевой башни, где, задвинув ставни и на несколько часов оставив бесконечную борьбу с наступающими зарослями, сладко спали хранители Изума, и свернули в лес. Путники оказались в глубокой, влажной ложбине, бывшей некогда руслом реки, пока его не запрудили мёртвые стебли момордики, не завалили палые листья, и воды поневоле не свернули в более гостеприимные края. Теперь уже живая крыша сомкнулась над ними, совершенно непроницаемая, и свет звёзд, так ободрявший, скользил по широким листьям, не достигая земли, а сама земля была мягкой и топкой, как подгнившая перина, и пыталась засосать их. С каждым шагом всё сильнее наваливалось чувство безнадёжности, липкое, как лягушачьи пальцы. Лиза присела и провела рукой над землёй, потом ещё раз.
- Тут ничего нет, - возразила Анабель.
- Не видите? Здесь что-то вроде плесени, но ладонь проходит сквозь неё.
Анабель зажмурилась, покачалась на месте, словно разминаясь.
- Нет, ничего не чувствую. А ты, Явор? - Явор покачал головой, и Анабель кивнула, - Явор бы услышал и как трава растёт, так что...хотя запах здесь какой-то хоть и слабый, да противный, как от дерева, ещё зелёного снаружи, но трухлявого изнутри. Дровосеки такие научились чуять.
- И что, срубают сразу?
- Нет, зачем же. Это на строительство такое не пойдёт. А лесу они нужны: в дуплах белки селятся там, совы, пищухи сена забьют в трещины коры и сидят, выглядывают, как маленькие, недовольные длинноносые старички...Да много кого такое дерево приютит: странно, но оно в лесу самое красивое, самое весёлое подчас оказывается. Но, говорят, бывает, что целая роща так пахнет - тогда плохо дело, зелёная чума идёт...
- Но тут всё выглядит таким живым и буйным...
- Ага, вот эта дрянь потому что нам глаза застит, - она брезгливо ткнула тяжёлый, налившийся соком плод горькой дыни.
Через пару десятков шагов бледное свечение над землёй увидели уже все трое. Пригляделись поближе - тонкие зеленоватые волоски, ни дать ни взять как на закатившейся под стол горбушке хлеба. Покачиваются, несмотря на полное безветрие, а ведь бесплотные!
- Думаю, это безопасно, - подбодрил подруг Явор, и они двинулись дальше. Под ногами хлюпало, и странные белёсые ленты копошились под ногами. Лизу то и дело передёргивало от отвращения, но заросли становились всё гуще, а возможностей сойти с русла-тропы - всё меньше.
Черно, как в пещере! От темноты, нависшей над ними, по коже забегали мурашки: словно слушаешь страшную сказку - или сам попал в неё?.. Однажды они увидели всполохи за переплетением стеблей, тусклые, жёлто-зелёные, и то ли любопытство пересилило, то ли первобытная тяга к свету: раздвинули заросли и заглянули внутрь. Там, на крошечной поляне среди опутанных бледной паутиной деревьев тряслись, извивались в собственной слизи, сплетаясь в клубок и вытягивая безглазые головы к небу, огромные мерцающие червяги. Толстые кольца вздымались и падали на землю, голые дёсны покусывали друг друга без единого звука: со стороны это походило на удивительный танец, самый сложный, который только могут исполнить создания, лишённые рук и ног. Путешественники переглянулись: вероятно, эти твари принадлежали к тем же бесплотным созданиям, что и плесень на земле и не причинили бы никакого вреда, но ребята были только рады, когда листья сомкнулись и скрыли от них это странное зрелище.
