Тысяча дев, красавиц синеоких в сандаловых сабо:
Брови их угольно-чёрны, пальцы их алы как вишни,
Бронзовые колокольца позвякивают слабо,
Ивовые свирели выводят напев чуть слышно:
Выйди, о меднорогий, выйди, морской владыка,
Выйди, пастух акулий, жнец голубых жемчужин,
Сотканное твоё платье из полуденных бликов,
Из голубиных перьев, из коралловых кружев.
То корабли подманишь, да и затянешь в бездну,
То звёзды затушишь ветром, будто свечей огарки.
Выйди, спляши, хозяин, чьи зубы крошат железо,
Выйди, кружись, хлопай, скликай громовых гарпий…
- Эй, да это, кажется, сборник храмовых гимнов! И как тебя угораздило?..- Она посмотрела на Явора и осеклась, увидев, что глаза его снова закрыты. А потом ей пришлось крепко вцепиться в борт, потому что лодку тряхнуло.
Восток посерел. Сначала Анабель испугалась, что это саранча или мухи, одна из тех напастей, что вечно случаются с беспечными пророками и неудачливыми путешественниками, но скоро она уже могла различить тучи, волочившиеся так низко, едва не задевая воду, как жаба тащит своё раздутое брюхо. Свирепое солнце потускнело и стало не страшней потёртого медяка, а шлюпку толкнуло ещё и ещё раз. На лицо упали брызги, и Анабель заметалась было, кинулась заслонить Явора, но облизав губы, почувствовала лучший на свете вкус: свежей, пресной, пахнущей грозою дождевой воды! Несколько тяжёлых капель стукнули её по темечку и сползли на лоб, подтверждая догадку. Дождь, дождь! Она заплакала сухим, беззвучным плачем, - на что только оставались силы. Дождь бил и бил, взрывая воронки на водной глади, шумел и свистел старушечьими голосами ветер. Потом огромный вал поднял лодчонку и понёс её в сторону берега. Девочка успела только увидеть, как чёрные ладони волн высовываются из пучины и хлещут по листьям прибрежных деревьев, как шлёпает и чавкает вода, заливая пологий, изрытый берег, да как белыми росчерками носятся над волнами рыбки-буревестники. После морской хозяин бережно устроил шлюпку в переплетении корней и отступил резвиться на самой кромке своих владений.
Явор вновь очнулся, обвёл взглядом зелёный полог леса в блёстках капель и мотнул головой, чтобы Анабель наклонилась поближе.
- Я надеюсь, ты не обещала ему своих детей? – шепнул он.
- Что? – девочка решила, что плохо расслышала его среди грохота волн и шипения дождя – звук был такой, будто небесный владыка пересыпал песок в огромной трубе.
- Говорю, не обещала посвятить Змею своих детей? – повторил Явор.
- Рановато мне ещё думать о детях! – шикнула на него оскорблённая Анабель.
- Я просто имел в виду…как мама Малышки Джемы, - выдохнул он.
- Вот, значит, как её звали, - Анабель нашла крохотную щёлку, чтобы заглянуть в тайну, связывавшую Явора с тощей поварихой, и, к её удивлению, всю злость и ревность как рукой сняло. Значит, оба они – дети, ещё до рождения связанные матерями с богом. Вот, значит, почему та не покидала «Осу», хотя костерила её, на чём свет стоит. Она улыбнулась Явору так тепло, как никогда прежде, - Нет, дружище, я ничего ему не обещала, просто читала стихи. Отдыхай.
Когда дождь утих, Сын Ячменя позволил ей оттащить себя к прыткому ручью, оказавшемуся неподалёку: чуть позже они узнали, что Великий Лес пронизан сетью ручьёв, как трухлявое бревно – ходами древоточца. Девочка уложила друга, иссохшего и лёгкого, как сноп сена, прямо в прохладную, свежую воду, на мягкую подстилку палых листьев. Наклонилась над ручьём и жадно выпила три полных пригоршни воды, потом заставила себя остановиться – студёная, - и наполнила фляжку. Постояла немного, посмотрела, как колышутся в воде бледные волосы Явора, как поток смывает наплывы воска с его рук, как тычутся в него мордочками любопытные мальки. Юноша пошевелил губами – явно пытался поговорить с ней, но Анабель услышала только, как лопнули, добравшись до поверхности воды, несколько маленьких пузырьков воздуха, вылетевших у него изо рта. Однако она, кажется, уловила, что он хотел бы сказать: сегодня он очень рад встрече с землёй, из которой родился. Она больше совсем не кажется ему скучной. Анабель вынула из его руки золотистого, похожего на репку божка – не ровен час, потеряется – и кивнула.
Не успела девочка, пошатываясь, дойти до подруги, а уже снова загорелось солнце, да набросилось на дождевые капли с такой силой, как пьяница – на вино, а огонь – на сосновую стружку. Между деревьями струился, клубился, оборачивался путником в белом плаще, чтоб сбить с дорожки и рассеяться, тёплый пар. Крошечные капельки оседали на лице и ползли, щекоча, по щекам, по ключицам под рубашку. Анабель могла бы плутать здесь до седых волос, не найдя ни Явора, ни Лизы, если б полагалась на свои глаза. К счастью, память тела, память ступней никогда её не подводила: бревно, брёвнышко поменьше, мягко шуршащее одеяло прелых листьев, перекатывается под пяткой раздвоенная веточка – так и просится стать рогаткой, - камень, под которым потрескивают панцирями встревоженные мокрицы…И вот уже она чуть не споткнулась о Лизу, свернувшуюся калачиком под огромным листом папоротника.
Анабель грустно вздохнула: волосы, обычно пушистые, как моток белой пряжи, свалялись, лоб – такой горячий, что невольно хочется одёрнуть руку. Рана на руке – ряд чёрных припухлостей. Она бережно положила голову подруги к себе на колени и стала по капле вливать воду в бесцветные губы. Знать бы, кого ей благодарить за собственную выносливость? Копьеносца в золотом шлеме, покровителя воинов, горбоносый профиль с триумфальных арок, чьей курчавой бородой клялись мальчишки Академии? Мать Дорог, хранящую путников, рожениц и ведьм – а может, и ведьминых бесталанных внучек? Или незнакомых пляшущих богов Осанны, которую девочка так и не успела отблагодарить?..
Великий лес во время грозы был похож на великана, который вздохнул во сне, поворчал, перевернулся на другой бок и снова затих, тихонько посвистывая себе под нос. Лесная живность отряхнулась, присмотрелась к незваным гостям и, удовлетворённая, побежала дальше своими замысловато сплетёнными тропками. Пока Анабель ухаживала за подругой, промывала, не слушая её протестов, загноившиеся раны, и осматривалась в поисках мало-мальски знакомых лекарственных растений, над её головой сухо прошуршала большая хохлатая птица и врезалась в толстенный ствол дерева…ан нет, не врезалась – ловко вцепилась в него когтями, торчащими из самого сгиба крыльев, и ловко, как белка, взметнулась наверх, в переплетение веток! Пока она обрывала тяжёлые, налившиеся соком ягоды золотого крыжовника, совсем рядом прошёл, осторожно ступая, крохотный – не больше комнатной собачки – оленёк, принюхался, обнажив острые, как спицы, клычки, и снова исчез в зелёном мареве. Когда она набрела на маленькой прибрежной прогалине на змеящиеся стебли якорцев и, пританцовывая между шипастых семян, собирала нежные, бледные и лёгкие, как мёртвая бабочка, цветы, из-за дерева показалась лисья морда. О нет, это была не узкая мордочка рыжей воровки из тех, что ластились к карминским курятникам! Тяжёлая, широкая голова горной лисицы, медовые глаза утопают в густой, серой, будто пылью припорошенной шерсти. Откуда она здесь? Анабель недоверчиво уставилась на зверя, и тут он подмигнул ей. Девочка помотала головой – ещё мороков ей не хватало! Но потом она услышала, как застонала, сев и пытаясь ухватиться одновременно и за руку, и за голову, Лиза, и ей стало уже не до лис.
Не успели подруги наговориться от души, как жгучее яхонтовое солнце смахнуло с леса последние капли влаги, так что Лиза наломала сухих веток, соскребла с пары бородатых от мха деревьев их богатый убор и, пошарив по дну сумки, с облегчением вытащила кресало. Анабель тоже не теряла времени и, набив карманы камнями, отправилась на охоту. К приходу Явора гончарова дочка уже сидела, морщась от жара, у маленького костерка и держала здоровой рукой над огнём чью-то тушку на палочке, так что капельки жира шипели и вспыхивали, подхваченные языками пламени. Анабель сидела чуть поодаль, согнувшись над второй тушкой, и Явор по блестящей зелёной шкурке и торчащим во все стороны когтям опознал в её добыче ящериц. Руки по локоть в алых мазах свежей крови, поблескивающие пряди – и как это они совсем не выгорели на солнце? – падают на лицо, нож так и порхает, свежуя длинный мясистый хвост. Сама похожа на маленькую куницу, весёлую и кровожадную: увидишь, как она играет в поле, подпрыгивая высоко над колосками, - умилишься, а подойдёшь – оказывается, каталась на чьих-то свежих костях! Ах, видел бы Явор старую Алису, которая идёт – и, кажется, под юбкой у неё хитро помахивает хвост, - понял бы, откуда взялось такое изящество!
- Явор! Да с тобой всё хорошо! – Лиза повернула к нему свою смешную, красную от солнца мордочку и тут же сморщила её, - Даже, пожалуй, слишком…одна я такая неизворотливая, - она помахала рукой, висевшей на перевязи, - ну да всё равно, иди садись рядышком! Ух, от голода голова кружится, но я так рада, что ты здоров, что готова поделиться с тобой парой поджаристых лапок.
Она с нежностью прижалась к нему плечом и с улыбкой глядела, как он мотает головой и пытается объяснить, что нет, но вот персик…персика он бы ещё отведал при возможности. Ах, да разве скажешь, что этот белокожий, широкоплечий детина только что собирался отдать Пряхам душу? Конечно, волосы пожухли, и маленькие язвочки на руках, похожие теперь больше на веснушки, пройдут ещё нескоро, но девочка начала понимать, отчего горстка воинов у какой-то там северной богами забытой речушки смогла отстоять Королевство.
- Ахаха! – Анабель присоединилась к ним и не удержалась от смеха, глядя на Явора, - Помнишь сказку, где злобная мачеха девочке то пеплом волосы посыпала, то умываться из поилки велела, то к свиньям спать отправляла, а та на всякий новый день только краше предыдущего? Вот это точно про тебя! Бежал от работорговцев, сражался с какими-то речными бурдюками, голодал – и вот стоишь здесь, краше королевского виночерпия! – Анабель насадила вторую ящерку на веточку и облизала руки, - Ну, не смотри на меня так. Всё что угодно, лишь бы перебить вкус сырой рыбины – ну и гадость же была!
Сегодня решили никуда не идти, только вяло болтали, пригибали к земле широкие листья, такие глянцевые, что можно было увидеть собственное отражение, собирали впрок кисловатые, чуть вяжущие плоды, похожие на груши, - увы, на следующее утро они уже сморщились и прокисли, - и ставили на ночь силки. Анабель кипятила в ореховой скорлупке вязкую, остро пахнущую чёрную притирку для Лизиных ран. Игг летать больше не отваживалась, зато с удовольствием плескалась в лужах копалась в поисках червей, так что жирная влажная земля, летевшая у неё из-под ног, осела на развешенной на просушку одежде.
Под вечер к ним спустилось семейство маленьких, каждая не больше ладони, очень боязливых мартышечек: на спине у взрослых прятались, цепляясь за густую шерсть, совсем уж крошечные детёныши. Путешественники боялись шелохнуться, глядя в их огромные, влажные, болотного цвета глазищи. Только наблюдали, как обезьянки трогают их заново выстиранную одежду, подпрыгивают на сумках, после каждого прыжка долго вслушиваясь в шорох. Наконец, зверята подобрались к груде хорошо обглоданных ящеричных косточек, обнюхали их и, прижав к груди, забрали с собой. Даже крошечные детёныши забрали по маленькому, похожему на бусинку позвонку, и процессия безмолвно вернулась на безопасные развилки замшелых веток. Но не успели друзья выдохнуть и переглянуться, как к ним спустился глава семейства, с седой спиной, шрамом на мордочке и глазами, затуманенными бельмами. Он тоже держал что-то тоненькое и хрупкое в своих лапах, но на этот раз он положил его перед людьми и скрылся в сумраке. Явор осторожно протянул руку.
- Булавка? – удивился он, – Похоже, золотая. Может, те ящерицы были их давними врагами?
- Ну уж придумаешь тоже, сказочник, - Анабель протянула руку, потом поднесла ладонь к глазам и вздрогнула. С длинной затупившейся иголки на неё смотрела, добродушно прищурившись, толстая лисья морда. Позади неё змеилось переплетение петель и узелков, короткие уши больше походили на затейливые рога, язык свисал из пасти набок, как будто зверь дразнился, да и вообще изображение было каким-то угловатым. Но девочке стоило кинуть на неё быстрый взгляд – и она сразу узнала.
- Может, какой другой путешественник её обронил, а для обезьян мы все на одно лицо? – попробовала угадать Лиза, - Что это, волк?
- Горная лисица. – Анабель сжала пальцы, - Можно я оставлю её себе?
- Ты сегодня спасла нас всех, за это могла б пожелать какой угодно награды – и всё равно было бы мало! – в сердцах воскликнул Явор, найдя повод облегчить душу, - Так что сама судьба подбросила тебе эту симпатичную побрякушку.
Анабель скрыла усмешку, отступив из рыжего круга света: неужто паренёк думает, что она польстилась на блеск золота? Или уже жадно подсчитывает, сколько выручит за неё у продавца? Ох нет, она была близко знакома с роскошью, и – тешила она себя этой мыслью – могла вернуться к ней в любой момент, притворившись паинькой. Нет, это другое – эта насмешливая морда разожгла в ней интерес. Она сколола булавкой расползшийся ворот рубахи, поводила по ней пальцем, с удовольствием ощущая мягкий бугорок лисьего носа. Потом подумала ещё раз и заколола её с изнанки – так будет спокойней, встреться им ещё какие мародёры.
С приходом ночи почти не стало холодней: Лиза заметила, укладываясь спать, что заворачивается в корабельное одеяло совсем не для тепла – разве что уюта ради. Великий лес неохотно отдавал тепло: будто бы оно застревало под широкими листьями, в кружевных занавесях воздушных корней и в чашечках цветов. Путники только подложили под голову сумки – и уже готовы были отправиться в мир сновидений. С сумками, правда, пришлось повозиться: то и дело в затылок впивалось что-нибудь твёрдое.
- Подумать только, сколько всякой ерунды мы с собой несём, - сказала Лиза, к которой после опасного приключения стало возвращаться былое жизнелюбие, - одни только вилки хозяина гостиницы чего стоят! Даа, знал бы он, что мы будем жарить тут ящериц!
Отсмеявшись, они стали признаваться, что у кого ещё завалялось в сумке: бывший капитанский журнал с «Весёлой Осы» и, конечно, книга волшебных гимнов, которую ни у кого почему-то не было желания изучать дальше – рискованное дело! Явор случайно умыкнул с корабля проволочные рыбацкие перчатки, Лиза тайком, «для сестрёнки», накупила в Тьетри заколок с пёстрыми голубями, для которых её волосы оказались слишком пышными и короткими, - может, когда-нибудь они всё же отрастут... И все трое сочли необходимым вывезти из города стеклодувов блестящие голыши с разноцветным дымком внутри…
- А теперь ещё и лис, - пробормотала Анабель, поглаживая себя чуть пониже ключиц, где булавка приятно холодила кожу.
Они ещё немного поболтали, и совсем скоро девочки уснули, едва успев осознать, что ступили на берег чужой и загадочной страны, в объятия огромного, увитого зелёным ожерельем живого бога, и о них не ведает ни одна живая душа. А Явор остался лежать и глядеть на перекрещивающиеся звёздные тропки в небесной вышине – и глядел, глядел, глядел, пока сам не понял, как задремал.
