На берег стащили ларец о семи замках и отомкнули: мужчины и женщины с сухими, сморщенными губами – видать, местные мастера-стеклодувы, – под присмотром Ильяша пересчитывали монеты, то и дело пробуя на зуб. Но вот пронесли огромные густо-синие блюда в виде створок тридакны – каждую тащили два человека, и от натуги жилы вздувались у них на шеях. Явор вздрогнул и протянул руку, но тотчас отдёрнул: в одной из ракушек спала, обвившись хвостом, маленькая стеклянная русалочка – и в первый миг она не могла не показаться живой. Лиза только взглянула и поняла: даже тот, кто всю жизнь провёл в душной тени Великого Леса – а говорят, попадались там и дикие племена, которые не знали слова горизонт, ведь небо для них всегда было только бледными пятнышками в вышине, - поглядит на это блюдо и сразу поймёт, что такое баюкающее, бескрайнее море. Таким было мастерство стеклодувов Урсы.
Стеклянным был и сам город. Добрая половина окон была витражными: там дивное переплетение осоки и колокольчиков, тут – стремительные ласточки снуют туда-сюда, оставляя только росчерки на лазурном небе. А здесь с окна будто сходит женщина с косами, перекинутыми через плечи, и широким расшитым подолом. Улыбка у неё нежная и руки распахнуты для объятья: наверное, комнатка ребёнка, чья мать частенько отлучается из дома, - и по утрам вместо неё его будит стеклянная госпожа, щекоча нос и щёчки разноцветными бликами. Но чаще всего это был дивный, изобильный сад, где причудливо изогнутые столетние деревья были увешаны оранжевыми фонариками хурмы. Девочки сначала удивлялись такому незатейливому сюжету – казалось бы, прославленные мастера могли придумать что получше, но Явор, то и дело озиравшийся, за каким плечом солнце, вскоре заметил, что все окна с изображениями сада выходят на юг. Жители Урсы не желали видеть безобразные горы, нависшие над их землями и, говорят, год от года задиравшиеся всё выше, и предпочли разбить вместо них бесконечный стеклянный сад.
Но даже не витражи поразили путешественников, а мостовые Урсы. Едва начинало смеркаться, и в щели под дверью мастерских проползал жирный дух домашнего жаркого, перебивая едкий содовый запах, умельцы бросали свои трубки, и ножички, и щипчики, и лопатки, в спешке сливали остатки расплавленного стекла в формы и бежали домой. Но жить тут привыкли на широкую ногу, и на следующий день размешивали другое стекло: хотелось подработать оттенок, добавить прочности или металлического блеска, а в кладовых копились шершавые, матовые слитки – сиреневые, бирюзовые, мрачно-синие, грозово-серые и оранжевые, пока однажды не сорвали двери с петель и радужным оползнем не затопили мастерские. Что делать? Хватило замостить главную улицу, и она засверкала, как перья зимородка. А потом вошли во вкус: один проулочек переливается чёрно-фиолетовым, только кое-где проглядывают золотые звёзды, другой розовый, как взбитый зефир, третий – будто покрыт то ли патиной, то ли изморозью. А четвёртый блестит точь-в-точь как спина бронзовки, так что Игг слетела с хозяйкиного плеча и изумлённо постучала клювом по мелким, с бутылочную пробку стекляшкам. Говорят, когда-то у всех этих улиц и переулков были названия, но никто уж не помнит, какие именно – привыкли именовать их по цветам мостовых.
Пока Анабель бегала по лавкам с механическими диковинами, где её сначала гнали, разглядев тощий, с заржавелой застёжкой кошелёк, а после пары вопросов с подвохом уже зазывали в подмастерья, а Явор, купив на развале дешёвую тощенькую книжонку с дощатой обложкой, - читать он не умел, и о чём книга, даже спрашивать не хотел, - сушил между нетронутыми страницами диковинные листья, Лиза задавалась вопросами о глиняного дела мастерах.
В Тьетри глиняным зверьём всё кишмя кишело, но никто и не думал бить тревогу: друзья не раз видели, как кто-нибудь вытряхивал с причала полный мешок: ветровороты, слепые землеройки и безголовые черепахи так и сыпались в воду, безмолвно уходили на дно. Приплывут мальки, поиграют в догонялки в клубах глиняной взвеси – вот и всё. Садоводы и огородники, они привыкли каждый год бороться с какой-нибудь напастью – то саранча налетит, то жуки, то песчаная буря, - если каждый раз волноваться, так и удар хватит. Гончаров винить тоже никто и не думал: они безмятежно работали прямо на улице, под навесами, перекидываясь шуточками с соседями, и Лиза с трудом удерживалась от того, чтоб подольститься к кому-нибудь и сесть хоть на минуту за гончарный круг, опустить руки в вязкую, прохладную массу. Но вскоре она заметила, что изделия выходят уж больно одинаковыми у всех, а молодые мастера то и дело мусолят какую-то тетрадку. Ильяш объяснил: ограничения для гончаров тут не в пример строже, чем в том же Кармине. Есть учебник с дюжиной образцов: миска, да чашка, да кувшин, да что там ещё может понадобиться в хозяйстве. А прочее делать не велено, да никто и не купит – несчастье принесёт! Неудивительно, что жители Тьетри не могли и заподозрить земляка в создании глиняных уродцев. Но Лиза усомнилась, что это такое уж счастье, рассматривая однообразную работу горшечников: да уж, чтобы пол подмести, и то понадобилось бы приложить больше воображения! Глядя на эти чистенькие горшочки, она скучала по бравым круглопузым отцовым кашникам с залихватской ручкой набекрень и отпечатком большого пальца на донце.
В Урсе же гончары вовсе повывелись с тех пор, как научились делать огнеупорное стекло: хоть мясо в нем получалось и не таким вкусным, а каша и вовсе иной раз не выходила, зато горшок-то свой, домашний! Своей причудливой, изукрашенной, как шкатулка, родиной горожане очень гордились. И глиняное зверьё, пылящее на витражи и мостовые, на храм Светлого Мастера – покровитель высокомерных стеклодувов, к удивлению всех троих, оказался весёлым карликом с круглыми щеками и туго набитым денежным мешочком за спиной, - их неимоверно раздражало. Уличные смотрители топтали маленьких гадов или били деревянными кувалдами, а потом хозяева домов, брезгливо морща нос, подметали мостовые маленькими веничками. О том, что глиняные изделия могут быть красивыми, стеклодувы и слышать не могли без смеха. Нет, и тут не лучше, чем в Кармине!
Итак, они заплыли за край знакомых земель: корабль вышел из Урсы и заскользил по зыбкой границе между бездонным морем и серой оградой скал. Горы были такие высокие, что увидеть вершины нельзя было и закинув голову - разве что вытянуться на палубе на спине. Но зрелище это было настолько страшным и подавляющим, что вся команда «Пьяной Осы», покинув порт, как по команде съёжилась, втянула голову в плечи и уставилась себе под ноги. Если Змей разъярится и швырнёт корабль на скалы – перемелет, как горошину перца в ступке. Горы здесь подминали под себя море, с каждым годом становясь всё выше и загибаясь назад, как рога западного исполина – носорога, а море уходило всё ниже, и Ильяш шёпотом поведал им, что однажды попытался измерить глубину, но сколько ни привязывал канатов к лоту, пока палуба совсем не опустела, тот так и болтался безвольно где-то в чёрной толще воды. Если где ещё и водятся гигантские трёхсотлетние каракатицы, навек впечатавшиеся в камень в Проливе Чудовищ, то только здесь. Но друзья увидели только смешливые, усатые морды морских сомов: иногда их дохлыми выбрасывает на берег, и чешую собирают на доспехи, а мех вываривают в отваре полыни, чтобы перебить рыбный запах, и пускают на шапочки, а живыми их не удавалось поймать ещё никому.
Погода стояла ласковая и тёплая, хоть по ночам подмораживало – чем ближе к скалам, тем сильней, - и гамаки всех троих обросли мягким ворохом одеял. Даже Явор распробовал тепло и млел под шерстяными покрывалами – первую осень за долгие-долгие годы им не овладело сонное оцепенение, тяжёлым комом лежащее в животе, и сок всё так же бился и распирал жилы.
В толще воды плавали пёстрые морские цветы и русалочьи кошельки, и пару раз на рассвете мимо проплывали крошечные лодочки морских странников, выдолбленные из сушёной тыквы. А однажды Анабель подняла спутников посреди ночи и выволокла на стылую палубу: на бледной громаде горы там и здесь мерцали светлые синеватые огни, и свет этих чуждых факелов выхватывал разверстые створки каменных ворот, за которыми сновали косматые, длиннорукие тени. Как заворожённые, они подглядывали за этой пляской призраков. Ужели там, в каменной толще, живут загадочные существа, возделывают корни гор, как свой сад, и возделывают с любовью?..
А через несколько дней, разморенные послеполуденным солнцем и бездвижностью, подрёмывавшие в уютных кольцах свитых канатов, они чуть разлепили глаза и сквозь ресницы посмотрели туда, куда указывал радостно вопящий дозорный. И увидели на горизонте бесконечное бирюзовое небо, водопадом рушащееся в пушистые клубы зелени. Горы закончились! Как будто неведомая сила обрубила их здесь тесаком: уже через полчаса удаляющиеся скалы больше всего походили на кусок каштанового пирога, бурого и влажного. И лес, Великий лес Яхонтовых земель, заставлял позабыть о путешествии в тени каменных великанов, подползая к кораблю сотней трепещущих багряных лиан. Листья здесь не знали увядания, и нижние из них, изъеденные бабочками и червями, уже были так стары, что заросли голубоватым мхом, и так велики, что на них большеухие кошки охотились на попугаев. Деревья росли на каждом жалком клочке земли, впиваясь корнями-подпорками в жирный, глинистый ил берега, где копошились крабы и пучеглазые рыбки-прыгуны. Ну а некоторые не гнушались расти и на других деревьях – эдакие чудовищные омелы-переростки в золотых сполохах цветов. Лиза с Анабель переглянулись, без слов поняв друг друга: никакого воображения не хватило бы им понять, о чём толковал тем вечером старый Харракут. Здесь, под гнетом разлапистых веток, из птичьих перекличек, из вдавленных глубоко в землю следов буйвола, редких солнечных бликов, хруста жвал огромных сороконожек, из лягушачьих косточек и рыжих ворсинок со спины лесного великана мог вырасти за века многорукий, тонкогубый, буйный дух, не знающий ни милости, ни злости, ничем не похожий на понятных богов Королевства.
Вот и Явор, перегнувшись через перила так, что Анабель на всякий случай схватила его за руку, смотрел, заворожённый, на живую стену листьев: от тонких, подрагивающих, как змеиные языки, до широких, ажурным веером расправленных над водой, - и не мог насмотреться.
Они были уже в двух днях от Нин-Таас, когда в маленькую, согретую дыханием каморку, где Лиза с Анабель сладко дремали, покачиваясь в гамаках, как созревающие фрукты, а Явор, уставившись в окошко, перемигивался с Белой-Лошадью-и-Жёлтой-Лошадью, мерцающей звездой, по которой моряки определяли курс, ворвался Ильяш. В медном свечении морского фонаря на лице его проступили морщины, и взгляд был такой виноватый и сердитый одновременно, резкий, как вкус сосновой смолы, что Явор толкнул Анабель и принялся стаскивать Лизу с гамака, схватив её в охапку вместе с одеялом.
- Давайте наверх! Быстрей! Вещи берите! – Ильяш качнул фонарём в сторону двери, и по стенам завертелись, вырастая и сжимаясь, тени.
- Уже приплыли? – сладко причмокнула сонная Лиза, но открыла глаза и тут же осеклась.
Капитан прикрутил фитиль, как только они вышли на палубу. Небо только-только начало рассветать, и над туманом, поднимающимся с моря, ещё можно было рассмотреть два кольца утренней звезды.
- Дозорный видит семиградский корабль там, на море, - Ильяш махнул на восток, - а семиградцам здесь делать нечего, если только они не пираты. Так что мы спустили вам лодку…до берега тут недалеко, вы доберётесь.
- Зачем нам убегать?
- Да, это позорно, в конце концов! Мы разве показали себя трусами? Останемся с вами, защищать «Пьяную Осу»! – вскинулся Явор.
- Пф, братец, не беспокойся за нас! Пощиплют немного, да и всё…ещё позаботятся, чтоб в убыток не ввести, - кто ж закалывает золоторунного барашка! Но люди, живой товар – самый лакомый, и тут уж они не устоят. Мы, дескать, свою долю уже с вас получили, так что и возражать не должны. Вы уж извиняйте, мы тут не вояки: простые торговцы, мореходцы, люди семейные, а кое-кто и не первой молодости. Так что с мечами наперевес защищать вас не собираемся. Но и грех на душу брать не хотим…
- Ну и на что мы им? – не сдавалась Анабель. Она стояла, сцепив руки за спиной и слегка перекачиваясь с носка на пятку - верный признак того, что зла донельзя.
- Не смешите меня! - Ильяш тоже терял терпение, лихорадочно озираясь на светлеющий восток, - Две девчонки с миленькими личиками в мальчишеской одежде и парень, за три недели поездки и росинки в рот не взявший? Да для пиратов это удача, бьющая хвостом им прямо по лицу - станете событием осени на невольничьем рынке! Ну, что вы выкатили глаза? Если даже меня ни на секунду не сбила с толку ваша маскировка, думаете, пираты примут вас за моряков? Да у них глаз намётан...
- Невольничий рынок?! – повторила Лиза, - Герман ничего такого нам не говорил, в его рассказах семиградцы были такие учёные и утончённые...
- Ох, да не будьте же так наивны! Да, семиградцы занятные люди, благородные, образованные, острые на язык. Любой из них сосчитает вам вес луны, набросает поэму или посоветует, во сколько складок собирать тунику. Но изнанка этой учёности дурно пахнет: само Семиградье держится на плечах рабов. И обращаются с ними отнюдь не изысканно. Да всемогущие Пряхи, оттуда даже сбежать некуда – острова же! Оставайтесь, если привольная жизнь вам надоела, а если нет – извольте в лодку.
Делать нечего - даже Анабель кивнула, соглашаясь со словами капитана. Лодка оказалась широкой и удобной, с высокими пузатыми бортами, а на скамейке лежали вёсла, вырезанные в виде тюленьих ласт, и Лиза со смущением поняла, что они обошлись морякам из Тьетри гораздо дороже, чем заплатили. Со слезами грусти и тревоги она обняла капитана, уткнувшись лицом в колючий парчовый жилет, и путники поспешили вниз. Ильяш втащил на борт верёвочную лестницу, потом его встревоженное лицо появилось над перилами снова.
- До берега тут всего ничего, догребёте! Давайте-давайте, пока мы их отвлечём! – он пожевал губами и уже почти шёпотом прибавил, - Удачи!
Они ещё слышали его раскатистые распоряжения, - что-то о провизии, о сундуках, которые следовало спрятать под обшивку, о парусах, - но самого его уже не увидели. Потом прогрохотала, разматываясь, якорная цепь, и «Пьяная Оса» дёрнулась и встала. Лодочка стукнулась о её борт раз, другой, а потом, как отвергнутый детёныш, печально заскользила прочь.
Вдруг через борт перегнулся бледный, перепуганный парнишка с пушком на губах, кажется, Паоло, - совсем ещё новичок, - заорал «Еду забыли!», швырнул в них, не глядя, тяжеленным мешком и побежал прочь. Мешок врезался в вёсла – что-то противно хрустнуло, - скользнул по скамейке и, пустив несколько пахнущих сухарями пузырей, пошёл на дно. Вёсла тоже вылетели за борт и теперь расходились в разные стороны. Анабель вцепилась в одно, затем, едва не вывалившись, ухватилась за другое, но когда перекинула добычу в лодку, оказалось, что от второго остался только мокрый огрызок.
- Сломалось! Чёртова палка, чтоб ты в гнилой Змеевой глотке застряла! – не сдержавшись, выругалась она и оглянулась на своих товарищей. Почему не помогают, белоручки?!
Стеклянным был и сам город. Добрая половина окон была витражными: там дивное переплетение осоки и колокольчиков, тут – стремительные ласточки снуют туда-сюда, оставляя только росчерки на лазурном небе. А здесь с окна будто сходит женщина с косами, перекинутыми через плечи, и широким расшитым подолом. Улыбка у неё нежная и руки распахнуты для объятья: наверное, комнатка ребёнка, чья мать частенько отлучается из дома, - и по утрам вместо неё его будит стеклянная госпожа, щекоча нос и щёчки разноцветными бликами. Но чаще всего это был дивный, изобильный сад, где причудливо изогнутые столетние деревья были увешаны оранжевыми фонариками хурмы. Девочки сначала удивлялись такому незатейливому сюжету – казалось бы, прославленные мастера могли придумать что получше, но Явор, то и дело озиравшийся, за каким плечом солнце, вскоре заметил, что все окна с изображениями сада выходят на юг. Жители Урсы не желали видеть безобразные горы, нависшие над их землями и, говорят, год от года задиравшиеся всё выше, и предпочли разбить вместо них бесконечный стеклянный сад.
Но даже не витражи поразили путешественников, а мостовые Урсы. Едва начинало смеркаться, и в щели под дверью мастерских проползал жирный дух домашнего жаркого, перебивая едкий содовый запах, умельцы бросали свои трубки, и ножички, и щипчики, и лопатки, в спешке сливали остатки расплавленного стекла в формы и бежали домой. Но жить тут привыкли на широкую ногу, и на следующий день размешивали другое стекло: хотелось подработать оттенок, добавить прочности или металлического блеска, а в кладовых копились шершавые, матовые слитки – сиреневые, бирюзовые, мрачно-синие, грозово-серые и оранжевые, пока однажды не сорвали двери с петель и радужным оползнем не затопили мастерские. Что делать? Хватило замостить главную улицу, и она засверкала, как перья зимородка. А потом вошли во вкус: один проулочек переливается чёрно-фиолетовым, только кое-где проглядывают золотые звёзды, другой розовый, как взбитый зефир, третий – будто покрыт то ли патиной, то ли изморозью. А четвёртый блестит точь-в-точь как спина бронзовки, так что Игг слетела с хозяйкиного плеча и изумлённо постучала клювом по мелким, с бутылочную пробку стекляшкам. Говорят, когда-то у всех этих улиц и переулков были названия, но никто уж не помнит, какие именно – привыкли именовать их по цветам мостовых.
Пока Анабель бегала по лавкам с механическими диковинами, где её сначала гнали, разглядев тощий, с заржавелой застёжкой кошелёк, а после пары вопросов с подвохом уже зазывали в подмастерья, а Явор, купив на развале дешёвую тощенькую книжонку с дощатой обложкой, - читать он не умел, и о чём книга, даже спрашивать не хотел, - сушил между нетронутыми страницами диковинные листья, Лиза задавалась вопросами о глиняного дела мастерах.
В Тьетри глиняным зверьём всё кишмя кишело, но никто и не думал бить тревогу: друзья не раз видели, как кто-нибудь вытряхивал с причала полный мешок: ветровороты, слепые землеройки и безголовые черепахи так и сыпались в воду, безмолвно уходили на дно. Приплывут мальки, поиграют в догонялки в клубах глиняной взвеси – вот и всё. Садоводы и огородники, они привыкли каждый год бороться с какой-нибудь напастью – то саранча налетит, то жуки, то песчаная буря, - если каждый раз волноваться, так и удар хватит. Гончаров винить тоже никто и не думал: они безмятежно работали прямо на улице, под навесами, перекидываясь шуточками с соседями, и Лиза с трудом удерживалась от того, чтоб подольститься к кому-нибудь и сесть хоть на минуту за гончарный круг, опустить руки в вязкую, прохладную массу. Но вскоре она заметила, что изделия выходят уж больно одинаковыми у всех, а молодые мастера то и дело мусолят какую-то тетрадку. Ильяш объяснил: ограничения для гончаров тут не в пример строже, чем в том же Кармине. Есть учебник с дюжиной образцов: миска, да чашка, да кувшин, да что там ещё может понадобиться в хозяйстве. А прочее делать не велено, да никто и не купит – несчастье принесёт! Неудивительно, что жители Тьетри не могли и заподозрить земляка в создании глиняных уродцев. Но Лиза усомнилась, что это такое уж счастье, рассматривая однообразную работу горшечников: да уж, чтобы пол подмести, и то понадобилось бы приложить больше воображения! Глядя на эти чистенькие горшочки, она скучала по бравым круглопузым отцовым кашникам с залихватской ручкой набекрень и отпечатком большого пальца на донце.
В Урсе же гончары вовсе повывелись с тех пор, как научились делать огнеупорное стекло: хоть мясо в нем получалось и не таким вкусным, а каша и вовсе иной раз не выходила, зато горшок-то свой, домашний! Своей причудливой, изукрашенной, как шкатулка, родиной горожане очень гордились. И глиняное зверьё, пылящее на витражи и мостовые, на храм Светлого Мастера – покровитель высокомерных стеклодувов, к удивлению всех троих, оказался весёлым карликом с круглыми щеками и туго набитым денежным мешочком за спиной, - их неимоверно раздражало. Уличные смотрители топтали маленьких гадов или били деревянными кувалдами, а потом хозяева домов, брезгливо морща нос, подметали мостовые маленькими веничками. О том, что глиняные изделия могут быть красивыми, стеклодувы и слышать не могли без смеха. Нет, и тут не лучше, чем в Кармине!
Глава 8. Горькое море
Итак, они заплыли за край знакомых земель: корабль вышел из Урсы и заскользил по зыбкой границе между бездонным морем и серой оградой скал. Горы были такие высокие, что увидеть вершины нельзя было и закинув голову - разве что вытянуться на палубе на спине. Но зрелище это было настолько страшным и подавляющим, что вся команда «Пьяной Осы», покинув порт, как по команде съёжилась, втянула голову в плечи и уставилась себе под ноги. Если Змей разъярится и швырнёт корабль на скалы – перемелет, как горошину перца в ступке. Горы здесь подминали под себя море, с каждым годом становясь всё выше и загибаясь назад, как рога западного исполина – носорога, а море уходило всё ниже, и Ильяш шёпотом поведал им, что однажды попытался измерить глубину, но сколько ни привязывал канатов к лоту, пока палуба совсем не опустела, тот так и болтался безвольно где-то в чёрной толще воды. Если где ещё и водятся гигантские трёхсотлетние каракатицы, навек впечатавшиеся в камень в Проливе Чудовищ, то только здесь. Но друзья увидели только смешливые, усатые морды морских сомов: иногда их дохлыми выбрасывает на берег, и чешую собирают на доспехи, а мех вываривают в отваре полыни, чтобы перебить рыбный запах, и пускают на шапочки, а живыми их не удавалось поймать ещё никому.
Погода стояла ласковая и тёплая, хоть по ночам подмораживало – чем ближе к скалам, тем сильней, - и гамаки всех троих обросли мягким ворохом одеял. Даже Явор распробовал тепло и млел под шерстяными покрывалами – первую осень за долгие-долгие годы им не овладело сонное оцепенение, тяжёлым комом лежащее в животе, и сок всё так же бился и распирал жилы.
В толще воды плавали пёстрые морские цветы и русалочьи кошельки, и пару раз на рассвете мимо проплывали крошечные лодочки морских странников, выдолбленные из сушёной тыквы. А однажды Анабель подняла спутников посреди ночи и выволокла на стылую палубу: на бледной громаде горы там и здесь мерцали светлые синеватые огни, и свет этих чуждых факелов выхватывал разверстые створки каменных ворот, за которыми сновали косматые, длиннорукие тени. Как заворожённые, они подглядывали за этой пляской призраков. Ужели там, в каменной толще, живут загадочные существа, возделывают корни гор, как свой сад, и возделывают с любовью?..
А через несколько дней, разморенные послеполуденным солнцем и бездвижностью, подрёмывавшие в уютных кольцах свитых канатов, они чуть разлепили глаза и сквозь ресницы посмотрели туда, куда указывал радостно вопящий дозорный. И увидели на горизонте бесконечное бирюзовое небо, водопадом рушащееся в пушистые клубы зелени. Горы закончились! Как будто неведомая сила обрубила их здесь тесаком: уже через полчаса удаляющиеся скалы больше всего походили на кусок каштанового пирога, бурого и влажного. И лес, Великий лес Яхонтовых земель, заставлял позабыть о путешествии в тени каменных великанов, подползая к кораблю сотней трепещущих багряных лиан. Листья здесь не знали увядания, и нижние из них, изъеденные бабочками и червями, уже были так стары, что заросли голубоватым мхом, и так велики, что на них большеухие кошки охотились на попугаев. Деревья росли на каждом жалком клочке земли, впиваясь корнями-подпорками в жирный, глинистый ил берега, где копошились крабы и пучеглазые рыбки-прыгуны. Ну а некоторые не гнушались расти и на других деревьях – эдакие чудовищные омелы-переростки в золотых сполохах цветов. Лиза с Анабель переглянулись, без слов поняв друг друга: никакого воображения не хватило бы им понять, о чём толковал тем вечером старый Харракут. Здесь, под гнетом разлапистых веток, из птичьих перекличек, из вдавленных глубоко в землю следов буйвола, редких солнечных бликов, хруста жвал огромных сороконожек, из лягушачьих косточек и рыжих ворсинок со спины лесного великана мог вырасти за века многорукий, тонкогубый, буйный дух, не знающий ни милости, ни злости, ничем не похожий на понятных богов Королевства.
Вот и Явор, перегнувшись через перила так, что Анабель на всякий случай схватила его за руку, смотрел, заворожённый, на живую стену листьев: от тонких, подрагивающих, как змеиные языки, до широких, ажурным веером расправленных над водой, - и не мог насмотреться.
Они были уже в двух днях от Нин-Таас, когда в маленькую, согретую дыханием каморку, где Лиза с Анабель сладко дремали, покачиваясь в гамаках, как созревающие фрукты, а Явор, уставившись в окошко, перемигивался с Белой-Лошадью-и-Жёлтой-Лошадью, мерцающей звездой, по которой моряки определяли курс, ворвался Ильяш. В медном свечении морского фонаря на лице его проступили морщины, и взгляд был такой виноватый и сердитый одновременно, резкий, как вкус сосновой смолы, что Явор толкнул Анабель и принялся стаскивать Лизу с гамака, схватив её в охапку вместе с одеялом.
- Давайте наверх! Быстрей! Вещи берите! – Ильяш качнул фонарём в сторону двери, и по стенам завертелись, вырастая и сжимаясь, тени.
- Уже приплыли? – сладко причмокнула сонная Лиза, но открыла глаза и тут же осеклась.
Капитан прикрутил фитиль, как только они вышли на палубу. Небо только-только начало рассветать, и над туманом, поднимающимся с моря, ещё можно было рассмотреть два кольца утренней звезды.
- Дозорный видит семиградский корабль там, на море, - Ильяш махнул на восток, - а семиградцам здесь делать нечего, если только они не пираты. Так что мы спустили вам лодку…до берега тут недалеко, вы доберётесь.
- Зачем нам убегать?
- Да, это позорно, в конце концов! Мы разве показали себя трусами? Останемся с вами, защищать «Пьяную Осу»! – вскинулся Явор.
- Пф, братец, не беспокойся за нас! Пощиплют немного, да и всё…ещё позаботятся, чтоб в убыток не ввести, - кто ж закалывает золоторунного барашка! Но люди, живой товар – самый лакомый, и тут уж они не устоят. Мы, дескать, свою долю уже с вас получили, так что и возражать не должны. Вы уж извиняйте, мы тут не вояки: простые торговцы, мореходцы, люди семейные, а кое-кто и не первой молодости. Так что с мечами наперевес защищать вас не собираемся. Но и грех на душу брать не хотим…
- Ну и на что мы им? – не сдавалась Анабель. Она стояла, сцепив руки за спиной и слегка перекачиваясь с носка на пятку - верный признак того, что зла донельзя.
- Не смешите меня! - Ильяш тоже терял терпение, лихорадочно озираясь на светлеющий восток, - Две девчонки с миленькими личиками в мальчишеской одежде и парень, за три недели поездки и росинки в рот не взявший? Да для пиратов это удача, бьющая хвостом им прямо по лицу - станете событием осени на невольничьем рынке! Ну, что вы выкатили глаза? Если даже меня ни на секунду не сбила с толку ваша маскировка, думаете, пираты примут вас за моряков? Да у них глаз намётан...
- Невольничий рынок?! – повторила Лиза, - Герман ничего такого нам не говорил, в его рассказах семиградцы были такие учёные и утончённые...
- Ох, да не будьте же так наивны! Да, семиградцы занятные люди, благородные, образованные, острые на язык. Любой из них сосчитает вам вес луны, набросает поэму или посоветует, во сколько складок собирать тунику. Но изнанка этой учёности дурно пахнет: само Семиградье держится на плечах рабов. И обращаются с ними отнюдь не изысканно. Да всемогущие Пряхи, оттуда даже сбежать некуда – острова же! Оставайтесь, если привольная жизнь вам надоела, а если нет – извольте в лодку.
Делать нечего - даже Анабель кивнула, соглашаясь со словами капитана. Лодка оказалась широкой и удобной, с высокими пузатыми бортами, а на скамейке лежали вёсла, вырезанные в виде тюленьих ласт, и Лиза со смущением поняла, что они обошлись морякам из Тьетри гораздо дороже, чем заплатили. Со слезами грусти и тревоги она обняла капитана, уткнувшись лицом в колючий парчовый жилет, и путники поспешили вниз. Ильяш втащил на борт верёвочную лестницу, потом его встревоженное лицо появилось над перилами снова.
- До берега тут всего ничего, догребёте! Давайте-давайте, пока мы их отвлечём! – он пожевал губами и уже почти шёпотом прибавил, - Удачи!
Они ещё слышали его раскатистые распоряжения, - что-то о провизии, о сундуках, которые следовало спрятать под обшивку, о парусах, - но самого его уже не увидели. Потом прогрохотала, разматываясь, якорная цепь, и «Пьяная Оса» дёрнулась и встала. Лодочка стукнулась о её борт раз, другой, а потом, как отвергнутый детёныш, печально заскользила прочь.
Вдруг через борт перегнулся бледный, перепуганный парнишка с пушком на губах, кажется, Паоло, - совсем ещё новичок, - заорал «Еду забыли!», швырнул в них, не глядя, тяжеленным мешком и побежал прочь. Мешок врезался в вёсла – что-то противно хрустнуло, - скользнул по скамейке и, пустив несколько пахнущих сухарями пузырей, пошёл на дно. Вёсла тоже вылетели за борт и теперь расходились в разные стороны. Анабель вцепилась в одно, затем, едва не вывалившись, ухватилась за другое, но когда перекинула добычу в лодку, оказалось, что от второго остался только мокрый огрызок.
- Сломалось! Чёртова палка, чтоб ты в гнилой Змеевой глотке застряла! – не сдержавшись, выругалась она и оглянулась на своих товарищей. Почему не помогают, белоручки?!
