Встретили крылатые люди Ямуну как героя: даже старцы их, с обвисшими немощными крыльями и бородами, что белые ленты, были наивны, как дети, и верили любому слову. Они окружили юношу со спутницей, и самый высокий был не выше плеча Налькат: крылатые девы смеялись переливчатым смехом, гладя её толстые чёрные косы, указывая на её широкие бёдра и округлые ступни, не боящиеся танцев в зарослях репейника. Славили они храброго героя, отважного воина, робко дотрагивались до прохладной рукояти меча и встопорщенной шерсти на загривке котёнка, щебетали, посвистывали да смеялись. Даже красавица царица смирилась, только опустила злые глаза, так что ресницы бросили длинную тень на бледные щёки, да звякнули на подвесках горошины топазов.
Но содрогнулась Налькат, увидев царя людей-птиц: был он подобен дэву, а не человеку. Кожа его была синей, как небо южной ночи, как мрачные сердца топазов на подвесках жены. Потемневшие крылья его были бессильно опущены на мозаичный пол, а босые ноги покрыты то ли чешуёю, то ли коростой – тщетно умащали их служанки благоуханным маслом. Лоб его стискивал золотой обруч, и золотые браслеты до боли туго обхватывали предплечья. Казался он свиреп и дик – но немощен, и могущество его придавливало к полу – но не будило зависти даже в чёрном сердце. Он ласково обошёлся с Ямуной, но во взгляде его не было ни любви, ни доверия – то был взгляд насторожённой подбитой птицы.
- Храбрейший из моего народа, сын моей сестры, я возвышу тебя и приближу к себе, и будешь ты стоять за правым плечом у моего трона, и когда придёт время последнего полёта, ты наследуешь мне! – сказал он с улыбкой хищной рыбы, и Налькат увидела, как содрогнулся и побелел её спутник, и гневным румянцем вспыхнули скулы коварной царицы.
И когда устроили в честь Ямуны великий пир, хлопьями ржавчины показались ему нежные хлопья небесного риса, и горьким было цветочное вино, а пушистые кошки, что сбежались и окружили его, мурча, были хуже ядовитых змей. Когда зазвучали свирели и беспечные, захмелевшие люди-птицы стали водить странные хороводы, едва касаясь пальцами ног ненадёжной опоры облаков, когда, устало сомкнулись сверкающие глаза царя, осмелился Ямуна сжать руку подруги и рассказать о проклятии. Немощью своей и уродством платит их владыка за беспечную жизнь своего народа, у него одного рассудок остаётся крепче горного хрусталя, пока крылатые люди пляшут, забыв о вчерашнем дне и не заботясь о завтрашнем. Но он, Ямуна, наполовину дитя тверди, не умеет, позабыв обо всём, купаться в солнечном свете, как его хрупкие друзья, но и не создан для боли и тяжести, которые несёт его царственный родич. Тогда Налькат положила свою руку поверх его, и они решили бежать.
Когда истаяли, как сахар в подогретом вине, последние отсветы лилового заката, а крылатые люди заснули, где плясали, на ложах из измятых увядших цветов, Ямуна и его верная спутница прокрались в царские покои. Там и здесь пересмеивались, как лютни небесных дев, молочные фонтаны, а под ногами путников спешно закрывала свои нежные зонтики кислица и поднимали светящиеся головы белые улитки. Вскоре нашли они и причудливо витую золотую клетку, и Налькат прильнула к ней в нетерпении, но тут же отшатнулась: не дева томилась там, но огромная птица с человеческими глазами!
- Не бойся! – сказал Ямуна, - такими уж нелепыми вышли мы у родителей: я больше человек, чем птица, а сестра моя – больше птица, чем человек.
И освободили они деву-птицу – но только выпорхнула она из клетки, так зазвенели сотни серебряных колокольчиков, возвещая о побеге. Бросились друзья прочь из дворца, поскальзываясь на смальтовых плитках пола, прочь с острова, увязая в белом киселе облаков, и метёлки небесного мисканта хлестали им ноги. Не успели они добежать до верёвки, ринулись на них с высоты стражники. Но сестра-птица велела им зажать уши, а сама завела песнь, и была эта песнь самой сутью печали – не печалью старца или покинутого возлюбленного, не печалью матери, потерявшей ребёнка, и раненого зверя, - но всеми ими. Была она такой, будто объяла весь мир, и весь мир был ею, и не было боле ничего, кроме неё. И от той печали изнемогли стражники и в бессилии опустились, прижавшись друг к другу, чтоб хоть в дружеском плече найти толику тепла, а беглецы пустились дальше, свободные.
Только ступили они на твёрдый камень и пошли неверным шагом, ведь ноги их ещё обманывались, привыкнув к мягкости облаков, как ринулись на них другие стражники – но тут дорогу им заступил баран, седой и широколобый, и золотые глаза его горели недобрым огнём. Пришлось отступить хрупким крылатым людям от грозного зверя, и лишь Налькат прокричала слова благодарности, побежали путники дальше.
Не разбирая тропы, бежали они прочь от облачного острова, обрыв был у них по левую руку, а острые кромки чёрного обсидиана топорщились по правую – дотронешься и палец потеряешь. И тут в третий раз набросились на них крылатые стражники, но закричал Ямуна: «Выверни плащ, Налькат!». Вывернула она плащ лицевой стороной, и в неверном звёздном свете замерцали, заиграли, переливаясь, сотни анемоновых перьев.
- Убийца, убийца! – закричали стражники, - чьи крылья ты отрезала, жестокая дева тверди!
Устрашились они и оставили погоню. Так и спаслись царевич с сестрою и их храбрая спутница. Но во тьме потеряли они дорогу, и не было у них проводника, и куда ни бросали они взгляд – торчали из тьмы кривыми саблями утёсы да белели вскинутые в такую высь прихотью богов да навек замёрзшие реки. В вое ветра стали чудиться им голоса скитающихся духов. Ноги у них почти отнялись от холода и усталости, исцарапанные пальцы уже не чувствовали ничего. Сестра-птица летела над ними, сколько могла, прикрывала широкими крыльями от холодного ветра, но и у неё иссякли силы.
Вдруг выплыла перед ними из тени морда ужасного зверя: то ли рогатый это махайрод, то ли усатый змей, волшебный исполнитель желаний?.. Уже и бояться не было сил у путников, подошли они морде навстречу и видят – каменное это изваяние перед храмом. То там, то здесь щерятся ужасные морды, разинуты зубастые пасти, буйно пляшут, навсегда заключённые в камне, человечки с полустёртыми лицами. Но нет сладкого дыма благовоний, не трепещут огоньки свечей в окнах, и ступени растрескались от суровых зимних морозов. Не тревожит тишину неторопливое храмовое песнопение. Давно уже не ступала сюда нога паломника, и разве что белое платье жреца лежало перед алтарём, покрывая кучку истлевших костей.
Даже костей, и тех не оказалось в заброшенном святилище, но нашли путники сухие дрова в священном очаге. Первым делом вознесли хвалу неведомому богу, отсрочившему час их погибели. Во второй черёд горячо помолились они о душах неведомых строителей храма – так тепло и спокойно было здесь, будто и не бушевал снаружи, не ярился, не вгрызался в стены ледяной ветер. И только потом преломили зачерствевшие домашние лепёшки из сумки Налькат. Поделили по совести – на четыре равные доли, и четвёртую положили на алтарь, а Налькат добавила цветочное ожерелье, которым украсили её девы с Облачного Острова. И, проглотив последнюю крошку, они тут же уснули: то ли от усталости, то ли такими были чары этого места.
Во сне обратился к ним голос – женский, но низкий, страстный, но яростный, каким мог бы говорить древний зверь, чьё изваяние стояло перед храмом.
- Вы зажгли огонь в моём очаге и возблагодарили меня, хозяйку этого дома. Вы не скупились и не хитрили, преломили со мною хлеб, хотя были усталы и голодны. Вы принесли сюда красоту цветов, что никогда не росли на таких высотах, и без сожаления расстались с ними. Сотни лет прошли с тех пор, как развлекали и утешали меня смертные, и я хочу одарить вас в ответ. Отсюда вы сможете пойти куда угодно. Куда вы хотите?
И Ямуна с Налькат возжелали вернуться в уютную хижину углежога. Но сестра-птица сказала:
- Позволь мне остаться в твоём доме, богиня, и служить тебе!
- Хорошо, дева-птица, три года и три луны ты будешь служить мне, и я щедро награжу тебя. Брат оставит тебе махайрода, и он вырастет верным другом тебе и слугой.
И теперь уже заснули они глухим сном. А проснувшись, увидели Ямуна и Налькат переплетение прутьев на потолке хижины и свет, запутавшийся в занавесках из волокон арру. И скоро уже обнимала Налькат старика-отца, а он дивился и не верил рассказу, пока не распахнул небесный царевич многоцветные крылья. Не прошло и двух дней, как он уже благословлял этих двоих: опасное путешествие сблизило их сердца, мысль о разлуке тяготила, и решили они жить мужем и женою. Полюбил Ямуна свой новый дом, выучил названия плодов земных и всякой лесной твари, узнал, как плещет хвостом рыба в заводи и когда срывать налившуюся сладостью дыню. Сто сотен цветов, что на облачном острове переливались лишь на крыльях его обитателей, здесь буйствовали повсюду, так что даже букашки под сдвинутой корягой были ярче, чем царский сад там, наверху. А с верной Налькат и её добрым отцом вёл царевич вечерами долгие разговоры у огня – так, что беспечные крылатые люди уже трижды забыли бы, о чём речь, задыхаясь от смеха и быстрой пляски. Не о чем было тосковать молодому царевичу, кроме одного – печалился он о сестре, и корил себя за то, что бросил её, хрупкую, пестрокрылую, в страшном и чуждом месте, видел её в снах и в отражениях и с надеждой вскидывал голову, когда тень коршуна проносилась по земле.
И вот прошло три года и три луны с тех пор, как Ямуна с Налькат спустились с гор. Не мог Ямуна уснуть в такую ночь и сидел у окна, вглядываясь в душную, душистую темень. И вскоре раздался с гор далёкий и слабый напев, всё приближался он, и вплетались в него новые нити, как ключи питают реку, кричал, шептал, лелеял он ярость и радость горной лавины, ростков, раздирающих шелуху семян, руки с зажатым камнем, ветра, сметающего шатры, шершавого языка огненной улитки. Всякий голос пел о своём, радуясь и гневаясь, проклиная и славословя, но один, нежный, пел для одного Ямуны, говоря, что благостна и высоко вознесена его сестра, и сам он проживёт долгую жизнь в достатке и мире. А когда его не станет, раскинется здесь, сколько глаз хватит, колышущееся анемоновое поле, и паломники будут приходить на развалины его дома причаститься небесной благодати. И так оно всё и было.
Слушал это Ямуна и знал, что там, за окном, среброголосая сестра его, пушистым комочком прижимавшаяся к нему в детстве, но такой благоговейный трепет объял его, что ноги не держали, и так и не вышел он на порог, поглядеть на неё.
Позже люди рассказывали, что видели, как спустился с гор чудовищный махайрод, и на вздыбленном его загривке сидела нагая дева. Было у неё шесть рук, и в каждой сжимала она пучок многоцветных перьев, а огонь вился вокруг её головы, вплетаясь в чёрные пряди, но не причинял никакого вреда. Пела дева на тридцать голосов, и по звуку её голоса земля вздымалась и тянулась к ней, как тянется узник к пиале с водой. Проехала божественная через все земли Хунти, и тянулась за ней, как гигантский махайродов хвост, череда краснобоких холмов. При великом скоплении народа доехала она до самого края земли, ступило её чудище в воды океанские и скрылось в них, чтобы боле никогда не вернуться, и только огонь, играющий в её волосах, ещё долго мерцал во мраке вод.
А когда достало смелости у людей подойти к тем холмам, оказалось, полны их недра красных, как кровь змея, самоцветов. Так досталось от царевны-птицы землям Хунти их прозвище – Яхонтовые. А жрецы возвестили её ликом огня, нарекли именем шипящих угольев, Ашассой, и близ того места, где сошла она на дно морское, построили наполовину храм, на другую - маяк.
Что же до облачного острова, то после бегства Ямуны такой страх стоял и переполох, что достали крылатые люди вёсла-воздухоловы да перебрались по другую сторону горного хребта. Никто боле не пытался их искать – может, оно и к лучшему.
Из красного завитка на бумаге проявилась дева на звере, и зверь, встав у полосы прибоя, трогал лапой набегающую волну. Из чёрного завитка родился загорелый юноша в набедренной повязке, вонзающий кирку в расщелину, набитую самоцветами, как гоблинский горшок. Но дослушав сказку, не пожалел Маркус целого листа, самого белого и ровного во всей дешёвой книжонке, чтобы нарисовать неведомый храм: ни единой травинки, ни клочка мха не зацепилось за ободранные ветром стены, а крыша даже не рукотворной была, а огромной глыбой, рухнувшей с вершины. Только высовывались из камня щетинистые рыла – казалось, не успеешь моргнуть, и они скроются в толще стен, оставив после себя лёгкую рябь на туфе. Тени крошечных человечков чернели на грубом карнизе, дёргаясь и падая ниц в непонятном ритуале, а над дверью, в глубокой затенённой нише, проступало узкое женское лицо в полумаске из рогатой бараньей морды.
Лиза смотрела, как заворожённая, - богиня, попиравшая всё живое, избрала себе жилище, вознёсшееся на десять тысяч локтей над суетливыми тварями, и всё же и она, и это место властно притягивали к себе.
Девочка перелистала страницы книги, желая найти и перечитать его описание, и вдруг заметила, что после сказки есть ещё запись. Она вгляделась – и, перепугавшись, захлопнула книгу. Перед глазами стояла страница, исписанная лёгким, как у Маркуса, почерком, с его буквами Д, похожими на паруса быстроходных кораблей, и загогулинками над т и под ш, и длинным хвостиком под буквой Я, закручивающимся, как виноградный ус. И начиналась она словами: «Вот всё, что удалось мне за время странствий по землям Хунти узнать о Глиняном Господине…»
Лиза захлопнула книгу, пробормотав что-то про скучные примечания на вопрос Маркуса, с благодарностью ткнулась лбом в его закаменевшее от долгой работы плечо и побежала домой.
В лицо ей дунул холодный ситень, забив нос и рот, вдалеке громыхнуло и заурчало пепельное небо. А когда она справилась с удушьем и, прижимаясь к стенам, побрела по узенькой сухой полосе под карнизами домов, навстречу тяжело, по-хозяйски ступая, прошла глиняная мантикора, и водяная пыль расползалась пятнами у неё на спине.
Глава 5. Сдобные булочки, ведьмина кровь.
На следующее утро, едва выпустив кур поклевать дождевых червей, которыми кишели подсохшие за ночь лужи, и чудом не загубив пышный омлет на сметане, Лиза нацепила старые верёвочные сандалии, со вздохом отметила, что до нового лета они уже не протянут, и отправилась рассказать Анабель важные новости. Подруги пошли к городскому фонтану – если уж оно годится для сплетен и пересудов, то и для обсуждения древних магических напастей места лучше места нет! Поглощённые друг другом – в Лизиных привычках было ходить как в тумане, пока не дочитает книгу, и девочки успели как следует соскучиться – они не сразу заметили непривычную суету вокруг.
То одна, то другая хозяйка высовывались из-за заборов, зовя Пушистика, Мурлыку или Красную Ленточку. Растерянный мужчина в потёртой соломенной шляпе рассматривал оборванную собачью цепь, стоя у калитки. Мимо проходили дети с расстроенными и заплаканными лицами, а голос тётушки Джитты и раздражённое блеяние её коз было слышно и вовсе за полквартала: белянки, разойдясь не на шутку, бодали дверь уютного маленького хлева.
