Завидев Лизу с Анабель, однако, все как один обрывали причитания на полуслове, а незнакомая девица в жёлтом чепчике и ночной рубашке, как краем глаза увидела Лиза, даже погрозила кулаком им вслед. Девочки обменялись удивлёнными взглядами.
- Все карминские звери разом ополоумели, что ли? Игг клевала носом на лопате в саду, когда я уходила, и в курятнике душная благодать…
- Тсс! Вот об этом лучше никому не рассказывай, а то станешь ведьминским отродьем! На меня косятся, потому что…я такую тварь вчера вечером видела! Если кто ещё её встретил, то уже весь город думает, будто это моя глиняная страхолюдина их котят сожрала.
Анабель с сомнением покачала головой, но тут из-за поворота показалась городская площадь. Широкий резной бортик фонтана, где собирались остановиться девочки, был полон возмущёнными людьми, и гомон толпы пересиливал даже крики портовых галок. Противно пахло отсыревшей шерстью: насквозь промок и теперь исходил паром навес, натянутый над отобранными гончарными кругами. Метались хозяйки, опрокидывая чужие корзинки с бельём: хотя на площади давно уже никто не стирал, прийти посудачить с корзиной на локотке было доброй традицией и хорошей приметой. Но сегодня, сразу поняли подруги, традиции были отложены до лучших времён. Мужчины сгрудились поодаль, и почти у каждого на поясе висела тяжёлая цепь, кто-то принёс остро заточенную косу, а лохматый Одо – огромный шипастый кистень, наводящий на мысли о его дедушке, по слухам – бывшем разбойнике. Дочери мясника, обе мрачного, но решительного вида, поделили между собой нож для разделки и огромную двузубую вилку, обмотав левые руки хрустящими от крахмала полотенцами, и были похожи то ли на цирковых бойцов, то ли на духов войны.
- Я не знаю как и когда, - протянула Анабель, - но мы с тобой оказались на обочине городской жизни.
Лиза вспомнила былые ярмарки и храмовые шествия, пляски на зимнем насте и мамины песни, все городские забавы, которые никогда не обходились без участия Коринов, и попыталась взгрустнуть. Нет, на душе была только злость. Как они могли!
Вдруг толпа всколыхнулась, как пёстрая морская лилия на мелководье: вот сжалась, когда все как один склонили головы, пытаясь что-то рассмотреть, вот раскрылась, когда в ужасе отшатнулись. Кто-то зашептал простенькую молитву – какой мама в детстве научила, и вот, о ужас, пригодилось. На носилках, прямо на влажных камнях мостовой, лежала гадкая, измятая, совершенно лишняя на умытой и похорошевшей площади груда мусора, вымазанная багровым и серым. Из неё нелепо свешивался ярко-рыжий рыбацкий сапог.
- Хеймо! – выдохнула Лиза, вцепившись в курточку Анабель - да это же сапог старика Хеймо, что приютился в заброшенном доме! Того, что с дудочкой всё время ходил, а?.. Помнишь?.. Ох, уж лучше ты б не помнила.
Что-то прожевало безобидного, чудаковатого бродягу, изломав каждую его косточку, и выплюнуло, измазав серой глиняной слюной.
Наверное, Лиза бормотала чуть громче, чем надо бы, потому что чумазый парнишка, слонявшийся по площади со стайкой таких же зевак, перевёл на них рассеянный взгляд. Он прикусил губу, как будто подсчитывал что-то, потом вдруг расплылся в гнусной улыбке.
- Убийца! Держи её! – он ткнул пальцем в Лизу и тут же, хищно растопырив пальцы, ринулся к ней.
Анабель нырнула в извилистый переулочек, увлекая за собой подругу. Сзади отчётливо слышался топот не одной пары ног, и то и дело раздавались вопли «Держи, держи!», резавшие Лизе уши. Она уже хотела было повернуться и объясниться, но Анабель встряхнула ее, коротко приказав: «Береги дыхание!». «Ух, маленькая дрянь! Поплатишься!» - взревел за спиной грубый голос, и Лиза поняла, что полагаться придётся только на свои ноги. Девочки протиснулись мимо вымазанных маслом бочек, едва не поскользнувшись на натёкшей луже, и перед глазами замелькали рыжие, как всполохи пламени, стены. Лиза поняла, что они оказались на Лампадной улочке – вотчине стекольщиков и ламповщиков. Мудрое решение: и без того она тоненькая и петляющая, да ещё и каждый дом окружён широким желобом на случай пожара, которые тут не редкость. В такой тесноте преследователи только мешали друг другу: кто-то нечаянно заехал локтём в челюсть приятеля, так что стукнули зубы, да ещё дважды девочки услышали всплеск, а после, в отдалении, надсадный кашель и затейливую брань – нет, не подвели скользкие бортики желоба.
Свернули за угол, потом ещё раз – в совсем уж жалкую трещину между домами, называвшуюся улицей только по недосмотру. Оглянувшись на противников, Анабель распахнула куртку, выдернула из-за пояса маленький плотницкий топорик и взмахнула рукой так, чтоб остро очиненное лезвие с противным, пронзительным скрипом описало дугу по стене. На землю просыпались холодные сизые искры.
- Мерзавка с оружием! Как хотите, а мне шкура дорога! - один мальчишка остановился и пытался отдышаться, упершись руками в колени. Ещё двое оказались не такими легковерными и продолжили погоню. Анабель чертыхнулась – в настоящую кровавую драку лезть она и не думала. Осмотревшись, она пихнула Лизу в ближайшую распахнутую дверь – внутри оказалась дешёвая закусочная из тех, где за две монеты на липкий, облюбованный мухами стол швыряли отлично прожаренную требуху на пышнейшей лепёшке и стакан отвратительного кислого вина. Столы стояли почти вплотную, да и с полдюжины посетителей всё ещё неторопливо заканчивали завтрак, но Анабель протащила подругу по залу, как нитку сквозь игольное ушко, и вломилась в кухоньку: она была уверена, что у забегаловки два выхода, да только второй было не так-то легко найти. Девочки пробили себе путь среди мешков с капустой и, выбежав, сползли по стене, переводя дух. Горло пересохло и нестерпимо саднило, глаза слезились от кухонного чада, а под рёбрами горело так, как будто они наглотались угольев. Лиза с трудом сглотнула, повернула голову и застонала: из-за угла опять высунулась белобрысая головёнка преследователя.
И опять Анабель дёрнула подругу, поставив её на ноги, и поволокла за собой. Лиза бежала уже, как в дурной полудрёме, не разбирая дороги. Вдруг её охватило непонятное мерзкое предчувствие, а ещё через пару мгновений она почувствовала, как её нога проскальзывает в никуда и сама она, лишившись опоры, падает, как стреноженная кобылка. Вот и перетёрся красный ремешочек видавших виды сандалий – сложно было бы выбрать более неподходящее время! Лизу швырнуло прямо под ноги к настырному преследователю, она почувствовала, как сбивается и задирается платье, а булыжники обдирают кожу на ногах и руках, потом – как её локоть впивается парню в кость пониже колена. Он вскрикнул, невольно дёрнулся, потерял равновесие и рухнул, смешно взмахивая руками, прямо лицом на камни. Почувствовав прилив сил, Лиза выбралась из-под его дёргающегося тела и, сбросив обувь, ринулась к подруге.
- Лавка Бонина через полквартала! – обнадёживающе шепнула Анабель, и они устремились к своему доброму, пропахшему мукой и ванилью другу.
Лиза добежала первой и повисла на дверной ручке. Закрыто! Она в бессильной злобе погрозила небу: в дождливые дни булочник открывался попозже, ворча, что от сырости тесто плохо подходит.
- Погоди, рано расстраиваться! – Анабель показала на маленькую дверцу, которую Бонин проделал во входной для своего упитанного мышелова. Увидев округлившиеся глаза гончаровой дочки, усмехнулась, - да нет, не сошла я с ума! Жить захочешь – и к хорьку в нору залезешь!
Она со звериным проворством и поспешностью сунула в дверцу ноги, обхватила себя за плечи и, вдоволь поёрзав в пыли, втянулась внутрь – ну точно крот, захваченный врасплох! Через пару мгновений из отверстия высунулась рука и приглашающе помахала. Лизе ничего не оставалось, кроме как протиснуться в дыру – изрядный лоскут платья остался трепыхаться на дверной петле – и неуклюже рухнуть на придверный коврик.
На шум и сопение из кухни выбежал Бонин – колпак съехал было, да застрял в густых волосах, за ухом кисточка, с которой капает взбитый желток, в руках два шарика теста, побольше и поменьше – делает, стало быть, бриоши.
- Во имя Четырёх умелиц! Вы что делаете здесь, малышки? Нет, вы что…влезли в кошачью дверку?
- Тсс! Спрячь нас, добрый человек, - взмолилась Анабель, - какой-то гадёныш бежит за нами от самой площади! Ну скорей же!
- Ну пойдём, пойдём, - бормоча, булочник отворил дверь в полуподвальную кладовку. Света было всего ничего – узкое окошко под потолком – и из полумрака и мучного тумана выступали кадки и свёртки, уходящие в темноту ряды горшочков с маслом и гроздья нежно-розовых молочных сосисок для четверговой «свинки в одеяльце». О, если б оказаться в этих соблазнительных чертогах в денёк поспокойней! – Уж ты, ведьмина внучка, могла б и наподдать хулигану, или ты только старика пекаря пугать годишься?
- Люди и так считают, что моими стараниями глиняные чудища разгулялись, - вступилась за подругу Лиза, - кажется, старого Хеймо убили ночью…если кто ещё от нас пострадает, будь он хоть последний мерзавец, нам не сдобровать, Бонин.
- Ох, бедный Хеймо! Пусть хоть на том свете тебе достанется вдоволь твоей любимой коричной сдобы, - совершенно серьёзно проговорил он и приложил ладонь к сердцу. Тут кто-то стал дёргать дверь, истошно крича, и пекарь, боявшийся за хрупкий замок, а ещё пуще – за старинный дверной колокольчик в виде рыбы, попавшейся на крючок, бросился ко входу.
Девочки сбежали по ступенькам и огляделись в поисках укрытия. Анабель откинула крышку огромного рассохшегося ларя – пусто! Лиза откопала под ржавыми обручами от бочек пару огромных пустых мешков из-под муки.
- В ларь он полезет, как пить дать! Но мешки трогать не станет – что он может знать о пекарском деле, и на что там припасы похожи?.. Да он мать родную от лесного пня с трудом небось отличает, умник!
Подруги залезли в деревянный короб и поспешили нахлобучить мешки и захлопнуть крышку, стараясь не думать о том, как свербит в носу от мучной пыли.
- Мы – мучные гномики! – писклявым голосочком проговорила Анабель, и Лиза, сама себе удивляясь, захихикала. Стоило доброму Бонину оказаться рядом, и уже и не поймёшь, и впрямь они спасаются от побоев или это лишь веселая проказа.
Голоса наверху становились громче, послышался шлепок, треск, потом быстрый топот и скрип ступенек.
- Мерзкий ты толстяк! Придумал мне тесто по роже размазывать! – голос парня был куда гнусавей прежнего, и дышал он тяжело, со всхлипами. Послышался шум и скрежет – драчун двигал бочки и шуршал в мешках, надеясь обнаружить девочек. – Ну, что же вы, змеюки! Я знаю, вы здесь, шкуру-то свою об дверь ободрали! Проклятые вы ведьмы!
Лиза просунула руку под складками мешковины и крепко сжала запястье Анабель. По пути её пальцы скользнули по чему-то гладкому – рукоятка топора! Если утаиться не удастся, ведьмина внучка явно не собиралась спокойно идти под нож. Лиза застонала – как мучительно ожидание, уж быстрей бы он добрался до их ларя, и всё бы решилось!
Ах! Рассохшаяся крышка поднялась и стукнулась об стену. Сквозь мешковину пробивался слабый свет. От духоты и полумрака казалось, что сидишь на дне морском, под береговым обрывом, и сверху шевелилась, как краб, суетящийся над лункой в песке, долговязая тень.
- Что за чёртов ты барахольщик, Бонин! Однажды, как пить дать, найду в твоём пироге дохлую крысу! – хулиган продолжил глумиться, но уже как-то невесело, разочарованно. Крышка с грохотом опустилась, парень с досадой пнул короб, да так сильно, что изнутри отслоилась щепка и пребольно ткнула Лизу в бок. Кажется, вниз соизволил спуститься булочник, и что-то в его появлении было таким, что явно не обрадовало нарушителя спокойствия.
- Расхрабрился, да, на пекаря, кормильца своего, руку поднимаешь? А я вот как за ухо тебя схвачу, героя горемычного! – Послышался тоненький визг, - Не про твой рот мой пирог, даже если и с самой завалящей крысой!
Булочник поволок парнишку к выходу. Он был добрым человеком, забывчивым до ссор и нежным, как зефирный завиток, но выведенный из себя, превращался в десятипудовую глыбу, и вырваться от него было так же просто, как проплыть между Танцующими скалами, стоя на палубе и не замочив носочки туфель.
Вскоре девочки услышали, как проворачивается замок, то ли покашливая, то ли посмеиваясь над незадачливым грубияном. Потом дом погрузился в мягкую, успокаивающую тишину – наверняка предусмотрительный Бонин стоял у окна, отряхивая накрахмаленный фартук и наблюдая, как уходит нарушитель спокойствия, шаркая от досады и выскрёбывая последние кусочки теста из-за ушей.
Потом ларь распахнулся, и булочник снял мешок с головы Лизы: волосы её стали совершенно белыми от муки и она казалась серьёзной маленькой старушкой – вроде тех, что танцуют с кем-то невидимым на опушках по вечерам.
- С вас, молодая госпожа, удержу три грошика за масляную бриошь – всё же я сражался ею за ваше доброе здоровье! Ну давайте, давайте, девочки, вылезайте, - ушёл ваш надоеда!
- Ох, Бонин! – Лиза вцепилась ослабевшими руками в бортики ларя, но встать ей удалось далеко не сразу, - Он казался таким жестоким и решительным, а ты его с полуслова угомонил! Неужто мы и впрямь просто трусихи, две заячьи душонки?
- Откуда вам знать...но некоторые вещи в этом доме заворожённые, - булочник лукаво улыбнулся и достал из-за пазухи что-то вроде изогнутого ножа о двух ручках, - и не только те, что дремлют в шкатулках моей жены. Знаете, что это?
- Какая-то поварская затея, - пожала плечами Анабель, отряхиваясь, - похожа немного на Алисину сечку для капусты.
- Ну, в некотором роде. Этот нож зовётся полумесяцем, и ещё он, девочки, заговорённый! Однажды я приютил бродягу. Наверное, было что-то располагающее в лице незнакомца, и я накормил его как доброго друга, не взяв ничего взамен, и оставил спать в каморке за камином. Надо сказать, ночка та была штормовая и, судя по тому, с какой неохотой с утра мой гость отлепился от тёплой кирпичной стенки, - не первая за время его путешествия. А наутро, когда я собрал мешочек галет ему в дорогу - снедь без изысков, зато самая долговечная, если удастся найти что повкусней, подождут без всякой обиды, а в скудный час они тут как тут, всё с теми же золотистыми подпалинками, как и в день выпечки, - он чуть не прослезился и признался, что выбрал мой дом не просто так. Странник был внебрачным сыном королевского повара, и отец пытался приставить его к делу, да не вышло. А после смерти старика бесталанный юнец и вовсе пошёл, куда ноги несли, тратя крохи отцовского наследства и тоскуя по запаху поднимающихся в печке пирогов. До сих пор помню его печальную и немного завистливую улыбку, когда он окинул взглядом мою кухню! На прощание бродяга подарил мне свёрток. Нож королевского повара, понимаете! Легчайший и острый, за все эти годы он не покрылся ни зазубринами, ни прожорливой ржавчиной. С его помощью я рубил одинаково хорошо и масло в песочное тесто, и зелень в духовитые чесночные булочки. Я часто с благодарностью вспоминал своего случайного гостя. А вот о том, что нож заговорён, не думал - не верил.
А через много лет ко мне вломились грабители. Они, может, думали, что в такое время я должен храпеть, завернувшись в три одеяла, но я бдил над яблочной пастилой.
- Все карминские звери разом ополоумели, что ли? Игг клевала носом на лопате в саду, когда я уходила, и в курятнике душная благодать…
- Тсс! Вот об этом лучше никому не рассказывай, а то станешь ведьминским отродьем! На меня косятся, потому что…я такую тварь вчера вечером видела! Если кто ещё её встретил, то уже весь город думает, будто это моя глиняная страхолюдина их котят сожрала.
Анабель с сомнением покачала головой, но тут из-за поворота показалась городская площадь. Широкий резной бортик фонтана, где собирались остановиться девочки, был полон возмущёнными людьми, и гомон толпы пересиливал даже крики портовых галок. Противно пахло отсыревшей шерстью: насквозь промок и теперь исходил паром навес, натянутый над отобранными гончарными кругами. Метались хозяйки, опрокидывая чужие корзинки с бельём: хотя на площади давно уже никто не стирал, прийти посудачить с корзиной на локотке было доброй традицией и хорошей приметой. Но сегодня, сразу поняли подруги, традиции были отложены до лучших времён. Мужчины сгрудились поодаль, и почти у каждого на поясе висела тяжёлая цепь, кто-то принёс остро заточенную косу, а лохматый Одо – огромный шипастый кистень, наводящий на мысли о его дедушке, по слухам – бывшем разбойнике. Дочери мясника, обе мрачного, но решительного вида, поделили между собой нож для разделки и огромную двузубую вилку, обмотав левые руки хрустящими от крахмала полотенцами, и были похожи то ли на цирковых бойцов, то ли на духов войны.
- Я не знаю как и когда, - протянула Анабель, - но мы с тобой оказались на обочине городской жизни.
Лиза вспомнила былые ярмарки и храмовые шествия, пляски на зимнем насте и мамины песни, все городские забавы, которые никогда не обходились без участия Коринов, и попыталась взгрустнуть. Нет, на душе была только злость. Как они могли!
Вдруг толпа всколыхнулась, как пёстрая морская лилия на мелководье: вот сжалась, когда все как один склонили головы, пытаясь что-то рассмотреть, вот раскрылась, когда в ужасе отшатнулись. Кто-то зашептал простенькую молитву – какой мама в детстве научила, и вот, о ужас, пригодилось. На носилках, прямо на влажных камнях мостовой, лежала гадкая, измятая, совершенно лишняя на умытой и похорошевшей площади груда мусора, вымазанная багровым и серым. Из неё нелепо свешивался ярко-рыжий рыбацкий сапог.
- Хеймо! – выдохнула Лиза, вцепившись в курточку Анабель - да это же сапог старика Хеймо, что приютился в заброшенном доме! Того, что с дудочкой всё время ходил, а?.. Помнишь?.. Ох, уж лучше ты б не помнила.
Что-то прожевало безобидного, чудаковатого бродягу, изломав каждую его косточку, и выплюнуло, измазав серой глиняной слюной.
Наверное, Лиза бормотала чуть громче, чем надо бы, потому что чумазый парнишка, слонявшийся по площади со стайкой таких же зевак, перевёл на них рассеянный взгляд. Он прикусил губу, как будто подсчитывал что-то, потом вдруг расплылся в гнусной улыбке.
- Убийца! Держи её! – он ткнул пальцем в Лизу и тут же, хищно растопырив пальцы, ринулся к ней.
Анабель нырнула в извилистый переулочек, увлекая за собой подругу. Сзади отчётливо слышался топот не одной пары ног, и то и дело раздавались вопли «Держи, держи!», резавшие Лизе уши. Она уже хотела было повернуться и объясниться, но Анабель встряхнула ее, коротко приказав: «Береги дыхание!». «Ух, маленькая дрянь! Поплатишься!» - взревел за спиной грубый голос, и Лиза поняла, что полагаться придётся только на свои ноги. Девочки протиснулись мимо вымазанных маслом бочек, едва не поскользнувшись на натёкшей луже, и перед глазами замелькали рыжие, как всполохи пламени, стены. Лиза поняла, что они оказались на Лампадной улочке – вотчине стекольщиков и ламповщиков. Мудрое решение: и без того она тоненькая и петляющая, да ещё и каждый дом окружён широким желобом на случай пожара, которые тут не редкость. В такой тесноте преследователи только мешали друг другу: кто-то нечаянно заехал локтём в челюсть приятеля, так что стукнули зубы, да ещё дважды девочки услышали всплеск, а после, в отдалении, надсадный кашель и затейливую брань – нет, не подвели скользкие бортики желоба.
Свернули за угол, потом ещё раз – в совсем уж жалкую трещину между домами, называвшуюся улицей только по недосмотру. Оглянувшись на противников, Анабель распахнула куртку, выдернула из-за пояса маленький плотницкий топорик и взмахнула рукой так, чтоб остро очиненное лезвие с противным, пронзительным скрипом описало дугу по стене. На землю просыпались холодные сизые искры.
- Мерзавка с оружием! Как хотите, а мне шкура дорога! - один мальчишка остановился и пытался отдышаться, упершись руками в колени. Ещё двое оказались не такими легковерными и продолжили погоню. Анабель чертыхнулась – в настоящую кровавую драку лезть она и не думала. Осмотревшись, она пихнула Лизу в ближайшую распахнутую дверь – внутри оказалась дешёвая закусочная из тех, где за две монеты на липкий, облюбованный мухами стол швыряли отлично прожаренную требуху на пышнейшей лепёшке и стакан отвратительного кислого вина. Столы стояли почти вплотную, да и с полдюжины посетителей всё ещё неторопливо заканчивали завтрак, но Анабель протащила подругу по залу, как нитку сквозь игольное ушко, и вломилась в кухоньку: она была уверена, что у забегаловки два выхода, да только второй было не так-то легко найти. Девочки пробили себе путь среди мешков с капустой и, выбежав, сползли по стене, переводя дух. Горло пересохло и нестерпимо саднило, глаза слезились от кухонного чада, а под рёбрами горело так, как будто они наглотались угольев. Лиза с трудом сглотнула, повернула голову и застонала: из-за угла опять высунулась белобрысая головёнка преследователя.
И опять Анабель дёрнула подругу, поставив её на ноги, и поволокла за собой. Лиза бежала уже, как в дурной полудрёме, не разбирая дороги. Вдруг её охватило непонятное мерзкое предчувствие, а ещё через пару мгновений она почувствовала, как её нога проскальзывает в никуда и сама она, лишившись опоры, падает, как стреноженная кобылка. Вот и перетёрся красный ремешочек видавших виды сандалий – сложно было бы выбрать более неподходящее время! Лизу швырнуло прямо под ноги к настырному преследователю, она почувствовала, как сбивается и задирается платье, а булыжники обдирают кожу на ногах и руках, потом – как её локоть впивается парню в кость пониже колена. Он вскрикнул, невольно дёрнулся, потерял равновесие и рухнул, смешно взмахивая руками, прямо лицом на камни. Почувствовав прилив сил, Лиза выбралась из-под его дёргающегося тела и, сбросив обувь, ринулась к подруге.
- Лавка Бонина через полквартала! – обнадёживающе шепнула Анабель, и они устремились к своему доброму, пропахшему мукой и ванилью другу.
Лиза добежала первой и повисла на дверной ручке. Закрыто! Она в бессильной злобе погрозила небу: в дождливые дни булочник открывался попозже, ворча, что от сырости тесто плохо подходит.
- Погоди, рано расстраиваться! – Анабель показала на маленькую дверцу, которую Бонин проделал во входной для своего упитанного мышелова. Увидев округлившиеся глаза гончаровой дочки, усмехнулась, - да нет, не сошла я с ума! Жить захочешь – и к хорьку в нору залезешь!
Она со звериным проворством и поспешностью сунула в дверцу ноги, обхватила себя за плечи и, вдоволь поёрзав в пыли, втянулась внутрь – ну точно крот, захваченный врасплох! Через пару мгновений из отверстия высунулась рука и приглашающе помахала. Лизе ничего не оставалось, кроме как протиснуться в дыру – изрядный лоскут платья остался трепыхаться на дверной петле – и неуклюже рухнуть на придверный коврик.
На шум и сопение из кухни выбежал Бонин – колпак съехал было, да застрял в густых волосах, за ухом кисточка, с которой капает взбитый желток, в руках два шарика теста, побольше и поменьше – делает, стало быть, бриоши.
- Во имя Четырёх умелиц! Вы что делаете здесь, малышки? Нет, вы что…влезли в кошачью дверку?
- Тсс! Спрячь нас, добрый человек, - взмолилась Анабель, - какой-то гадёныш бежит за нами от самой площади! Ну скорей же!
- Ну пойдём, пойдём, - бормоча, булочник отворил дверь в полуподвальную кладовку. Света было всего ничего – узкое окошко под потолком – и из полумрака и мучного тумана выступали кадки и свёртки, уходящие в темноту ряды горшочков с маслом и гроздья нежно-розовых молочных сосисок для четверговой «свинки в одеяльце». О, если б оказаться в этих соблазнительных чертогах в денёк поспокойней! – Уж ты, ведьмина внучка, могла б и наподдать хулигану, или ты только старика пекаря пугать годишься?
- Люди и так считают, что моими стараниями глиняные чудища разгулялись, - вступилась за подругу Лиза, - кажется, старого Хеймо убили ночью…если кто ещё от нас пострадает, будь он хоть последний мерзавец, нам не сдобровать, Бонин.
- Ох, бедный Хеймо! Пусть хоть на том свете тебе достанется вдоволь твоей любимой коричной сдобы, - совершенно серьёзно проговорил он и приложил ладонь к сердцу. Тут кто-то стал дёргать дверь, истошно крича, и пекарь, боявшийся за хрупкий замок, а ещё пуще – за старинный дверной колокольчик в виде рыбы, попавшейся на крючок, бросился ко входу.
Девочки сбежали по ступенькам и огляделись в поисках укрытия. Анабель откинула крышку огромного рассохшегося ларя – пусто! Лиза откопала под ржавыми обручами от бочек пару огромных пустых мешков из-под муки.
- В ларь он полезет, как пить дать! Но мешки трогать не станет – что он может знать о пекарском деле, и на что там припасы похожи?.. Да он мать родную от лесного пня с трудом небось отличает, умник!
Подруги залезли в деревянный короб и поспешили нахлобучить мешки и захлопнуть крышку, стараясь не думать о том, как свербит в носу от мучной пыли.
- Мы – мучные гномики! – писклявым голосочком проговорила Анабель, и Лиза, сама себе удивляясь, захихикала. Стоило доброму Бонину оказаться рядом, и уже и не поймёшь, и впрямь они спасаются от побоев или это лишь веселая проказа.
Голоса наверху становились громче, послышался шлепок, треск, потом быстрый топот и скрип ступенек.
- Мерзкий ты толстяк! Придумал мне тесто по роже размазывать! – голос парня был куда гнусавей прежнего, и дышал он тяжело, со всхлипами. Послышался шум и скрежет – драчун двигал бочки и шуршал в мешках, надеясь обнаружить девочек. – Ну, что же вы, змеюки! Я знаю, вы здесь, шкуру-то свою об дверь ободрали! Проклятые вы ведьмы!
Лиза просунула руку под складками мешковины и крепко сжала запястье Анабель. По пути её пальцы скользнули по чему-то гладкому – рукоятка топора! Если утаиться не удастся, ведьмина внучка явно не собиралась спокойно идти под нож. Лиза застонала – как мучительно ожидание, уж быстрей бы он добрался до их ларя, и всё бы решилось!
Ах! Рассохшаяся крышка поднялась и стукнулась об стену. Сквозь мешковину пробивался слабый свет. От духоты и полумрака казалось, что сидишь на дне морском, под береговым обрывом, и сверху шевелилась, как краб, суетящийся над лункой в песке, долговязая тень.
- Что за чёртов ты барахольщик, Бонин! Однажды, как пить дать, найду в твоём пироге дохлую крысу! – хулиган продолжил глумиться, но уже как-то невесело, разочарованно. Крышка с грохотом опустилась, парень с досадой пнул короб, да так сильно, что изнутри отслоилась щепка и пребольно ткнула Лизу в бок. Кажется, вниз соизволил спуститься булочник, и что-то в его появлении было таким, что явно не обрадовало нарушителя спокойствия.
- Расхрабрился, да, на пекаря, кормильца своего, руку поднимаешь? А я вот как за ухо тебя схвачу, героя горемычного! – Послышался тоненький визг, - Не про твой рот мой пирог, даже если и с самой завалящей крысой!
Булочник поволок парнишку к выходу. Он был добрым человеком, забывчивым до ссор и нежным, как зефирный завиток, но выведенный из себя, превращался в десятипудовую глыбу, и вырваться от него было так же просто, как проплыть между Танцующими скалами, стоя на палубе и не замочив носочки туфель.
Вскоре девочки услышали, как проворачивается замок, то ли покашливая, то ли посмеиваясь над незадачливым грубияном. Потом дом погрузился в мягкую, успокаивающую тишину – наверняка предусмотрительный Бонин стоял у окна, отряхивая накрахмаленный фартук и наблюдая, как уходит нарушитель спокойствия, шаркая от досады и выскрёбывая последние кусочки теста из-за ушей.
Потом ларь распахнулся, и булочник снял мешок с головы Лизы: волосы её стали совершенно белыми от муки и она казалась серьёзной маленькой старушкой – вроде тех, что танцуют с кем-то невидимым на опушках по вечерам.
- С вас, молодая госпожа, удержу три грошика за масляную бриошь – всё же я сражался ею за ваше доброе здоровье! Ну давайте, давайте, девочки, вылезайте, - ушёл ваш надоеда!
- Ох, Бонин! – Лиза вцепилась ослабевшими руками в бортики ларя, но встать ей удалось далеко не сразу, - Он казался таким жестоким и решительным, а ты его с полуслова угомонил! Неужто мы и впрямь просто трусихи, две заячьи душонки?
- Откуда вам знать...но некоторые вещи в этом доме заворожённые, - булочник лукаво улыбнулся и достал из-за пазухи что-то вроде изогнутого ножа о двух ручках, - и не только те, что дремлют в шкатулках моей жены. Знаете, что это?
- Какая-то поварская затея, - пожала плечами Анабель, отряхиваясь, - похожа немного на Алисину сечку для капусты.
- Ну, в некотором роде. Этот нож зовётся полумесяцем, и ещё он, девочки, заговорённый! Однажды я приютил бродягу. Наверное, было что-то располагающее в лице незнакомца, и я накормил его как доброго друга, не взяв ничего взамен, и оставил спать в каморке за камином. Надо сказать, ночка та была штормовая и, судя по тому, с какой неохотой с утра мой гость отлепился от тёплой кирпичной стенки, - не первая за время его путешествия. А наутро, когда я собрал мешочек галет ему в дорогу - снедь без изысков, зато самая долговечная, если удастся найти что повкусней, подождут без всякой обиды, а в скудный час они тут как тут, всё с теми же золотистыми подпалинками, как и в день выпечки, - он чуть не прослезился и признался, что выбрал мой дом не просто так. Странник был внебрачным сыном королевского повара, и отец пытался приставить его к делу, да не вышло. А после смерти старика бесталанный юнец и вовсе пошёл, куда ноги несли, тратя крохи отцовского наследства и тоскуя по запаху поднимающихся в печке пирогов. До сих пор помню его печальную и немного завистливую улыбку, когда он окинул взглядом мою кухню! На прощание бродяга подарил мне свёрток. Нож королевского повара, понимаете! Легчайший и острый, за все эти годы он не покрылся ни зазубринами, ни прожорливой ржавчиной. С его помощью я рубил одинаково хорошо и масло в песочное тесто, и зелень в духовитые чесночные булочки. Я часто с благодарностью вспоминал своего случайного гостя. А вот о том, что нож заговорён, не думал - не верил.
А через много лет ко мне вломились грабители. Они, может, думали, что в такое время я должен храпеть, завернувшись в три одеяла, но я бдил над яблочной пастилой.
