— Уже нет… только покатать теперь не получится. На хромой собаке особо не поездишь.
— Дурак. — Я обняла брата, понимая, что еще немного — и опять разревусь. Не от боли или обиды, но просто потому, что рядом есть кто-то, кому я небезразлична.
— Знаешь, а я почти отчаялся тебя отыскать…
— А ты меня искал?
— Конечно.
А ты сомневалась, глупая Эйо.
— Когда все началось, дед места себе не находил… он все из-за той ссоры переживал. — Металлическая ладонь гладит мои волосы. — И еще что не решился написать первым. Помириться. Думал, что тогда вы бы приехали в гости…
И остались бы в доме, когда началась война.
Там, где безопасно.
Был ли он прав? И вдруг та старая ссора действительно все изменила?
— Я сделал все, чтобы Перевал открыли как можно раньше… но до побережья далеко. Нам не сразу удалось найти людей, которые согласились бы вас переправить.
— Они опоздали, да?
— Да. Дед предложил больше денег. Столько, сколько нужно, чтобы подкупить охрану… или вообще сам лагерь приобрести… — Только у них не получилось. — А его ликвидировали.
Мертвая рука дрожит так же, как живая.
И я только крепче обнимаю брата.
— Тогда у деда сердце и не выдержало…
Он ведь и маму любил. Не отрекся. Принял назад вместе со мной. Ну да, характер у деда был скверный. И мама отличалась изрядным упрямством, наверное, от него же доставшимся.
— Я знал, что ты жива, надеялся увидеть, но…
Но хорошо представлял себе, что такое дороги войны.
— Главное, я дома, да?
— Да, — выдохнул он. — Я тебе комнаты приготовил… взрослые.
Просторные и светлые.
Огромные, в пол, окна. Занавески из газа. Широкие подоконники, на которых нашлось место белым горшкам с гиацинтами.
— Мама когда-то прислала… в оранжерее есть еще, но я подумал, что тебе, когда ты вернешься… — Брокк хотел сказать «если», но осекся. И только ладонь мою сжал. — …что тебе понравится.
— Мне нравится.
Я узнаю сорта. Вот «Плутовка» с темно-лиловыми, в черноту, лепестками. И «Гречишный мед». И знаменитая «Шампань». И даже тот, редкого пурпурного окраса «Бордо», который у папы вечно получался на полтона темнее, нежели принято.
— Закрой глаза, — просит брат, и я подчиняюсь.
Он же ведет меня куда-то.
— Можешь открывать. Я ведь обещал, что сделаю его.
На высоком столике из белого нефрита сидел дракон. Небольшой, размером с ловчего сокола. Он был точь-в-точь таким, как я представляла, длинношеим, изящным и… совершенно волшебным.
— Протяни руку. — Брокк коснулся макушки, и дракон зевнул. — Хвостик, это — Эйо… Эйо, это — Хвостик.
Дракон расправил какие-то неимоверно хрупкие крылья и лениво, переваливаясь с боку на бок, переполз на мою ладонь.
Хвостик, значит…
Я рассмеялась.
У меня есть брат, дом и собственный дракон. Что еще нужно девушке для счастья?
Наверное, чтобы не было так жарко…
Оден тихо зверел.
День.
И еще.
Снова. И опять. Он считал их, пытаясь уговорить себя, что произошла ошибка, которая вот-вот разрешится. Сегодня… или завтра.
Он пытался заговорить с охраной, которой лишь прибавилось, но та не отвечала и делала вид, что не слышит Одена.
Это он тоже запомнил.
И то, что Эйо не вернули.
И то, что дверь перестала открываться вовсе, а еду подавали через узкое окно.
Боятся?
Или следователь решил продемонстрировать, что в новом мире Оден ничего не значит? У него было имя. Положение. Род. Но именно, что было.
Все изменилось.
Одену следует смириться и принять правила игры. Наверное, если бы он выразил желание сознаться, охрана пригласила бы его на беседу и тот же следователь подробно объяснил бы, что именно он желает услышать.
Мешала гордость.
И еще недоумение: если бы Одена и вправду подозревали в предательстве или хотя бы в пособничестве, пусть и невольном, то разведка не остановилась бы на изоляции. Допрос вели бы иначе, жестче, с применением тех особых средств, столь любимых королевой Мэб.
Она не появлялась, держала слово.
И все же со снами было неладно: мутные, расплывчатые картины, от которых на языке оставался горький привкус. Оден полоскал рот водой, но привкус становился лишь сильнее.
А к вечеру в палате ощутимо холодало. Оден, пытаясь согреться, ходил по кругу до тех пор, пока голова не начинала кружиться. Но стоило присесть хотя бы ненадолго, как пальцы леденели.
Это не было пыткой…
Но чем тогда?
Хуже всего — он по-прежнему не представлял, что происходит с Эйо.
И когда дверь все-таки открылась, — резкий, слишком громкий звук ударил по ушам — Оден с трудом заставил себя остаться на месте.
Выдохнуть.
Разжать кулаки.
И к двери поворачивался медленно, сдерживая желание напасть.
— Меня предупредили, что ты зол, но вот чтобы настолько… — Виттар стоял, опираясь обеими руками на трость. — Здравствуй.
— Здравствуй.
И снова все не так, как Оден себе представлял. Он ведь помнил Виттара. Ребенком, молчаливым и где-то замкнутым, но упрямым. И подростком, который вдруг обнаружил, что мир куда сложнее, чем ему представлялось раньше. И юношей, длинным, еще немного нескладным и по привычке стеснительным…
Потом были встречи, раз от раза реже, но Виттар почти не менялся.
Или просто казалось так?
Оден разглядывал его, пытаясь привыкнуть к этому новому Виттару. Слишком взрослому. Слишком другому. Еще не чужаку, но где-то рядом.
— Опять в драку влез? — Оден понятия не имел, что еще сказать.
— Ну… бывает… ему тоже досталось. — Брат улыбнулся, вот только улыбка вышла кривоватой. Живое железо, срастившее раны, оставалось неподатливым. — Оден… пошли домой.
Вот так просто.
Он пять лет ждал этих слов. Услышать и понять, что дом у него все еще есть.
И там ждут.
И готовы принять.
И, наверное, все-таки примут… но вот чтобы так просто…
— Я не могу.
— Если из-за разведки, то они идиоты. И получат сполна. — Виттар оставил дверь открытой и вошел-таки. Он ступал тяжело, подволакивая ногу, и видно было, что каждое движение причиняло ему боль, однако братец по-прежнему упрям.
Подмывало спросить, как же его угораздило: драки простительны для мальчишек, а Виттар вроде взрослый уже…
— Из-за разведки тоже. Со мной была девушка.
— Знаю. Я читал доклад…
— Чушь?
— Чушь, — как-то слишком легко согласился Виттар. — Оден, они не собирались причинять ей вред… просто побеседовали…
Напугав до полусмерти, надо полагать.
— Где она?
— Она… Оден, пожалуйста, только успокойся. Девушка сбежала.
— Что?
— Сбежала. Я же говорю, никто ее всерьез не принимал. Запереть заперли, но и только. А она сбежала. Сама.
— И?
— И была гроза.
Грозы Эйо не страшны. Больше грозы не страшны… она ведь этого хотела.
— Следы просто-напросто смыло. Ее искали. Ищут. И будут искать. Весь этот город по камню перевернут столько раз, сколько потребуется.
…уже перевернули, и не единожды, но найти Эйо не смогли. А значит, ушла, из города, из Долины… поймать альва в лесу…
— Я остаюсь. — Оден потер глаза, пытаясь избавиться от внезапной боли.
— Не дури. Что ты можешь?
Хороший вопрос. Ответ очевиден: ничего.
Обещания. Слова. Гарантии.
Пустые звуки.
— Послушай… — Голос Виттара доносился словно бы издалека. Мир поплыл, наполнившись туманами, и знакомая уже горечь вызывала рвоту. — Я оставлю здесь своих людей. У меня лучший нюхач по обе стороны гор. И свежий след возьмет. Есть ее вещи…
…бесполезно, иначе вышли бы по вещам.
Холодно.
Пальцы и вовсе онемели.
— А тебе лучше будет дома… пойдем.
— Слушай, — Оден сунул руки под мышки, — почему здесь так холодно?
И дома ничуть не теплее. Он был вечен, старый дом, который вдруг тоже стал чужим. Слишком мало света. Слишком много камня.
И давит, душит, пробуждая воспоминания о камере. Кажется, что стены вот-вот сомкнутся, запирая Одена. А старая лестница пойдет вверх, перерождаясь в решетку.
Вернется шелест воды.
И звук шагов.
В его комнате все по-прежнему, но этот порядок не приносит успокоения. Оден ходит, ходит, переставляет вещи, пытаясь понять, что не так.
Все не так.
Эйо ушла.
Ищут… награда объявлена… и еще что-то… ему говорили, но Оден теряет способность понимать. И время тоже. Камня вокруг слишком много. И холод с ума сводит.
— Оден… — Виттар держится в стороне, не мешая. Он приходит. Рассказывает. Спрашивает. Не выпускает. Оден пытался уйти, но оказалось — нельзя. — Тебе что-нибудь нужно?
Нужно.
Но у брата этого нет.
— Спустишься к ужину? Оден, ты меня слышишь?
— Да.
— Оден, ты не будешь возражать, если тебя врач осмотрит?
— Я здоров.
Только холодно… лето, а в доме холодно. Из-за камня.
А Виттар не верит.
По взгляду понятно, что не верит.
— Я был болен. — Оден заставил себя остановиться и сосредоточиться. — Сейчас я здоров.
— Конечно…
Иррациональности
Встав перед зеркалом, Тора положила руки на живот. Он оставался плоским, ровным, да и чувствовала она себя обыкновенно. Королевский доктор, который появлялся раз в три дня, подробно выспрашивал девушку обо всем, словно подозревая, что она по глупости или недомыслию утаит нечто важное.
Ее не тошнило.
И головокружений не случалось.
И слабости не было… и дурных снов… пожалуй, именно во снах она была спокойна и почти счастлива. Райгрэ приходил поздно, и Тора слышала его сквозь дрему. Он раздевался, ложился рядом, нежно обнимал ее и целовал в шею.
— Спи, мое золотце, — шептал он, и Тора засыпала по-настоящему крепко.
А утром он долго ее разглядывал, касался волос, но осторожно, опасаясь потревожить. И Торе надо бы решиться, открыть глаза и сказать, что вовсе она не спит, но ей было хорошо.
Когда-нибудь все закончится.
Она ждала этого с того самого момента, когда стало очевидно, что райгрэ будет жить.
— Надо же, — сказал королевский доктор, смывая с рук кровь. — Удивительной силы организм.
Он обещал одну ночь.
А она растянулась на трое суток.
И Тора очень боялась уснуть, потому что казалось: стоит сомкнуть глаза — и ее райгрэ уйдет навсегда. Она заставляла себя сдерживать слезы и не уступать уговорам врача. Тот полагал, что беременным женщинам не следует видеть кровь.
Но не настаивал.
И травы заставлял пить, от которых Тора словно бы дремала, но не совсем. Она слушала дыхание райгрэ, медленный, тяжелый стук его сердца. И шептала, что надо потерпеть.
Немножко.
Он ведь сильный и справится. А если не справится, то кто защитит Тору? Король обещал помощь, но Торе вовсе не нужен король…
А потом доктор после очередной перевязки — он милостиво разрешал Торе присутствовать, наверняка потому, что, заслышав ее голос, райгрэ затихал и не пытался содрать бинты, — сказал про организм и про то, что райгрэ точно выживет.
Тогда на смену старому страху пришел новый.
Выживет.
Поправится.
И увидит, что женат. На Торе. Разозлится. Несомненно, разозлится. И скорее всего гнев свой выплеснет именно на нее. Ведь из-за нее же он в бой ввязался. И едва не умер. И теперь еще это…
Решит, что Тора уговорила короля.
Обманула.
Или виновата просто потому, что есть.
Девушка раз за разом придумывала, как ему сказать, но все слова почему-то казались недостаточно убедительными. И когда он все же пришел в себя надолго, заговорил, она решилась показать браслет.
И про ребенка, в существование которого все еще сама не верила, сказала.
Ждала … Она не знала, чего именно ждала, но не молчания, которое затянулось.
Она ушла. А вернувшись, поняла, что все изменилось. Немного.
Нет, райгрэ по-прежнему был ласков, даже больше, чем прежде. И разговаривал, но о вещах совершенно неважных. Просил почитать или рассказать что-нибудь, подарил очередное колье, на сей раз из крупных изумрудов.
А потом еще одно…
…и меха…
Кому нужны меха летом?
Он приходил в музыкальную комнату и садился у ног Торы, слушал, как она играет. А про то, что они женаты, так и не сказал ни слова… словно ему все равно.
Или и вправду все равно?
Мерзкий шепот Хильды стоял в ушах.
Тора не нужна сама по себе. Да, она больше не любовница, но тем для нее хуже… от жены избавиться сложнее, но райгрэ сумеет.
Если захочет.
Тора возражала самой себе. Получалось… по-разному. Наверное, она все-таки решилась бы спросить, но в доме появился король.
А потом Виттар уехал и теперь почти все время проводил или в поместье, или за Перевалом, возвращаясь поздно. Торе оставались ожидание, мысли и зеркала, в которые теперь она смотрелась почти без страха.
— Ты прекрасна. — Виттар в зеркале обнял зеркальную же Тору.
Его руки были теплыми.
Но девушка все равно вздрогнула: он появился слишком рано. Что-то случилось?
— Мне хорошо, когда ты рядом. — Райгрэ уткнулся носом в плечо. — И я рад, что мне не придется тебя отпускать… — Пальцы легли на запястье Торы, пробежались по узору из капель живого железа. — И что ребенок будет, тоже рад… я дам вам все, что смогу. Только скажи, чего именно ты хочешь.
Чтобы он был рядом.
Сегодня, завтра, всегда…
Чтобы желал ей спокойной ночи и называл золотцем. Целовал. Засыпал рядом и просыпался тоже. Чтобы возвращался домой, пусть уставшим или раздраженным, неважно, лишь бы возвращался. И слушал, как Тора играет… чтобы вот так брал ее за руку, это ведь не сложно.
Чтобы расспрашивал про дом.
Или про сад.
Или о том, как у Торы прошел день… и про собственный рассказывал.
Но это же совсем не то, что положено отвечать на подобные слова.
— Спасибо. Ты… очень добр. У меня все есть.
Виттар вздохнул и отстранился:
— Завтра мы уедем из города. Придется некоторое время пожить в поместье. Там неплохо. И я хочу познакомить тебя со своим братом…
Пошла вторая неделя после возвращения Одена.
Тора знала, что ему запрещено появляться в городе, и, пожалуй, правильно, что райгрэ все же решился на переезд.
Непонятно только, почему тянул так долго.
Завтра…
— Оден тебе понравится. Раньше… точно понравился бы, а теперь и не знаю. Он… очень странный, но так бывает, понимаешь? — Виттар гладил волосы, он говорил, словно бы извиняясь за то, что Торе предстоит увидеть. — Он очень много времени провел…
— В пыточной. — Шрам на шее не исчез.
Виттар, перехватив ее руку, поцеловал пальцы.
— Да. Он не заслужил такого. И то, что вернулся, уже чудо. Я думал, что если он окажется дома, то я уже найду способ помочь. Любой способ, лишь бы исправить все. И он дома, а я ни на что не способен. Ты же видела нить.
— Дурак. — Я обняла брата, понимая, что еще немного — и опять разревусь. Не от боли или обиды, но просто потому, что рядом есть кто-то, кому я небезразлична.
— Знаешь, а я почти отчаялся тебя отыскать…
— А ты меня искал?
— Конечно.
А ты сомневалась, глупая Эйо.
— Когда все началось, дед места себе не находил… он все из-за той ссоры переживал. — Металлическая ладонь гладит мои волосы. — И еще что не решился написать первым. Помириться. Думал, что тогда вы бы приехали в гости…
И остались бы в доме, когда началась война.
Там, где безопасно.
Был ли он прав? И вдруг та старая ссора действительно все изменила?
— Я сделал все, чтобы Перевал открыли как можно раньше… но до побережья далеко. Нам не сразу удалось найти людей, которые согласились бы вас переправить.
— Они опоздали, да?
— Да. Дед предложил больше денег. Столько, сколько нужно, чтобы подкупить охрану… или вообще сам лагерь приобрести… — Только у них не получилось. — А его ликвидировали.
Мертвая рука дрожит так же, как живая.
И я только крепче обнимаю брата.
— Тогда у деда сердце и не выдержало…
Он ведь и маму любил. Не отрекся. Принял назад вместе со мной. Ну да, характер у деда был скверный. И мама отличалась изрядным упрямством, наверное, от него же доставшимся.
— Я знал, что ты жива, надеялся увидеть, но…
Но хорошо представлял себе, что такое дороги войны.
— Главное, я дома, да?
— Да, — выдохнул он. — Я тебе комнаты приготовил… взрослые.
Просторные и светлые.
Огромные, в пол, окна. Занавески из газа. Широкие подоконники, на которых нашлось место белым горшкам с гиацинтами.
— Мама когда-то прислала… в оранжерее есть еще, но я подумал, что тебе, когда ты вернешься… — Брокк хотел сказать «если», но осекся. И только ладонь мою сжал. — …что тебе понравится.
— Мне нравится.
Я узнаю сорта. Вот «Плутовка» с темно-лиловыми, в черноту, лепестками. И «Гречишный мед». И знаменитая «Шампань». И даже тот, редкого пурпурного окраса «Бордо», который у папы вечно получался на полтона темнее, нежели принято.
— Закрой глаза, — просит брат, и я подчиняюсь.
Он же ведет меня куда-то.
— Можешь открывать. Я ведь обещал, что сделаю его.
На высоком столике из белого нефрита сидел дракон. Небольшой, размером с ловчего сокола. Он был точь-в-точь таким, как я представляла, длинношеим, изящным и… совершенно волшебным.
— Протяни руку. — Брокк коснулся макушки, и дракон зевнул. — Хвостик, это — Эйо… Эйо, это — Хвостик.
Дракон расправил какие-то неимоверно хрупкие крылья и лениво, переваливаясь с боку на бок, переполз на мою ладонь.
Хвостик, значит…
Я рассмеялась.
У меня есть брат, дом и собственный дракон. Что еще нужно девушке для счастья?
Наверное, чтобы не было так жарко…
Оден тихо зверел.
День.
И еще.
Снова. И опять. Он считал их, пытаясь уговорить себя, что произошла ошибка, которая вот-вот разрешится. Сегодня… или завтра.
Он пытался заговорить с охраной, которой лишь прибавилось, но та не отвечала и делала вид, что не слышит Одена.
Это он тоже запомнил.
И то, что Эйо не вернули.
И то, что дверь перестала открываться вовсе, а еду подавали через узкое окно.
Боятся?
Или следователь решил продемонстрировать, что в новом мире Оден ничего не значит? У него было имя. Положение. Род. Но именно, что было.
Все изменилось.
Одену следует смириться и принять правила игры. Наверное, если бы он выразил желание сознаться, охрана пригласила бы его на беседу и тот же следователь подробно объяснил бы, что именно он желает услышать.
Мешала гордость.
И еще недоумение: если бы Одена и вправду подозревали в предательстве или хотя бы в пособничестве, пусть и невольном, то разведка не остановилась бы на изоляции. Допрос вели бы иначе, жестче, с применением тех особых средств, столь любимых королевой Мэб.
Она не появлялась, держала слово.
И все же со снами было неладно: мутные, расплывчатые картины, от которых на языке оставался горький привкус. Оден полоскал рот водой, но привкус становился лишь сильнее.
А к вечеру в палате ощутимо холодало. Оден, пытаясь согреться, ходил по кругу до тех пор, пока голова не начинала кружиться. Но стоило присесть хотя бы ненадолго, как пальцы леденели.
Это не было пыткой…
Но чем тогда?
Хуже всего — он по-прежнему не представлял, что происходит с Эйо.
И когда дверь все-таки открылась, — резкий, слишком громкий звук ударил по ушам — Оден с трудом заставил себя остаться на месте.
Выдохнуть.
Разжать кулаки.
И к двери поворачивался медленно, сдерживая желание напасть.
— Меня предупредили, что ты зол, но вот чтобы настолько… — Виттар стоял, опираясь обеими руками на трость. — Здравствуй.
— Здравствуй.
И снова все не так, как Оден себе представлял. Он ведь помнил Виттара. Ребенком, молчаливым и где-то замкнутым, но упрямым. И подростком, который вдруг обнаружил, что мир куда сложнее, чем ему представлялось раньше. И юношей, длинным, еще немного нескладным и по привычке стеснительным…
Потом были встречи, раз от раза реже, но Виттар почти не менялся.
Или просто казалось так?
Оден разглядывал его, пытаясь привыкнуть к этому новому Виттару. Слишком взрослому. Слишком другому. Еще не чужаку, но где-то рядом.
— Опять в драку влез? — Оден понятия не имел, что еще сказать.
— Ну… бывает… ему тоже досталось. — Брат улыбнулся, вот только улыбка вышла кривоватой. Живое железо, срастившее раны, оставалось неподатливым. — Оден… пошли домой.
Вот так просто.
Он пять лет ждал этих слов. Услышать и понять, что дом у него все еще есть.
И там ждут.
И готовы принять.
И, наверное, все-таки примут… но вот чтобы так просто…
— Я не могу.
— Если из-за разведки, то они идиоты. И получат сполна. — Виттар оставил дверь открытой и вошел-таки. Он ступал тяжело, подволакивая ногу, и видно было, что каждое движение причиняло ему боль, однако братец по-прежнему упрям.
Подмывало спросить, как же его угораздило: драки простительны для мальчишек, а Виттар вроде взрослый уже…
— Из-за разведки тоже. Со мной была девушка.
— Знаю. Я читал доклад…
— Чушь?
— Чушь, — как-то слишком легко согласился Виттар. — Оден, они не собирались причинять ей вред… просто побеседовали…
Напугав до полусмерти, надо полагать.
— Где она?
— Она… Оден, пожалуйста, только успокойся. Девушка сбежала.
— Что?
— Сбежала. Я же говорю, никто ее всерьез не принимал. Запереть заперли, но и только. А она сбежала. Сама.
— И?
— И была гроза.
Грозы Эйо не страшны. Больше грозы не страшны… она ведь этого хотела.
— Следы просто-напросто смыло. Ее искали. Ищут. И будут искать. Весь этот город по камню перевернут столько раз, сколько потребуется.
…уже перевернули, и не единожды, но найти Эйо не смогли. А значит, ушла, из города, из Долины… поймать альва в лесу…
— Я остаюсь. — Оден потер глаза, пытаясь избавиться от внезапной боли.
— Не дури. Что ты можешь?
Хороший вопрос. Ответ очевиден: ничего.
Обещания. Слова. Гарантии.
Пустые звуки.
— Послушай… — Голос Виттара доносился словно бы издалека. Мир поплыл, наполнившись туманами, и знакомая уже горечь вызывала рвоту. — Я оставлю здесь своих людей. У меня лучший нюхач по обе стороны гор. И свежий след возьмет. Есть ее вещи…
…бесполезно, иначе вышли бы по вещам.
Холодно.
Пальцы и вовсе онемели.
— А тебе лучше будет дома… пойдем.
— Слушай, — Оден сунул руки под мышки, — почему здесь так холодно?
И дома ничуть не теплее. Он был вечен, старый дом, который вдруг тоже стал чужим. Слишком мало света. Слишком много камня.
И давит, душит, пробуждая воспоминания о камере. Кажется, что стены вот-вот сомкнутся, запирая Одена. А старая лестница пойдет вверх, перерождаясь в решетку.
Вернется шелест воды.
И звук шагов.
В его комнате все по-прежнему, но этот порядок не приносит успокоения. Оден ходит, ходит, переставляет вещи, пытаясь понять, что не так.
Все не так.
Эйо ушла.
Ищут… награда объявлена… и еще что-то… ему говорили, но Оден теряет способность понимать. И время тоже. Камня вокруг слишком много. И холод с ума сводит.
— Оден… — Виттар держится в стороне, не мешая. Он приходит. Рассказывает. Спрашивает. Не выпускает. Оден пытался уйти, но оказалось — нельзя. — Тебе что-нибудь нужно?
Нужно.
Но у брата этого нет.
— Спустишься к ужину? Оден, ты меня слышишь?
— Да.
— Оден, ты не будешь возражать, если тебя врач осмотрит?
— Я здоров.
Только холодно… лето, а в доме холодно. Из-за камня.
А Виттар не верит.
По взгляду понятно, что не верит.
— Я был болен. — Оден заставил себя остановиться и сосредоточиться. — Сейчас я здоров.
— Конечно…
Глава 32
Иррациональности
Встав перед зеркалом, Тора положила руки на живот. Он оставался плоским, ровным, да и чувствовала она себя обыкновенно. Королевский доктор, который появлялся раз в три дня, подробно выспрашивал девушку обо всем, словно подозревая, что она по глупости или недомыслию утаит нечто важное.
Ее не тошнило.
И головокружений не случалось.
И слабости не было… и дурных снов… пожалуй, именно во снах она была спокойна и почти счастлива. Райгрэ приходил поздно, и Тора слышала его сквозь дрему. Он раздевался, ложился рядом, нежно обнимал ее и целовал в шею.
— Спи, мое золотце, — шептал он, и Тора засыпала по-настоящему крепко.
А утром он долго ее разглядывал, касался волос, но осторожно, опасаясь потревожить. И Торе надо бы решиться, открыть глаза и сказать, что вовсе она не спит, но ей было хорошо.
Когда-нибудь все закончится.
Она ждала этого с того самого момента, когда стало очевидно, что райгрэ будет жить.
— Надо же, — сказал королевский доктор, смывая с рук кровь. — Удивительной силы организм.
Он обещал одну ночь.
А она растянулась на трое суток.
И Тора очень боялась уснуть, потому что казалось: стоит сомкнуть глаза — и ее райгрэ уйдет навсегда. Она заставляла себя сдерживать слезы и не уступать уговорам врача. Тот полагал, что беременным женщинам не следует видеть кровь.
Но не настаивал.
И травы заставлял пить, от которых Тора словно бы дремала, но не совсем. Она слушала дыхание райгрэ, медленный, тяжелый стук его сердца. И шептала, что надо потерпеть.
Немножко.
Он ведь сильный и справится. А если не справится, то кто защитит Тору? Король обещал помощь, но Торе вовсе не нужен король…
А потом доктор после очередной перевязки — он милостиво разрешал Торе присутствовать, наверняка потому, что, заслышав ее голос, райгрэ затихал и не пытался содрать бинты, — сказал про организм и про то, что райгрэ точно выживет.
Тогда на смену старому страху пришел новый.
Выживет.
Поправится.
И увидит, что женат. На Торе. Разозлится. Несомненно, разозлится. И скорее всего гнев свой выплеснет именно на нее. Ведь из-за нее же он в бой ввязался. И едва не умер. И теперь еще это…
Решит, что Тора уговорила короля.
Обманула.
Или виновата просто потому, что есть.
Девушка раз за разом придумывала, как ему сказать, но все слова почему-то казались недостаточно убедительными. И когда он все же пришел в себя надолго, заговорил, она решилась показать браслет.
И про ребенка, в существование которого все еще сама не верила, сказала.
Ждала … Она не знала, чего именно ждала, но не молчания, которое затянулось.
Она ушла. А вернувшись, поняла, что все изменилось. Немного.
Нет, райгрэ по-прежнему был ласков, даже больше, чем прежде. И разговаривал, но о вещах совершенно неважных. Просил почитать или рассказать что-нибудь, подарил очередное колье, на сей раз из крупных изумрудов.
А потом еще одно…
…и меха…
Кому нужны меха летом?
Он приходил в музыкальную комнату и садился у ног Торы, слушал, как она играет. А про то, что они женаты, так и не сказал ни слова… словно ему все равно.
Или и вправду все равно?
Мерзкий шепот Хильды стоял в ушах.
Тора не нужна сама по себе. Да, она больше не любовница, но тем для нее хуже… от жены избавиться сложнее, но райгрэ сумеет.
Если захочет.
Тора возражала самой себе. Получалось… по-разному. Наверное, она все-таки решилась бы спросить, но в доме появился король.
А потом Виттар уехал и теперь почти все время проводил или в поместье, или за Перевалом, возвращаясь поздно. Торе оставались ожидание, мысли и зеркала, в которые теперь она смотрелась почти без страха.
— Ты прекрасна. — Виттар в зеркале обнял зеркальную же Тору.
Его руки были теплыми.
Но девушка все равно вздрогнула: он появился слишком рано. Что-то случилось?
— Мне хорошо, когда ты рядом. — Райгрэ уткнулся носом в плечо. — И я рад, что мне не придется тебя отпускать… — Пальцы легли на запястье Торы, пробежались по узору из капель живого железа. — И что ребенок будет, тоже рад… я дам вам все, что смогу. Только скажи, чего именно ты хочешь.
Чтобы он был рядом.
Сегодня, завтра, всегда…
Чтобы желал ей спокойной ночи и называл золотцем. Целовал. Засыпал рядом и просыпался тоже. Чтобы возвращался домой, пусть уставшим или раздраженным, неважно, лишь бы возвращался. И слушал, как Тора играет… чтобы вот так брал ее за руку, это ведь не сложно.
Чтобы расспрашивал про дом.
Или про сад.
Или о том, как у Торы прошел день… и про собственный рассказывал.
Но это же совсем не то, что положено отвечать на подобные слова.
— Спасибо. Ты… очень добр. У меня все есть.
Виттар вздохнул и отстранился:
— Завтра мы уедем из города. Придется некоторое время пожить в поместье. Там неплохо. И я хочу познакомить тебя со своим братом…
Пошла вторая неделя после возвращения Одена.
Тора знала, что ему запрещено появляться в городе, и, пожалуй, правильно, что райгрэ все же решился на переезд.
Непонятно только, почему тянул так долго.
Завтра…
— Оден тебе понравится. Раньше… точно понравился бы, а теперь и не знаю. Он… очень странный, но так бывает, понимаешь? — Виттар гладил волосы, он говорил, словно бы извиняясь за то, что Торе предстоит увидеть. — Он очень много времени провел…
— В пыточной. — Шрам на шее не исчез.
Виттар, перехватив ее руку, поцеловал пальцы.
— Да. Он не заслужил такого. И то, что вернулся, уже чудо. Я думал, что если он окажется дома, то я уже найду способ помочь. Любой способ, лишь бы исправить все. И он дома, а я ни на что не способен. Ты же видела нить.
