Как?
Как-нибудь…
Гроза-сообщница пришла на помощь, и вспышка молнии на мгновение осветила двор.
Стена. Высокая с виду. И никакого винограда, да и я вряд ли смогла бы вскарабкаться по нему. Низкое строение караулки. Сторожевые башенки, от которых, правда, толку нет: вряд ли охрана способна увидеть дальше собственной руки. Длинное здание неясного назначения.
Вдалеке — ворота… естественно, заперты, но… ворота нужны для карет, а вот людям достаточно калитки. Небольшой. Неприметной. Ее, конечно, тоже охраняют. И на что мне надеяться? На себя, на грозу и удачу.
Гроза не подвела. Удача — тоже. У самых ворот, дожидаясь завершения осмотра, стоял экипаж. Обыкновенная карета, запряженная четверкой битюгов. Лошади мокли, кучер сгорбился на козлах. Других слуг нет. Или хозяин кареты отказался от сопровождения, или был в достаточной мере добр, чтобы впустить лакея в экипаж.
Охранник, обойдя карету, заглянул под днище, постучал палкой по крыше и приподнял крышку дорожного сундука… у меня будет несколько секунд.
Он уйдет. Слишком уж разгулялась гроза, чтобы ждать, когда откроются ворота, как того требуют правила. Это ведь небольшое нарушение, несерьезное…
Створки ворот медленно поползли в стороны.
Охранник не уходил.
Ну пожалуйста…
Щель между створками ширилась, лошади пританцовывали, готовые пуститься вскачь безо всякого понукания, а он все не уходил.
Думай, Эйо… силы еще есть, хватит, чтобы пустить белую змею под ноги охраннику. Он не увидит, но почувствует.
Почувствовал.
Отпрянул. Оглянулся и отступил. Всего на шаг, но гроза, поддавшись искушению, бросилась по следу моей силы. Сухо щелкнула молния. Близко. Еще ближе… и белая гроздь расцвела в воздухе на расстоянии вытянутой руки.
Завизжали лошади. И кучер, матерясь так, что я услышала сквозь громовые раскаты, натянул поводья. На долю секунды воцарилась тишина, а мир стал медленным, размытым. Я видела, как охранник разворачивается, поскальзываясь на камнях, падая на четвереньки, подымается, бежит прочь… Трясут мокрыми гривами кони, грозя порвать тонкую нить поводьев. Карета покачивается. Ворота почти открыты… и у меня есть несколько секунд.
Бегу.
Под прицелом ледяных капель. Уже не думая ни о чем, кроме этой кареты, моего единственного шанса на спасение. Успеть… я должна успеть… и на последнем шаге падаю, сбивая ушибленные ребра в кровь, ныряю под дно и цепляюсь руками и ногами за опорную раму.
Мне снова повезло, что она есть.
С протяжным скрипом проворачиваются колеса. Днище экипажа покачивается. Рама скользкая, но я сжимаю пальцы, понимая, что стоит отпустить — и все…
Лошади берут с места в галоп.
Держаться. Во что бы то ни стало держаться.
Иначе — смерть.
Подо мной — горбатая мостовая, омытая дождем. Колеса выбивают искры, заставляя подтягиваться, жаться к шаткому днищу. Я не знаю, куда еду и как долго поездка продлится, но просто держусь. Цепляюсь. И умоляю себя же потерпеть. Немного… и еще немного… и секунда к секунде… дорога становится лучше. Кони замедляют бег.
Карета останавливается.
Я слышу голоса и еще плотнее вжимаюсь в днище, хотя не чувствую ни рук, ни ног. Сколько вишу? Самой кажется, что долго, возможно, целую вечность, но на деле вряд ли больше нескольких минут. Падаю в лужу, и холод заставляет двигаться дальше.
Я выползла из-под кареты и обнаружила, что стою на заднем дворе особняка, который, несмотря на несколько непривычный ракурс, весьма неплохо мне знаком: меня вернули к дому наместника.
Двор заполнен экипажами.
Сквозь пелену дождя — гроза отступила, бросив тучи, — желтели окна дома и редкие цветы газовых фонарей, защищенных от воды стеклянными колпаками. Все это выглядело таким мирным… Наверное, если подойти ближе, я услышу музыку. А вдруг среди теней, что мелькают за витражными стенами, узнаю знакомую? И не потому ли стою, уставившись на этот растреклятый дом, вместо того чтобы сбежать?
Оцепенение длится недолго. Я отступаю, прячась среди карет. Лошади меня не боятся, а люди, спрятавшиеся от дождя под безразмерными плащами, не замечают.
Даже хорошо, что я сюда попала. Если королевские ищейки сумеют взять след от тюрьмы, то здесь, на этом дворе, наверняка его потеряют.
Очередной экипаж перегораживает путь. Я замираю.
Он похож на остальных, брат-близнец в черной лаковой шкуре, по которой стекают потоки воды, грозя смыть и позолоту. И герб на двери — что клеймо. Я не верю собственным глазам и, забыв про осторожность, тяну руку, касаюсь этого клейма. Белое поле, разделенное на четыре части. Алая звезда. Черный полумесяц. И разрезанное пополам древо.
Я видела этот герб.
Над дверями старого особняка.
И на посуде.
На фамильных портретах.
На старом перстне, который дед носил, не снимая… я видела этот герб столько раз. И, увидев снова, испугалась: вдруг я придумала его? Вот именно здесь, от отчаяния и страха?
Пальцы говорили, что глаза не лгут.
Решение следовало принимать быстро, пока меня не заметили. Забраться внутрь? Там тепло, теплее, чем на улице. Нет. Герб рода еще ничего не значит, любой из сородичей может воспользоваться экипажем. Да и в карете, вполне вероятно, укрылся лакей… камердинер… паж…
Неважно кто, но он закричит и…
Нет, я не готова потерять этот шанс.
На мое счастье задний ящик был не заперт и пуст, маловат, но если свернуться калачиком… и теплее будет. Я заползаю и падаю на жесткое дно, сворачиваюсь и лежу, обняв мокрый грязный тюк с одеждой. Как только его не потеряла?
Холодно.
Боль возвращается. Урывками. Кусками. Клочьями. Пальцы судорогой сводит, они вообще распухли и перестали двигаться. Меня знобит. Кажется, сознание вот-вот ускользнет, но я цепляюсь за него, как за ту виноградную лозу.
И дую на руки, пытаясь хоть как-то согреться, но все равно проваливаюсь в небытие, потому что когда прихожу в себя, обнаруживаю, что карета движется. Скрип колес. Покачивание, почти как в колыбели, и снова тянет сомкнуть глаза… нельзя.
Мне надо увидеть того, кто в карете.
Мне надо…
Ехали долго. Или просто время вновь растянулось, я лежала, повторяя про себя детскую считалочку. Сбивалась. Начинала снова. А мы все ехали и ехали… и когда приехали, я просто не смогла остановиться.
Надо закрыть рот, пока меня не услышали, я пытаюсь, но не получается.
Руки не слушаются.
Похоже, поздно. Кто-то идет. Останавливается.
Крышка поднимается с оглушительным скрипом, и я все-таки прикусываю язык. Перед глазами двоится желтое пятно — это лампа. Тот, кто прячется за ней, меня убьет.
Или прогонит.
Или вернет в тюрьму… на что я надеялась?
Пятно отодвигается в сторону, и такой знакомый голос нерешительно спрашивает:
— Хвостик?
Надо ответить, но я не могу. Мне слишком холодно и страшно. Но ответ не нужен.
— Хвостик, жила предвечная! Как ты… Неважно. Все хорошо.
Плохо.
Меня тянут, а я не в состоянии пошевелиться. Деревянная кукла или, точнее, ледяная.
— Это я, ты узнаешь меня? Ты ведь узнаешь меня, правда?
Конечно, как я могу его не узнать. Я бы ответила, но сил нет.
— Тише. — Брокк держит осторожно и как-то неловко, но я только и могу, что прижаться к нему. Вдруг понимаю, как я выгляжу: мокрая, грязная… голая… в синяках и в крови. — Тише, маленькая моя, не бойся… сейчас позовем врача.
— Нет.
Я должна ему сказать.
Вдруг он не захочет связываться с беглой преступницей?
И я говорю, сбиваясь, про следствие, про тюрьму, про побег, про то, что гроза и камни, что холодно очень. И еще — что я не хочу доставлять ему проблемы. Я отогреюсь и уйду.
А Брокк все уговаривает немного потерпеть.
— Закрой глаза, — просит он.
Я подчиняюсь. Становится вдруг плохо, настолько плохо, что меня буквально наизнанку выворачивает.
Жаль. Ужин и вправду хорошим был.
— Так бывает после перехода. — Брокк даже сейчас не отпускает меня. — За Перевалом тебя не найдут.
За Перевалом?
Перевал закрыт, так мне сказали…
— Не всем он нужен. Эйо, сейчас мы тебя искупаем, ладно? А потом я все-таки позову доктора.
Я не хочу…
— Так надо, Хвостик… я слишком долго тебя искал, чтобы потерять из-за глупой простуды. И нечего бояться. Ты вернулась домой.
И только сейчас я поняла, где нахожусь: в старом особняке.
Я и вправду вернулась домой.
И мой брат меня любит. Кажется, я произнесла это вслух, потому что Брокк серьезно ответил:
— Конечно. Разве могло быть иначе?
Виттар научился двигаться осторожно.
Живое железо затягивало раны, но их было слишком много. Королевский доктор, прочно обжившийся в доме, раз за разом повторял, что спешить не следует.
А Виттар ненавидел себя за слабость.
Пройдет.
В первый день он и глаза-то с трудом открыл, просто хотел убедиться, что нос не обманывает и Тора рядом.
Рядом. Лежит на самом краешке кровати, сунув ладони под щеку, дремлет, только ресницы подрагивают… Он, очевидно, отключился, потому что в следующий раз Тора уже сидела. В ее руках была книга, и девушка что-то читала, Виттар не понял, что именно, но сам звук ее голоса, запах, родной, близкий и уютный, успокаивали.
И он снова закрыл глаза.
На этот раз сон был долгим, но неглубоким. Сквозь него Виттар слышал голоса, чувствовал боль в истерзанном теле, которое не должно было жить, но жило, дышало, кровило… это тело перевязывали и обмывали, поили горькими отварами и какой-то на редкость мерзостной кашей, в которую наверняка добавляли лауданум. Виттар проваливался в забытье.
Когда у него наконец получилось выбраться надолго, доктор сказал:
— Вы на удивление живучи.
Виттар хотел послать его к жиле, но не сумел разомкнуть губ. А когда получилось, спросил:
— Сколько?
— Четвертый день пошел…
А Виттару казалось, что он провалялся в кровати не меньше месяца. Всего-то четвертый день.
— Думаю, теперь дело пойдет быстрее, но спешить не стоит.
— Я…
— Восстановитесь полностью.
Хорошо.
Виттар снова закрыл глаза, пытаясь уловить эхо живого железа. Залечит. Затянет. Срастит кости и мышцы, сосуды, сухожилия, протянет золотую нить нервной ткани… и пусть сейчас плохо, но ведь случалось получать и прежде.
По ту сторону гор.
Камнепады. Серые кляксы мертвой земли, что въедались в чешую, плавили, догрызая до мяса. Руки потом заживали месяц, кожа слоилась, нарастала, отмирала и вновь…
Были разрыв-цветы.
И водяные хлысты, срезавшие броню пластами.
Клыки и когти — это проще, честнее. Зарастет. С такой мыслью Виттар заснул.
На сей раз по пробуждении он обнаружил, что доктор исчез, правда, как выяснилось, ненадолго. Зато у постели сидела Тора, и уже ради этого стоило проснуться.
— Здравствуй. — Он хотел улыбнуться, но лицо тоже болело, кажется, разодрали.
— Здравствуй, — ответила она, отводя взгляд. — Вам… тебе лучше?
Намного. Правда, во внутренности словно кипятка плеснули, но это нормально, живое железо спешило поделиться силой. И не его вина, что Виттар не способен был силу забрать целиком.
— Доктор сказал, что вы должны поесть. — Тора избегала смотреть на него.
Неужели настолько отвратительно выглядит? Но она же была рядом прежде, Виттар помнит.
И то, как читала.
И то, как повязки разматывала, уговаривая потерпеть.
И то, как успокаивала, когда он пытался вырваться из поверхностного, но такого плотного сна.
— Кашу… не хочу. Мерзкая.
— Это не каша. — Девушка все-таки улыбнулась. — Сырая печень. Рубленая. С травами. И еще с бульоном. Доктор сказал, что очень полезно.
Вот сам бы и ел. Виттар всегда подозревал, что докторами движет подспудное желание поиздеваться над теми, кто попал в безвыходную ситуацию.
— Но если вы… ты не хочешь, то…
— Давай. Если полезно.
Каша. Кровяная. Густая. Только и надо, что глотать. А может, хорошо, потому что жевать Виттар точно не смог бы.
— Тора, ты не пострадала?
— Нет. — Она вытерла ему губы салфеткой. — И… мне… точнее, я… не я, но…
Вздохнув, она протянула руку, позволяя разглядеть сложный узор из живого железа на запястье.
— Его величество сказал, что род не должен прерваться… а я… доктор утверждает, что я… — Девушка покраснела. — Жду ребенка.
Наверное, следовало что-то сказать, Тора ждала, но Виттар растерялся. Он понятия не имел, что принято говорить женщинам в подобных случаях. Если бы не было так больно, обнял бы.
А потом она ушла.
Возвращалась, конечно. Читала книги, газеты. Приносила завтраки, обеды и ужины. Пыталась помогать доктору с перевязками и обиделась, когда Виттар потребовал, чтобы она убралась.
Ей только с кровью сейчас и возиться.
Но, пожалуй, что-то он делал неправильно. Тора отдалялась. А Виттар понятия не имел, как ее вернуть. Он пытался шутить. Расспрашивать о том, что происходит в доме. Говорить, как прежде, о книгах или музыке…
Она была послушна. Вежлива. Отстраненна.
Только засыпая, Тора становилась похожей на себя прежнюю. И во сне поворачивалась к нему, прижималась и позволяла себя обнять.
— У беременных женщин свои странности, — сказал доктор, когда Виттар попытался у него выяснить, что происходит. — Они капризны. Мнительны. И склонны к пустым страхам.
Если бы Виттар знал, чего именно она боится, то справился бы.
— Примите это как данность. Потом пройдет.
Когда же наступит это «потом», доктор уточнять не стал. А на следующий день в доме появился гость, которого Виттар ждал давно.
На сей раз Стальной Король прибыл с обычным кортежем, и гвардия осталась по ту сторону ограды, вновь привлекая внимание любопытных.
— Рад, что ты встал на ноги. — Стальной Король привез вино в темной, покрытой толстым слоем паутины бутылке. — Хотел бы сказать, что верил в подобный исход, но это было бы ложью. Надеялся. Очень сильно надеялся.
Он сам разлил вино по кубкам и подал Виттару.
Удерживать пришлось обеими руками.
— Полагаю, — король коснулся запястья, — ты не в обиде?
— За это — нет.
Виттар и руку стал поднимать, потому что хотел рассмотреть нежданный подарок поближе. За прошедшие дни он успел изучить каждый завиток, проступивший на коже. Его интересовало другое:
— Ты знал, что она беременна?
Знал. Конечно.
Поэтому доктор запретил лауданум и корсеты. Поэтому настоял на визитах, которые Виттару виделись необязательными. Поэтому самолично заваривал особый чай, якобы укрепляющий…
— Не буду отрицать. — Стальной Король пригубил вино. — Ты же сам понимаешь, что так было надо.
Ловушка без приманки лишена смысла.
— И мальчишка не показался мне столь уж опасным противником… да и не ждали его в парке.
А из дома Тору переправили бы во дворец. Почти никакого риска.
Как-нибудь…
Гроза-сообщница пришла на помощь, и вспышка молнии на мгновение осветила двор.
Стена. Высокая с виду. И никакого винограда, да и я вряд ли смогла бы вскарабкаться по нему. Низкое строение караулки. Сторожевые башенки, от которых, правда, толку нет: вряд ли охрана способна увидеть дальше собственной руки. Длинное здание неясного назначения.
Вдалеке — ворота… естественно, заперты, но… ворота нужны для карет, а вот людям достаточно калитки. Небольшой. Неприметной. Ее, конечно, тоже охраняют. И на что мне надеяться? На себя, на грозу и удачу.
Гроза не подвела. Удача — тоже. У самых ворот, дожидаясь завершения осмотра, стоял экипаж. Обыкновенная карета, запряженная четверкой битюгов. Лошади мокли, кучер сгорбился на козлах. Других слуг нет. Или хозяин кареты отказался от сопровождения, или был в достаточной мере добр, чтобы впустить лакея в экипаж.
Охранник, обойдя карету, заглянул под днище, постучал палкой по крыше и приподнял крышку дорожного сундука… у меня будет несколько секунд.
Он уйдет. Слишком уж разгулялась гроза, чтобы ждать, когда откроются ворота, как того требуют правила. Это ведь небольшое нарушение, несерьезное…
Створки ворот медленно поползли в стороны.
Охранник не уходил.
Ну пожалуйста…
Щель между створками ширилась, лошади пританцовывали, готовые пуститься вскачь безо всякого понукания, а он все не уходил.
Думай, Эйо… силы еще есть, хватит, чтобы пустить белую змею под ноги охраннику. Он не увидит, но почувствует.
Почувствовал.
Отпрянул. Оглянулся и отступил. Всего на шаг, но гроза, поддавшись искушению, бросилась по следу моей силы. Сухо щелкнула молния. Близко. Еще ближе… и белая гроздь расцвела в воздухе на расстоянии вытянутой руки.
Завизжали лошади. И кучер, матерясь так, что я услышала сквозь громовые раскаты, натянул поводья. На долю секунды воцарилась тишина, а мир стал медленным, размытым. Я видела, как охранник разворачивается, поскальзываясь на камнях, падая на четвереньки, подымается, бежит прочь… Трясут мокрыми гривами кони, грозя порвать тонкую нить поводьев. Карета покачивается. Ворота почти открыты… и у меня есть несколько секунд.
Бегу.
Под прицелом ледяных капель. Уже не думая ни о чем, кроме этой кареты, моего единственного шанса на спасение. Успеть… я должна успеть… и на последнем шаге падаю, сбивая ушибленные ребра в кровь, ныряю под дно и цепляюсь руками и ногами за опорную раму.
Мне снова повезло, что она есть.
С протяжным скрипом проворачиваются колеса. Днище экипажа покачивается. Рама скользкая, но я сжимаю пальцы, понимая, что стоит отпустить — и все…
Лошади берут с места в галоп.
Держаться. Во что бы то ни стало держаться.
Иначе — смерть.
Подо мной — горбатая мостовая, омытая дождем. Колеса выбивают искры, заставляя подтягиваться, жаться к шаткому днищу. Я не знаю, куда еду и как долго поездка продлится, но просто держусь. Цепляюсь. И умоляю себя же потерпеть. Немного… и еще немного… и секунда к секунде… дорога становится лучше. Кони замедляют бег.
Карета останавливается.
Я слышу голоса и еще плотнее вжимаюсь в днище, хотя не чувствую ни рук, ни ног. Сколько вишу? Самой кажется, что долго, возможно, целую вечность, но на деле вряд ли больше нескольких минут. Падаю в лужу, и холод заставляет двигаться дальше.
Я выползла из-под кареты и обнаружила, что стою на заднем дворе особняка, который, несмотря на несколько непривычный ракурс, весьма неплохо мне знаком: меня вернули к дому наместника.
Двор заполнен экипажами.
Сквозь пелену дождя — гроза отступила, бросив тучи, — желтели окна дома и редкие цветы газовых фонарей, защищенных от воды стеклянными колпаками. Все это выглядело таким мирным… Наверное, если подойти ближе, я услышу музыку. А вдруг среди теней, что мелькают за витражными стенами, узнаю знакомую? И не потому ли стою, уставившись на этот растреклятый дом, вместо того чтобы сбежать?
Оцепенение длится недолго. Я отступаю, прячась среди карет. Лошади меня не боятся, а люди, спрятавшиеся от дождя под безразмерными плащами, не замечают.
Даже хорошо, что я сюда попала. Если королевские ищейки сумеют взять след от тюрьмы, то здесь, на этом дворе, наверняка его потеряют.
Очередной экипаж перегораживает путь. Я замираю.
Он похож на остальных, брат-близнец в черной лаковой шкуре, по которой стекают потоки воды, грозя смыть и позолоту. И герб на двери — что клеймо. Я не верю собственным глазам и, забыв про осторожность, тяну руку, касаюсь этого клейма. Белое поле, разделенное на четыре части. Алая звезда. Черный полумесяц. И разрезанное пополам древо.
Я видела этот герб.
Над дверями старого особняка.
И на посуде.
На фамильных портретах.
На старом перстне, который дед носил, не снимая… я видела этот герб столько раз. И, увидев снова, испугалась: вдруг я придумала его? Вот именно здесь, от отчаяния и страха?
Пальцы говорили, что глаза не лгут.
Решение следовало принимать быстро, пока меня не заметили. Забраться внутрь? Там тепло, теплее, чем на улице. Нет. Герб рода еще ничего не значит, любой из сородичей может воспользоваться экипажем. Да и в карете, вполне вероятно, укрылся лакей… камердинер… паж…
Неважно кто, но он закричит и…
Нет, я не готова потерять этот шанс.
На мое счастье задний ящик был не заперт и пуст, маловат, но если свернуться калачиком… и теплее будет. Я заползаю и падаю на жесткое дно, сворачиваюсь и лежу, обняв мокрый грязный тюк с одеждой. Как только его не потеряла?
Холодно.
Боль возвращается. Урывками. Кусками. Клочьями. Пальцы судорогой сводит, они вообще распухли и перестали двигаться. Меня знобит. Кажется, сознание вот-вот ускользнет, но я цепляюсь за него, как за ту виноградную лозу.
И дую на руки, пытаясь хоть как-то согреться, но все равно проваливаюсь в небытие, потому что когда прихожу в себя, обнаруживаю, что карета движется. Скрип колес. Покачивание, почти как в колыбели, и снова тянет сомкнуть глаза… нельзя.
Мне надо увидеть того, кто в карете.
Мне надо…
Ехали долго. Или просто время вновь растянулось, я лежала, повторяя про себя детскую считалочку. Сбивалась. Начинала снова. А мы все ехали и ехали… и когда приехали, я просто не смогла остановиться.
Надо закрыть рот, пока меня не услышали, я пытаюсь, но не получается.
Руки не слушаются.
Похоже, поздно. Кто-то идет. Останавливается.
Крышка поднимается с оглушительным скрипом, и я все-таки прикусываю язык. Перед глазами двоится желтое пятно — это лампа. Тот, кто прячется за ней, меня убьет.
Или прогонит.
Или вернет в тюрьму… на что я надеялась?
Пятно отодвигается в сторону, и такой знакомый голос нерешительно спрашивает:
— Хвостик?
Надо ответить, но я не могу. Мне слишком холодно и страшно. Но ответ не нужен.
— Хвостик, жила предвечная! Как ты… Неважно. Все хорошо.
Плохо.
Меня тянут, а я не в состоянии пошевелиться. Деревянная кукла или, точнее, ледяная.
— Это я, ты узнаешь меня? Ты ведь узнаешь меня, правда?
Конечно, как я могу его не узнать. Я бы ответила, но сил нет.
— Тише. — Брокк держит осторожно и как-то неловко, но я только и могу, что прижаться к нему. Вдруг понимаю, как я выгляжу: мокрая, грязная… голая… в синяках и в крови. — Тише, маленькая моя, не бойся… сейчас позовем врача.
— Нет.
Я должна ему сказать.
Вдруг он не захочет связываться с беглой преступницей?
И я говорю, сбиваясь, про следствие, про тюрьму, про побег, про то, что гроза и камни, что холодно очень. И еще — что я не хочу доставлять ему проблемы. Я отогреюсь и уйду.
А Брокк все уговаривает немного потерпеть.
— Закрой глаза, — просит он.
Я подчиняюсь. Становится вдруг плохо, настолько плохо, что меня буквально наизнанку выворачивает.
Жаль. Ужин и вправду хорошим был.
— Так бывает после перехода. — Брокк даже сейчас не отпускает меня. — За Перевалом тебя не найдут.
За Перевалом?
Перевал закрыт, так мне сказали…
— Не всем он нужен. Эйо, сейчас мы тебя искупаем, ладно? А потом я все-таки позову доктора.
Я не хочу…
— Так надо, Хвостик… я слишком долго тебя искал, чтобы потерять из-за глупой простуды. И нечего бояться. Ты вернулась домой.
И только сейчас я поняла, где нахожусь: в старом особняке.
Я и вправду вернулась домой.
И мой брат меня любит. Кажется, я произнесла это вслух, потому что Брокк серьезно ответил:
— Конечно. Разве могло быть иначе?
Виттар научился двигаться осторожно.
Живое железо затягивало раны, но их было слишком много. Королевский доктор, прочно обжившийся в доме, раз за разом повторял, что спешить не следует.
А Виттар ненавидел себя за слабость.
Пройдет.
В первый день он и глаза-то с трудом открыл, просто хотел убедиться, что нос не обманывает и Тора рядом.
Рядом. Лежит на самом краешке кровати, сунув ладони под щеку, дремлет, только ресницы подрагивают… Он, очевидно, отключился, потому что в следующий раз Тора уже сидела. В ее руках была книга, и девушка что-то читала, Виттар не понял, что именно, но сам звук ее голоса, запах, родной, близкий и уютный, успокаивали.
И он снова закрыл глаза.
На этот раз сон был долгим, но неглубоким. Сквозь него Виттар слышал голоса, чувствовал боль в истерзанном теле, которое не должно было жить, но жило, дышало, кровило… это тело перевязывали и обмывали, поили горькими отварами и какой-то на редкость мерзостной кашей, в которую наверняка добавляли лауданум. Виттар проваливался в забытье.
Когда у него наконец получилось выбраться надолго, доктор сказал:
— Вы на удивление живучи.
Виттар хотел послать его к жиле, но не сумел разомкнуть губ. А когда получилось, спросил:
— Сколько?
— Четвертый день пошел…
А Виттару казалось, что он провалялся в кровати не меньше месяца. Всего-то четвертый день.
— Думаю, теперь дело пойдет быстрее, но спешить не стоит.
— Я…
— Восстановитесь полностью.
Хорошо.
Виттар снова закрыл глаза, пытаясь уловить эхо живого железа. Залечит. Затянет. Срастит кости и мышцы, сосуды, сухожилия, протянет золотую нить нервной ткани… и пусть сейчас плохо, но ведь случалось получать и прежде.
По ту сторону гор.
Камнепады. Серые кляксы мертвой земли, что въедались в чешую, плавили, догрызая до мяса. Руки потом заживали месяц, кожа слоилась, нарастала, отмирала и вновь…
Были разрыв-цветы.
И водяные хлысты, срезавшие броню пластами.
Клыки и когти — это проще, честнее. Зарастет. С такой мыслью Виттар заснул.
На сей раз по пробуждении он обнаружил, что доктор исчез, правда, как выяснилось, ненадолго. Зато у постели сидела Тора, и уже ради этого стоило проснуться.
— Здравствуй. — Он хотел улыбнуться, но лицо тоже болело, кажется, разодрали.
— Здравствуй, — ответила она, отводя взгляд. — Вам… тебе лучше?
Намного. Правда, во внутренности словно кипятка плеснули, но это нормально, живое железо спешило поделиться силой. И не его вина, что Виттар не способен был силу забрать целиком.
— Доктор сказал, что вы должны поесть. — Тора избегала смотреть на него.
Неужели настолько отвратительно выглядит? Но она же была рядом прежде, Виттар помнит.
И то, как читала.
И то, как повязки разматывала, уговаривая потерпеть.
И то, как успокаивала, когда он пытался вырваться из поверхностного, но такого плотного сна.
— Кашу… не хочу. Мерзкая.
— Это не каша. — Девушка все-таки улыбнулась. — Сырая печень. Рубленая. С травами. И еще с бульоном. Доктор сказал, что очень полезно.
Вот сам бы и ел. Виттар всегда подозревал, что докторами движет подспудное желание поиздеваться над теми, кто попал в безвыходную ситуацию.
— Но если вы… ты не хочешь, то…
— Давай. Если полезно.
Каша. Кровяная. Густая. Только и надо, что глотать. А может, хорошо, потому что жевать Виттар точно не смог бы.
— Тора, ты не пострадала?
— Нет. — Она вытерла ему губы салфеткой. — И… мне… точнее, я… не я, но…
Вздохнув, она протянула руку, позволяя разглядеть сложный узор из живого железа на запястье.
— Его величество сказал, что род не должен прерваться… а я… доктор утверждает, что я… — Девушка покраснела. — Жду ребенка.
Наверное, следовало что-то сказать, Тора ждала, но Виттар растерялся. Он понятия не имел, что принято говорить женщинам в подобных случаях. Если бы не было так больно, обнял бы.
А потом она ушла.
Возвращалась, конечно. Читала книги, газеты. Приносила завтраки, обеды и ужины. Пыталась помогать доктору с перевязками и обиделась, когда Виттар потребовал, чтобы она убралась.
Ей только с кровью сейчас и возиться.
Но, пожалуй, что-то он делал неправильно. Тора отдалялась. А Виттар понятия не имел, как ее вернуть. Он пытался шутить. Расспрашивать о том, что происходит в доме. Говорить, как прежде, о книгах или музыке…
Она была послушна. Вежлива. Отстраненна.
Только засыпая, Тора становилась похожей на себя прежнюю. И во сне поворачивалась к нему, прижималась и позволяла себя обнять.
— У беременных женщин свои странности, — сказал доктор, когда Виттар попытался у него выяснить, что происходит. — Они капризны. Мнительны. И склонны к пустым страхам.
Если бы Виттар знал, чего именно она боится, то справился бы.
— Примите это как данность. Потом пройдет.
Когда же наступит это «потом», доктор уточнять не стал. А на следующий день в доме появился гость, которого Виттар ждал давно.
На сей раз Стальной Король прибыл с обычным кортежем, и гвардия осталась по ту сторону ограды, вновь привлекая внимание любопытных.
— Рад, что ты встал на ноги. — Стальной Король привез вино в темной, покрытой толстым слоем паутины бутылке. — Хотел бы сказать, что верил в подобный исход, но это было бы ложью. Надеялся. Очень сильно надеялся.
Он сам разлил вино по кубкам и подал Виттару.
Удерживать пришлось обеими руками.
— Полагаю, — король коснулся запястья, — ты не в обиде?
— За это — нет.
Виттар и руку стал поднимать, потому что хотел рассмотреть нежданный подарок поближе. За прошедшие дни он успел изучить каждый завиток, проступивший на коже. Его интересовало другое:
— Ты знал, что она беременна?
Знал. Конечно.
Поэтому доктор запретил лауданум и корсеты. Поэтому настоял на визитах, которые Виттару виделись необязательными. Поэтому самолично заваривал особый чай, якобы укрепляющий…
— Не буду отрицать. — Стальной Король пригубил вино. — Ты же сам понимаешь, что так было надо.
Ловушка без приманки лишена смысла.
— И мальчишка не показался мне столь уж опасным противником… да и не ждали его в парке.
А из дома Тору переправили бы во дворец. Почти никакого риска.
