Почти.
— Сверр вне закона. После всего, что было, никто не заикнется о его невиновности.
И уж точно не свяжет произошедшее со Стальным Королем.
Двое не поделили женщину.
И мальчишка взбесился от обиды. Случается…
— Атрум?
— Мертв. Как и его племянники… с прискорбием вынужден сообщить, что род Лунного Железа почти угас.
Почти?
— Есть девочка, бастард, которую я признаю наследницей. Подберем ей супруга… из надежных людей.
Хорошо, что Виттар уже женат. Уже за одно это мальчишке следовало бы сказать спасибо.
— План был Атрума?
Король кивнул и, повернув вино к свету, заметил:
— Он дрессировал сына, но не сумел удержать на привязи.
Что ж, неважно, как именно погиб Атрум из рода Лунного Железа, виновный уже назначен.
Вино было горьким.
— Но я здесь по другому поводу… — Король присел напротив Виттара. Вытянув ноги, он принялся щупать узловатые колени и морщился, дергал плечом, пытаясь избавиться от призрака боли. Не все раны живое железо способно затянуть. — Недели полторы назад в Долине объявился некто, назвавший себя Оденом из рода Красного Золота… сядь.
Виттар, вскочивший было, вновь опустился в кресло.
— Наместник отбил телеграмму…
Полторы недели… полторы недели тому назад Виттар не знал, выживет ли.
— …а канцелярия перенаправила ее разведке… — Стальной Король вывернул ногу. — О тебе ходили самые разные слухи, начиная с того, что ты взбесился и приговорен к смерти, и заканчивая тем, что тебя порвали и ты умрешь сам. Я думаю, новый глава разведки будет менее склонен верить слухам. И действовать аккуратней. Специалисты, мать их…
— Оден?
— Жив. Более здоров, чем можно было бы ожидать. И, насколько я знаю, весьма зол. Ты же знаешь методы разведки.
Виттар знал. Сам работал.
— Говоря по правде, ситуация и в самом деле подозрительная до крайности. Будь на месте Одена кто-то другой, я бы разрешил действовать… по необходимости.
На стол лег свиток, перевязанный тройной алой лентой. Тончайшая папиросная бумага измялась, а буквы были едва читаемы.
— Это доклад. Протоколы, если захочешь, тебе предоставят.
Доклад был кратким. Емким. И да, король прав.
Подозрительно.
Странно.
И настолько нелепо, что вполне может оказаться правдой.
Виттар помнил тонкую нить на родовом гобелене, которая день ото дня наливалась силой.
— Я могу забрать брата?
— Естественно. Я распорядился, тебя будут ждать… Виттар, сам понимаешь, в городе ему показываться не стоит… некоторое время.
Неделя? Месяц? Год?
Это не ссылка. Разумная предосторожность, на которой в любом ином случае Виттар сам бы настоял.
— И портал пусть открывает кто-то другой. Силы тебе пригодятся.
Стальной Король поднялся, опираясь на подлокотники кресла.
Он не был стар.
Но война оставила слишком глубокие раны.
— Я очень надеюсь, — тихо произнес Стальной Король, — что твой ребенок родится здоровым. И поверь, будь иной выбор, я не стал бы подвергать его риску. Да и девочка хорошая… скажи ей.
— Что?
— Что сам хотел этой свадьбы. Женщинам порой нужно говорить очевидные вещи.
Быть может, он был прав и в любом случае совет стоил того, чтобы им воспользоваться. Но Виттар спешил, а Тора спала. У нее было такое умиротворенное выражение лица, что будить Виттар не решился.
Коснулся щеки и, наклонившись, поцеловал.
— Ты мое золотце, — сказал он шепотом. Но вряд ли был услышан.
Цветы и камни
Я вернулась домой.
Я открыла глаза и поняла, что вернулась домой.
Я ведь помню… балдахин из розового газа, просвечивающий сквозь тонкую ткань потолок с мозаикой из яшмы и малахита. Широкий подоконник, на котором стояла ваза с тонким журавлиным горлом. Прозрачные легкие шторы, что даже в безветренную погоду шевелились. Помню ощущение тепла и чистоты.
Безопасности.
Уюта.
Это моя комната и моя же кровать, пусть несколько тесноватая на сегодняшний день. Но я касаюсь резной спинки — цветы и листья. Лак потускнел, но пальцы помнят узор.
И на огромной пуховой подушке по-прежнему неудобно лежать.
А одеяло норовит соскользнуть…
— Доброе утро, Хвостик.
Брокк сидит в кресле, которого прежде здесь не было. Его наверняка принесли для Брокка, поскольку остальная мебель в комнате слишком мала для него.
Хвостик… я повсюду за ним ходила.
— Доброе. — Мне с трудом удается подавить зевок.
— Тебе удобно? Я подумал, что здесь тебе будет привычней.
— Удобно.
И хорошо. Я жмурюсь, потому что солнце яркое, расплескало по полу лужицы света. Я ходила по ним босиком и радовалась ощущению тепла…
…это было давно.
Спуская ногу с кровати, я до жути боюсь, что все хорошее осталось там, в прошлом. Но пальцы касаются гладкого, разогретого солнцем дерева, и мне хочется смеяться.
И плакать.
— Все хорошо? — Брокк подается навстречу.
— Все замечательно…
Наверное.
Я разглядываю брата, понимая, что неизменными остаются вещи, не люди. Он уже не выглядит таким высоким. Оден…
Не стоит думать про Одена.
— Все иначе, да? — Брокк смущенно пожимает плечами.
— Немного. Ты…
Какой?
С сединой в светлых волосах? Ее почти не видно. А ранние морщины его ничуть не портят. Он красив и все-таки похож на маму. Мне хочется так думать. И разглядывать немного неловко, но Брокк так же жадно рассматривает меня.
Кого видит?
— Ты стала совсем взрослой. — Правой рукой он накрывает левую, которая в перчатке.
— Альвой, да?
Когда он улыбается, морщин становится больше, и почему-то я понимаю, что улыбаться он разучился. Наверное, тоже повода не было.
— Альвой ты всегда была. А сейчас… я ожидал увидеть тощую девчонку с длинным любопытным носом. А она взяла и выросла… как теперь быть?
— Не знаю. — Подтягиваю одеяло, хотя в комнате не холодно. — А мне казалось, что ты выше… и больше… Брокк, я…
— Ты дома, Хвостик. Тебе нечего бояться.
За исключением разведки, которая наверняка меня ищет, уверившись, будто я и вправду вынашивала коварные планы в отношении короля.
— Поверь, сюда никто не посмеет сунуться. — Брокк расцепил руки. — Давай ты позавтракаешь, и мы поговорим?
— Давай.
Есть захотелось сразу и вдруг, даже в животе заурчало совершенно неприлично.
— Спустишься? Или лучше здесь?
— Здесь.
Я не готова пока выйти из комнаты. И он не настаивает.
Брокк уходит, я же встаю и как в детстве по солнечным островкам добираюсь до гардероба. Надо же, мое бальное платье… и атласные туфельки… и сумочка даже, крохотная, отделанная речным жемчугом. Еще наряды, я их не помню, но, наверное, мама сочла их неподходящими для побережья. Или после той ссоры не пожелала принимать от деда подарков.
Кукольный домик остался.
И фарфоровая леди в платье с кринолином… и мой сервиз, точь-в-точь как настоящий… и плюшевый медведь с потертым носом. Я обнимаю его: от шерсти исходит слабый аромат лаванды.
На туалетном столике нашлись щетка из свиной щетины и гребешок… шкатулка, отделанная раковинами… пустой флакон из синего стекла — в нем некогда была розовая вода.
Я понимаю, что надо бы одеться, что пусть на мне и длинная, широкая сорочка, но завтракать в таком виде неприлично.
Да и неудобно: мебель здесь сделана для двенадцатилетней девчонки.
Мы с братом устраиваемся на полу.
И завтракаем. А я вспоминаю кукольные чаепития, которые отличались претенциозной степенностью. Мои дамы вели светские беседы, и… и ведь кто-то когда-то сделал эту комнату для меня.
Сохранил.
Уберег ставшие лишними вещи.
Значит, я действительно нужна здесь. Сейчас и раньше.
— Если бы не запах, я бы тебя не узнал. — Брат первым нарушает молчание, хотя оно и не тягостное вовсе.
Он сидит, скрестив ноги, и левую руку, ту, в перчатке, прячет под столом.
— Расскажешь, что произошло?
— С чего начать?
— С самого начала…
Знать бы, где оно было. И рассказ выйдет долгим. Но есть еще чай в высоком чайнике, фарфоровая ваза с взбитыми сливками, свежая черника, булочки с изюмом… Я отражаюсь в зеркале — тощая нечесаная девица в белой сорочке не по размеру. И ничего общего с той девочкой, которая когда-то примеряла платья, утверждая, что слишком взрослая, чтобы носить косы.
Она исчезла, потерялась где-то на пыльной дороге… или в лагере… или в храме.
А рассказывать легко.
Говорю… останавливаюсь, чтобы перевести дух. Пью уже не чай — молоко, которое принесли в высоких стаканах. И к нему — пышную сдобу, тонкие кружевные блинчики, мед, шоколад. И вазочку с миндальными орешками. На столике почти не осталось свободного места, а завтрак слишком затянулся. Но я снова говорю… и еще… и, наверное, обо всем сразу. Здесь, в этой комнате, рассказывать не страшно, даже воспоминания уже не пугают. Когда же я наконец умолкаю, Брокк протягивает руку через стол и касается запястья:
— Все закончилось, Эйо. Теперь все действительно закончилось.
Я ему верю.
Закончилось. Я вернулась домой. Синяки и ссадины заживут. Воспоминания поблекнут. И… надо просто привыкнуть к новой старой жизни.
— А… разведка?
— Забудь. Вряд ли у них было что-то и вправду серьезное. Для вида побегают, а там найдут занятие поинтересней.
Пусть ищут там, в Долине, но я-то сейчас по другую сторону гор, хотя и не совсем понимаю, каким чудом здесь оказалась.
— Даже если найдут, разговаривать им придется со мной. А я тебя не отдам. Никому. — Брокк нахмурился и ущипнул себя за ухо. — Эйо… тот высший. Я знаю, о ком идет речь. И если тебе интересно, что с ним, я попробую выяснить…
Интересно?
Или нет? Это не интерес, я просто хочу знать, что он жив и дома.
— Пока о возвращении не слышал. Полагаю, после твоего побега к нему возникли… вопросы.
То есть я…
— Эйо, он взрослый и в состоянии сам о себе позаботиться. Без санкции короля его не тронут. Подержат и отпустят…
— А если нет?
— Не будет «если», Хвостик. Будет так, как решит король. — Брат отвел взгляд. — В последнее время, конечно, всякие слухи ходили, но… мне кажется, дом Красного Золота по-прежнему в фаворе. Поэтому давай просто немного подождем.
— Хорошо.
Оден говорил то же самое. А я испугалась.
Сбежала.
Вернулась домой. Дома ждать легче, чем в камере… Пожалуй, действительно волноваться не о чем. Но я волнуюсь.
А Брокк вздыхает и говорит то, что должен сказать:
— Я попытаюсь выяснить, что с ним, по своим каналам. И если ты вдруг захочешь встретиться… не буду возражать. — Хотя сама идея ему явно не по вкусу. — Но будет лучше, если ты просто-напросто забудешь о том, что между вами было.
Попробую.
Наверное, об этом рассказывать не стоило. Там, в дороге, все было правильно и логично, а здесь… здесь весьма определенное отношение к внебрачным связям. Да и стоит ли кривить душой — далеко не все, что происходило между мной и Оденом, можно оправдать необходимостью.
И теперь мне должно быть стыдно перед братом, но…
Брокк провел пальцем по запястью:
— Высшие — особый случай, Хвостик. От них лучше держаться подальше. Легко потерять голову. Поверить, что все на самом деле так, как тебе говорят. Это как опиум курить, но с опиумом ты хотя бы знаешь, что картинки в голове — лишь твои фантазии. А вот с Высшими… они умеют сделать так, что перестаешь думать о разных мелочах вроде того, насколько безнадежны эти отношения. Хочется немного счастья.
Он говорил не обо мне. И в глазах застыла такая тоска, что я взяла брата за руку, как много лет назад… правда, тогда именно он утешал меня.
— Это ведь не преступление — быть счастливым, верно? — Брокк вытащил из-под стола левую руку. — Только однажды тебе говорят, что все окончено. Муж возвращается.
Ему было больно, и боль до сих пор не ушла. Мы с Брокком одной крови, и я знаю — он действительно любил ту женщину.
А она его?
Возможно. Но это не имело значения.
— Я не хочу, чтобы ты страдала, Эйо.
На следующий день я решаюсь выйти из комнаты.
Меня никто не заставляет, но сама понимаю, что нельзя вечно прятаться в детстве. Причем понимание приходит в ванной из розового мрамора, настолько тесной, что сидеть приходится, поджав колени к груди. И краны, и зеркала, и резной столик, и пушистые полотенца выглядят игрушечными.
А я слишком взрослая, чтобы в куклы играть.
Но моюсь долго, растираю плечи мочалкой докрасна.
И потом кутаюсь в пушистый халат…
В комнате уже приготовлено платье, простое, легкое, из ярко-зеленого ситца, оно явно было выбрано наугад, поэтому слегка великовато.
— Я бы пригласил портниху, — Брокк помогает одолеть шнуровку, — если ты хочешь ее видеть. Тебе нужен гардероб… и обувь, наверное. И все остальное тоже, но ты сама решай.
— А… — я трогаю тонкую ткань, — можно я не буду носить платья?
Они красивые.
Но… в платье неудобно бегать.
Брокк это понимает и вместо того, чтобы убеждать, что из этого дома мне убегать не придется, говорит:
— Как хочешь, Хвостик.
Мне нужно время, чтобы привыкнуть жить так, словно войны не было. Но сегодня мы осматриваем дом. Он тоже изменился… стал меньше?
— Это ты выросла. — Брат улыбается.
Наверное… потолки не столь высоки, а залы — необъятны. Вот этот гарнитур с гобеленовой обивкой я не помню, наверняка он появился недавно… а перед маминым портретом задерживаемся надолго.
— Ты на нее похожа. — Брокк прячет левую руку за спину.
Зеркала утверждают: лукавит.
— Я просто вижу чуть дальше, чем зеркало, — отвечает брат, когда я говорю об этом.
Есть и его портрет… Брокк молодой, в форме, которая ему к лицу.
А вот и дедушка…
— Он умер… если хочешь, мы потом сходим.
Хочу. Я так и не сказала ему спасибо за те подарки, и еще за комнату, и, наверное, за то, что все-таки считал меня частью рода. И портрет повесил. Пухлая девочка в зеленом платье…
— Его срисовывали с миниатюры. Меня уверяли, что сходство максимально возможное.
Потом был зал для тренировок и Брокк, который дернулся, придерживая руку, но не стал отстраняться, когда я перехватила его за локоть. И перчатку сняла.
— Несчастный случай… отрезало начисто. Еще до войны. — Чуть ниже локтя. — Пришлось придумать… замену. — Он разжал пальцы, сплетенные из металлической паутины. — Ты же помнишь, у меня замечательно получалось придумывать.
Я смотрела на кожаные ремни, которые крепили железную руку к живой, на тонкие патрубки, уходившие в розовую культю, на массивный остов и плетение металла, которое почти кожа.
— Тебе не больно?
Рука была теплой. И нежной.
Я прижалась щекой к раскрытой ладони, и железные пальцы царапнули щеку.
— Сверр вне закона. После всего, что было, никто не заикнется о его невиновности.
И уж точно не свяжет произошедшее со Стальным Королем.
Двое не поделили женщину.
И мальчишка взбесился от обиды. Случается…
— Атрум?
— Мертв. Как и его племянники… с прискорбием вынужден сообщить, что род Лунного Железа почти угас.
Почти?
— Есть девочка, бастард, которую я признаю наследницей. Подберем ей супруга… из надежных людей.
Хорошо, что Виттар уже женат. Уже за одно это мальчишке следовало бы сказать спасибо.
— План был Атрума?
Король кивнул и, повернув вино к свету, заметил:
— Он дрессировал сына, но не сумел удержать на привязи.
Что ж, неважно, как именно погиб Атрум из рода Лунного Железа, виновный уже назначен.
Вино было горьким.
— Но я здесь по другому поводу… — Король присел напротив Виттара. Вытянув ноги, он принялся щупать узловатые колени и морщился, дергал плечом, пытаясь избавиться от призрака боли. Не все раны живое железо способно затянуть. — Недели полторы назад в Долине объявился некто, назвавший себя Оденом из рода Красного Золота… сядь.
Виттар, вскочивший было, вновь опустился в кресло.
— Наместник отбил телеграмму…
Полторы недели… полторы недели тому назад Виттар не знал, выживет ли.
— …а канцелярия перенаправила ее разведке… — Стальной Король вывернул ногу. — О тебе ходили самые разные слухи, начиная с того, что ты взбесился и приговорен к смерти, и заканчивая тем, что тебя порвали и ты умрешь сам. Я думаю, новый глава разведки будет менее склонен верить слухам. И действовать аккуратней. Специалисты, мать их…
— Оден?
— Жив. Более здоров, чем можно было бы ожидать. И, насколько я знаю, весьма зол. Ты же знаешь методы разведки.
Виттар знал. Сам работал.
— Говоря по правде, ситуация и в самом деле подозрительная до крайности. Будь на месте Одена кто-то другой, я бы разрешил действовать… по необходимости.
На стол лег свиток, перевязанный тройной алой лентой. Тончайшая папиросная бумага измялась, а буквы были едва читаемы.
— Это доклад. Протоколы, если захочешь, тебе предоставят.
Доклад был кратким. Емким. И да, король прав.
Подозрительно.
Странно.
И настолько нелепо, что вполне может оказаться правдой.
Виттар помнил тонкую нить на родовом гобелене, которая день ото дня наливалась силой.
— Я могу забрать брата?
— Естественно. Я распорядился, тебя будут ждать… Виттар, сам понимаешь, в городе ему показываться не стоит… некоторое время.
Неделя? Месяц? Год?
Это не ссылка. Разумная предосторожность, на которой в любом ином случае Виттар сам бы настоял.
— И портал пусть открывает кто-то другой. Силы тебе пригодятся.
Стальной Король поднялся, опираясь на подлокотники кресла.
Он не был стар.
Но война оставила слишком глубокие раны.
— Я очень надеюсь, — тихо произнес Стальной Король, — что твой ребенок родится здоровым. И поверь, будь иной выбор, я не стал бы подвергать его риску. Да и девочка хорошая… скажи ей.
— Что?
— Что сам хотел этой свадьбы. Женщинам порой нужно говорить очевидные вещи.
Быть может, он был прав и в любом случае совет стоил того, чтобы им воспользоваться. Но Виттар спешил, а Тора спала. У нее было такое умиротворенное выражение лица, что будить Виттар не решился.
Коснулся щеки и, наклонившись, поцеловал.
— Ты мое золотце, — сказал он шепотом. Но вряд ли был услышан.
Глава 31
Цветы и камни
Я вернулась домой.
Я открыла глаза и поняла, что вернулась домой.
Я ведь помню… балдахин из розового газа, просвечивающий сквозь тонкую ткань потолок с мозаикой из яшмы и малахита. Широкий подоконник, на котором стояла ваза с тонким журавлиным горлом. Прозрачные легкие шторы, что даже в безветренную погоду шевелились. Помню ощущение тепла и чистоты.
Безопасности.
Уюта.
Это моя комната и моя же кровать, пусть несколько тесноватая на сегодняшний день. Но я касаюсь резной спинки — цветы и листья. Лак потускнел, но пальцы помнят узор.
И на огромной пуховой подушке по-прежнему неудобно лежать.
А одеяло норовит соскользнуть…
— Доброе утро, Хвостик.
Брокк сидит в кресле, которого прежде здесь не было. Его наверняка принесли для Брокка, поскольку остальная мебель в комнате слишком мала для него.
Хвостик… я повсюду за ним ходила.
— Доброе. — Мне с трудом удается подавить зевок.
— Тебе удобно? Я подумал, что здесь тебе будет привычней.
— Удобно.
И хорошо. Я жмурюсь, потому что солнце яркое, расплескало по полу лужицы света. Я ходила по ним босиком и радовалась ощущению тепла…
…это было давно.
Спуская ногу с кровати, я до жути боюсь, что все хорошее осталось там, в прошлом. Но пальцы касаются гладкого, разогретого солнцем дерева, и мне хочется смеяться.
И плакать.
— Все хорошо? — Брокк подается навстречу.
— Все замечательно…
Наверное.
Я разглядываю брата, понимая, что неизменными остаются вещи, не люди. Он уже не выглядит таким высоким. Оден…
Не стоит думать про Одена.
— Все иначе, да? — Брокк смущенно пожимает плечами.
— Немного. Ты…
Какой?
С сединой в светлых волосах? Ее почти не видно. А ранние морщины его ничуть не портят. Он красив и все-таки похож на маму. Мне хочется так думать. И разглядывать немного неловко, но Брокк так же жадно рассматривает меня.
Кого видит?
— Ты стала совсем взрослой. — Правой рукой он накрывает левую, которая в перчатке.
— Альвой, да?
Когда он улыбается, морщин становится больше, и почему-то я понимаю, что улыбаться он разучился. Наверное, тоже повода не было.
— Альвой ты всегда была. А сейчас… я ожидал увидеть тощую девчонку с длинным любопытным носом. А она взяла и выросла… как теперь быть?
— Не знаю. — Подтягиваю одеяло, хотя в комнате не холодно. — А мне казалось, что ты выше… и больше… Брокк, я…
— Ты дома, Хвостик. Тебе нечего бояться.
За исключением разведки, которая наверняка меня ищет, уверившись, будто я и вправду вынашивала коварные планы в отношении короля.
— Поверь, сюда никто не посмеет сунуться. — Брокк расцепил руки. — Давай ты позавтракаешь, и мы поговорим?
— Давай.
Есть захотелось сразу и вдруг, даже в животе заурчало совершенно неприлично.
— Спустишься? Или лучше здесь?
— Здесь.
Я не готова пока выйти из комнаты. И он не настаивает.
Брокк уходит, я же встаю и как в детстве по солнечным островкам добираюсь до гардероба. Надо же, мое бальное платье… и атласные туфельки… и сумочка даже, крохотная, отделанная речным жемчугом. Еще наряды, я их не помню, но, наверное, мама сочла их неподходящими для побережья. Или после той ссоры не пожелала принимать от деда подарков.
Кукольный домик остался.
И фарфоровая леди в платье с кринолином… и мой сервиз, точь-в-точь как настоящий… и плюшевый медведь с потертым носом. Я обнимаю его: от шерсти исходит слабый аромат лаванды.
На туалетном столике нашлись щетка из свиной щетины и гребешок… шкатулка, отделанная раковинами… пустой флакон из синего стекла — в нем некогда была розовая вода.
Я понимаю, что надо бы одеться, что пусть на мне и длинная, широкая сорочка, но завтракать в таком виде неприлично.
Да и неудобно: мебель здесь сделана для двенадцатилетней девчонки.
Мы с братом устраиваемся на полу.
И завтракаем. А я вспоминаю кукольные чаепития, которые отличались претенциозной степенностью. Мои дамы вели светские беседы, и… и ведь кто-то когда-то сделал эту комнату для меня.
Сохранил.
Уберег ставшие лишними вещи.
Значит, я действительно нужна здесь. Сейчас и раньше.
— Если бы не запах, я бы тебя не узнал. — Брат первым нарушает молчание, хотя оно и не тягостное вовсе.
Он сидит, скрестив ноги, и левую руку, ту, в перчатке, прячет под столом.
— Расскажешь, что произошло?
— С чего начать?
— С самого начала…
Знать бы, где оно было. И рассказ выйдет долгим. Но есть еще чай в высоком чайнике, фарфоровая ваза с взбитыми сливками, свежая черника, булочки с изюмом… Я отражаюсь в зеркале — тощая нечесаная девица в белой сорочке не по размеру. И ничего общего с той девочкой, которая когда-то примеряла платья, утверждая, что слишком взрослая, чтобы носить косы.
Она исчезла, потерялась где-то на пыльной дороге… или в лагере… или в храме.
А рассказывать легко.
Говорю… останавливаюсь, чтобы перевести дух. Пью уже не чай — молоко, которое принесли в высоких стаканах. И к нему — пышную сдобу, тонкие кружевные блинчики, мед, шоколад. И вазочку с миндальными орешками. На столике почти не осталось свободного места, а завтрак слишком затянулся. Но я снова говорю… и еще… и, наверное, обо всем сразу. Здесь, в этой комнате, рассказывать не страшно, даже воспоминания уже не пугают. Когда же я наконец умолкаю, Брокк протягивает руку через стол и касается запястья:
— Все закончилось, Эйо. Теперь все действительно закончилось.
Я ему верю.
Закончилось. Я вернулась домой. Синяки и ссадины заживут. Воспоминания поблекнут. И… надо просто привыкнуть к новой старой жизни.
— А… разведка?
— Забудь. Вряд ли у них было что-то и вправду серьезное. Для вида побегают, а там найдут занятие поинтересней.
Пусть ищут там, в Долине, но я-то сейчас по другую сторону гор, хотя и не совсем понимаю, каким чудом здесь оказалась.
— Даже если найдут, разговаривать им придется со мной. А я тебя не отдам. Никому. — Брокк нахмурился и ущипнул себя за ухо. — Эйо… тот высший. Я знаю, о ком идет речь. И если тебе интересно, что с ним, я попробую выяснить…
Интересно?
Или нет? Это не интерес, я просто хочу знать, что он жив и дома.
— Пока о возвращении не слышал. Полагаю, после твоего побега к нему возникли… вопросы.
То есть я…
— Эйо, он взрослый и в состоянии сам о себе позаботиться. Без санкции короля его не тронут. Подержат и отпустят…
— А если нет?
— Не будет «если», Хвостик. Будет так, как решит король. — Брат отвел взгляд. — В последнее время, конечно, всякие слухи ходили, но… мне кажется, дом Красного Золота по-прежнему в фаворе. Поэтому давай просто немного подождем.
— Хорошо.
Оден говорил то же самое. А я испугалась.
Сбежала.
Вернулась домой. Дома ждать легче, чем в камере… Пожалуй, действительно волноваться не о чем. Но я волнуюсь.
А Брокк вздыхает и говорит то, что должен сказать:
— Я попытаюсь выяснить, что с ним, по своим каналам. И если ты вдруг захочешь встретиться… не буду возражать. — Хотя сама идея ему явно не по вкусу. — Но будет лучше, если ты просто-напросто забудешь о том, что между вами было.
Попробую.
Наверное, об этом рассказывать не стоило. Там, в дороге, все было правильно и логично, а здесь… здесь весьма определенное отношение к внебрачным связям. Да и стоит ли кривить душой — далеко не все, что происходило между мной и Оденом, можно оправдать необходимостью.
И теперь мне должно быть стыдно перед братом, но…
Брокк провел пальцем по запястью:
— Высшие — особый случай, Хвостик. От них лучше держаться подальше. Легко потерять голову. Поверить, что все на самом деле так, как тебе говорят. Это как опиум курить, но с опиумом ты хотя бы знаешь, что картинки в голове — лишь твои фантазии. А вот с Высшими… они умеют сделать так, что перестаешь думать о разных мелочах вроде того, насколько безнадежны эти отношения. Хочется немного счастья.
Он говорил не обо мне. И в глазах застыла такая тоска, что я взяла брата за руку, как много лет назад… правда, тогда именно он утешал меня.
— Это ведь не преступление — быть счастливым, верно? — Брокк вытащил из-под стола левую руку. — Только однажды тебе говорят, что все окончено. Муж возвращается.
Ему было больно, и боль до сих пор не ушла. Мы с Брокком одной крови, и я знаю — он действительно любил ту женщину.
А она его?
Возможно. Но это не имело значения.
— Я не хочу, чтобы ты страдала, Эйо.
На следующий день я решаюсь выйти из комнаты.
Меня никто не заставляет, но сама понимаю, что нельзя вечно прятаться в детстве. Причем понимание приходит в ванной из розового мрамора, настолько тесной, что сидеть приходится, поджав колени к груди. И краны, и зеркала, и резной столик, и пушистые полотенца выглядят игрушечными.
А я слишком взрослая, чтобы в куклы играть.
Но моюсь долго, растираю плечи мочалкой докрасна.
И потом кутаюсь в пушистый халат…
В комнате уже приготовлено платье, простое, легкое, из ярко-зеленого ситца, оно явно было выбрано наугад, поэтому слегка великовато.
— Я бы пригласил портниху, — Брокк помогает одолеть шнуровку, — если ты хочешь ее видеть. Тебе нужен гардероб… и обувь, наверное. И все остальное тоже, но ты сама решай.
— А… — я трогаю тонкую ткань, — можно я не буду носить платья?
Они красивые.
Но… в платье неудобно бегать.
Брокк это понимает и вместо того, чтобы убеждать, что из этого дома мне убегать не придется, говорит:
— Как хочешь, Хвостик.
Мне нужно время, чтобы привыкнуть жить так, словно войны не было. Но сегодня мы осматриваем дом. Он тоже изменился… стал меньше?
— Это ты выросла. — Брат улыбается.
Наверное… потолки не столь высоки, а залы — необъятны. Вот этот гарнитур с гобеленовой обивкой я не помню, наверняка он появился недавно… а перед маминым портретом задерживаемся надолго.
— Ты на нее похожа. — Брокк прячет левую руку за спину.
Зеркала утверждают: лукавит.
— Я просто вижу чуть дальше, чем зеркало, — отвечает брат, когда я говорю об этом.
Есть и его портрет… Брокк молодой, в форме, которая ему к лицу.
А вот и дедушка…
— Он умер… если хочешь, мы потом сходим.
Хочу. Я так и не сказала ему спасибо за те подарки, и еще за комнату, и, наверное, за то, что все-таки считал меня частью рода. И портрет повесил. Пухлая девочка в зеленом платье…
— Его срисовывали с миниатюры. Меня уверяли, что сходство максимально возможное.
Потом был зал для тренировок и Брокк, который дернулся, придерживая руку, но не стал отстраняться, когда я перехватила его за локоть. И перчатку сняла.
— Несчастный случай… отрезало начисто. Еще до войны. — Чуть ниже локтя. — Пришлось придумать… замену. — Он разжал пальцы, сплетенные из металлической паутины. — Ты же помнишь, у меня замечательно получалось придумывать.
Я смотрела на кожаные ремни, которые крепили железную руку к живой, на тонкие патрубки, уходившие в розовую культю, на массивный остов и плетение металла, которое почти кожа.
— Тебе не больно?
Рука была теплой. И нежной.
Я прижалась щекой к раскрытой ладони, и железные пальцы царапнули щеку.
