Тора кивнула.
— Я ничего не придумал. Она была яркой, а теперь снова гаснет.
Виттар рассказывал скупо, будто боялся делиться именно этой памятью, а Тора не смела настаивать. Она просто слушала.
Гримхольд. Перевал. И королева Мэб…
Пять лет рядом с королевой Мэб.
Это почти вечность.
Разве можно в этой вечности остаться действительно нормальным?
— Он поправится. — Виттар сжал руку. — Но сейчас… пожалуйста, не подходи к нему. Я не хочу его запирать, и доктор считает… считал, что Одену будет лучше, если обращаться с ним так, будто ничего не произошло. И что он совершенно безопасен, но… пожалуйста, не подходи к нему слишком близко, ладно?
— Не буду, — пообещала Тора.
И, не удержавшись, повернулась, коснулась теплой щеки губами. Райгрэ было больно, а она опять не знала, как унять эту боль.
— Спасибо, мое золотце…
На первый взгляд Оден из рода Красного Железа выглядел совершенно нормально. Пожалуй, излишне худой, но не истощенный, и во взгляде нет той обреченности, которая свойственна умирающим. Скорее уж взгляд этот задумчив, рассеян.
Слишком уж рассеян. И когда этот взгляд останавливается на Торе, она понимает — ее не видят.
— Оден, — райгрэ держится рядом, — познакомься, это моя жена Торхилд.
Он впервые назвал Тору женой и… и нежно коснулся ладони, будто успокаивая.
— Оден…
— Леди, вы чудесно выглядите. — Ответ вежливый, пустой, и очевидно, что если Оден и заметил Тору, то вряд ли разглядел. Он кланяется, целует руку, исполняя давным-давно заученный ритуал, но за ним ощущается пустота.
— Благодарю.
Он не услышал. Или все же…
— Здесь очень холодно, леди. — В светлых глазах все же мелькнула искра интереса. — Мне кажется, вы слишком легко одеты. Возможно, следует послать за шалью?
Холодно? Летнее солнце раскалило крышу, и на верхнем этаже душно, хотя окна и оставляли открытыми. Духота не добралась до столовой, но все же и зимний холод, с которым редко справлялись камины, отступил.
— Да, пожалуй, вы правы, — ответила девушка, и райгрэ сжал ладонь чуть крепче.
Благодарил?
— На редкость холодное лето…
Не лето виновато. Жарко, но его явно знобит.
— Это нервический шок, — шепнул на ухо райгрэ. — Тело его живет памятью о прошлом. Поэтому он не согреется, даже если его сунуть в костер.
А в столовой Оден занял место райгрэ.
И это было неправильно.
— Пускай, ему так привычней. — Виттар был рядом. — Это всего-навсего место…
Еда со вкусом плесени. Холод.
Что бы Оден ни сделал — холод. По ночам особенно. Оден не способен больше спать, потому что во сне он замерзает почти до смерти. И тянется, тянется куда-то, умоляя помочь.
Не слышат.
А наяву его считают сумасшедшим. Наверное, он и вправду похож. Оден пытался объяснить, что вовсе не обезумел. Ему просто холодно.
И Эйо исчезла.
Он же разучился управляться со словами, и одни склеивались с другими, получалась сумятица. Ее записывал. Некто высокий. Тощий. С запахом ладана и камфары на рукавах. С черным кофром и взглядом опытного палача. Со скрипучим раздражающим голосом, которым он объяснял, что происходит с Оденом.
Не врал: верил каждому своему слову.
Он видел много сумасшедших. Ему было скучно.
Эйо ищут, да, но не найдут. И значит, осталось уже недолго.
У Виттара красивая жена. Девочка не из высших, и значит, в мире изменилось многое, возможно, что к лучшему. Вернуться стоило уже ради того, чтобы увидеть брата счастливым.
И жаль огорчать, но… он смирится.
Из него получился хороший вожак, и сегодняшняя — сегодняшняя ли? — выходка была детской. Впрочем, поговаривают, что все безумцы — немного дети. Но Оден не сошел с ума. Ему холодно.
Только ему.
Еще там началось, в палате… отравили? Возможно. Яды встречаются разные, но доктор при всем его равнодушии распознал бы симптомы, если только… нет, Стальной Король не имел причин избавиться от Одена. Да и кому помешает калека, остаток жизни которого — к счастью, недолгий — пройдет под защитой рода? Значит, не яд… и что тогда?
Эйо.
— Девушку ищут, — в сотый раз повторил Виттар. — И найдут, если это возможно.
Выходит, Оден разговаривает вслух.
Еще один симптом безумия.
Для него найдется строка в кожаном блокноте доктора. Краткое описание. Комментарий. И подчеркивание, всегда двойное, с нажимом, отчего перо рвет бумагу.
— И яда нет. Проверял… не только этот доктор. — Виттар по-прежнему недоверчив.
Да, кажется, были другие. Сколько дней прошло?
— Семь… Десять… Три недели…
Время перестало иметь значение. Его закупорили в склянке с высоким горлом, растворили в мутном содержимом, и оттого Оден то и дело проваливается в сон. А во сне замерзает.
Пить заставляют.
Пытались подмешивать в еду, но Оден чуял запах и отказывался от еды. Так, из бутылки, честнее.
Лекарство? Допустим.
Только разрушает оно едва ли не сильней, чем холод. Оден пробует рассказать, и, наверное, получается, если склянка вдруг исчезает. А мир на время становится прежним.
Ужин… ужины были… часто… он помнил, но почему-то все и сразу, как будто один длинный, бесконечный почти. Еда по-прежнему со вкусом плесени. А пальцы настолько замерзли, что Оден не способен был удержать вилку в руке.
Пожалуй, ему не следовало выходить из комнаты.
Разве что в салон с клавесином. Там музыка, которая отогревает ненадолго, возвращая способность видеть и понимать.
— Она чудесно играет, правда? — Виттар любуется женой, а Оден пытается вспомнить, как оказался в этой комнате.
Пришел. Наверное. И солнце такое яркое… он давно не выходил на солнце. А ведь нравилось, чувствовал кожей, согревался. Сначала в куче прелых листьев, то первое купание вряд ли возможно забыть.
И еще горячую кашу из какой-то крупы… толика жира. Шершавые края котелка. А вечером — заяц.
— Расскажи еще, — просит Виттар.
О зайце? Его было слишком мало, чтобы утолить голод, тогда казалось, что этот голод в принципе невозможно утолить. Внутри Одена дыра, в которую проваливается пища.
Или лучше о вороне, о воде, о ручье, предлагавшем поиграть.
О собаках.
И о яме. О мертвеце…
О дороге. Она все длилась и длилась. Эйо.
Королева.
Одно лицо на двоих, и надо же, когда-то это казалось важным. Вереск, серебро и мед. Все перепуталось. И Оден рассказывал ей о себе, потому что ему хотелось. А потом обидел.
Под рукой лист бумаги, и Оден вычерчивает спираль за спиралью. Он понятия не имеет, что они означают, возможно, ничего. Но ему нужно рисовать. Так легче.
— Оден, пожалуйста, послушай меня… попытайся сосредоточиться. Ты видел где-нибудь подобные рисунки? Оден, не уходи! Ну же, ты сумеешь. Ответь…
— Нет.
— А место, где ты девчонку завалил… да, злись, правильно, завалил ведь… то место каким было?
— Живым. — Оден попытался зацепиться за реальность. — Место имеет значение. Там родники были… вода играла… вода… и сила.
Обледеневшие губы не подчинялись.
Ее сила была горячей, не руда — солнце. А теперь солнце отобрали.
— Хорошо. Молодец. Сколько вы там провели?
— Семь… восемь… дней восемь… суток.
Наверняка это важно, если его не оставляют в покое. И надо взять себя в руки.
— И одним разом дело не ограничилось? Трахались, как кролики? Ответь.
— Да.
Грязно говорит. Неправильно. Виттар не понимает и… нарочно. Хорошо. Пусть говорит. Кроме злости, сил не осталось.
— Ты сказал, что она сюда шла. Знаешь, к кому?
— Нет.
Она не называла имени, а Одену казалось, что еще есть время. Он не собирался отпускать свою радость.
Злость уходит.
Снова холод. Стены покрываются белесыми узорами, сквозь трещины сочится туман. Одену кажется, что скоро туман заполнит комнату до краев. А потом окно исчезнет и вернется яма.
Надо уходить.
Сейчас.
Он выбрался и соскользнул по водосточной трубе, которая затрещала под его весом. Ладони обожгло болью, и сознание ненадолго вернулось. Что с ним происходит?
Не так важно. Лишь бы закончилось побыстрее. Виттару не нужен сумасшедший брат.
У него жена и будет ребенок.
Род не прервется.
Хорошо.
Земля была мягкой и влажной, видимо, недавно прошел дождь. Странно, что Оден этого не заметил. Кажется, его память существует обрывками… пускай.
Добравшись до дерева с низкими раскидистыми ветвями, Оден лег на землю. Трава пахла травой, а кора — корой и камень — камнем. Он прижался щекой к мокрой земле, позволяя ей забрать толику холода.
Кажется, он приходил к этому дереву раньше. Когда? Он не помнил.
Ночью снилась Эйо.
Эйо означает «радость».
Оден не забыл.
То, что с братом не все ладно, Виттар понял сразу.
Он был здоров. Физически. Шрамов и то почти не осталось.
Вот только…
— Ты же не ожидал, что он вернется прежним? — Стальной Король повернул шахматный столик и задумчиво склонился над парой пешек, готовых сойтись в бескровном, но яростном бою. — Он и так в гораздо лучшем состоянии, чем можно было надеяться.
Это правда.
И королевский доктор, к постоянному присутствию которого в доме Виттар почти начал привыкать, уверил, что опасности нет. Раны телесные затянулись, а разум… разуму требуется куда как больше времени. И маленькие странности — невысокая цена за то, что Оден жив.
Вот только странности не исчезали, напротив, день ото дня становилось хуже. Рассеянность, которой за Оденом прежде никогда не замечалось, росла. И теперь он замолкал на половине фразы, а потом не мог вспомнить, что собирался сказать, и вообще терял нить беседы. Смотрел удивленно, порой словно выбирался из какого-то затянувшегося муторного сна, но лишь затем, чтобы спросить о девчонке.
Кажется, брат вовсе не понимал, где находится.
И постоянно мерз.
Он садился у камина — Виттар приказал разжигать, несмотря на жару, — смотрел в огонь, бросал какую-то фразу, смысл которой был непонятен Виттару, и ждал ответа. Причем не имело значения, что именно ответить, Оден кивал и отворачивался.
А однажды вдруг сунул руку в пламя.
— Ярко выраженная декомпенсация, — сказал королевский доктор, обрабатывая ожоги, к счастью, неглубокие. Оден если и чувствовал боль, то никак это не демонстрировал. — Боюсь, я несколько поспешил назвать вашего брата здоровым. Со временем состояние будет усугубляться.
Он оказался прав. Той же ночью Оден выбрался из дома. Ушел недалеко, до ближайшего вяза, у корней которого устроился.
Этот побег стал первым.
Виттар смирился, лишь приказал принести к дереву плед и корзину с едой. Присматривать. Не приближаться. Не мешать.
Оказалось, этого недостаточно.
— Надеюсь, вы осознаете, что ему нужна помощь иного рода? — Теперь королевский доктор раздражал каким-то откровенным любопытством. И Одену он не нравился.
— Какого?
— Для начала попробуем мягкие меры…
Мутное успокоительное в стеклянной бутыли. Его пытались подмешивать в еду, но Оден от еды отказывался. Так появились мерная рюмка и ложка на длинном черенке, которой полагалось кормить пациента. Оден принимал лекарство безропотно. И сбегать перестал.
Он засыпал в комнате. Просыпался.
Пил успокоительное и погружался в полудрему, из которой его не получалось вытряхнуть. Однажды он поднял руку, точно пытался защититься от Виттара или доктора — осталось непонятным, и этот непроизвольный жест заставил Виттара отказаться от лекарства.
— Вы допускаете ошибку. — Доктор не настаивал, но срочно делал пометку и в голове, и в своем блокноте, с которым не расставался. — Пытаетесь найти разум там, где его нет. Я понимаю, что вам состояние вашего брата видится уникальным, но в моем заведении десятки подобных… пациентов. Им требуется не жалость, а лечение.
Оден вновь сбежал.
А еще через день он обнаружился в музыкальной комнате, сел в углу рядом с камином, вытянул ноги и слушал, как Тора играет. Ему и раньше нравилась ее музыка, еще когда он не разучился разговаривать.
Декомпенсация, значит?
Виттар ничего не смыслит в медицине, но…
Был доклад. И протокол допроса, где Оден вполне связно изъяснялся. Были показания наместника и того старосты, у которого Оден провел несколько дней. И никто из тех, кому довелось встречаться с ним, не заметил и тени ненормальности.
Напротив, все сходились на том, что Оден полностью отдает отчет в своих действиях.
Тогда виновата разведка?
Или…
Рисунки на рисовой бумаге, которая хранилась в кабинете, — непонятно, как и когда Оден добрался до нее. Бумаги не жалко, если ему нужно, пусть рисует. Спирали. И снова. И раз за разом…
— Чем дольше вы тянете с решением, тем хуже ему становится. — Эти рисунки вполне укладывались в картину болезни, уже созданную доктором. Он больше не проявлял любопытства, скорее уж откровенно скучал и сдерживал раздражение. Ему надоели поместье и неудобный пациент, а паче того — сам Виттар с его недоверием. — Болезнь уже в той стадии, когда не обойтись без жестких мер. Но ледяные ванны и электротерапия дают неплохие результаты.
— Что?
Доктор сбил с белоснежной манжеты пылинку. Пояснял нехотя, сквозь стиснутые зубы, всем видом давая понять, что тратит драгоценное время попусту.
Исключительно по просьбе короля.
— Мне доводилось работать с пациентами, которые, подобно вашему брату, перенесли пытки. И тревожное расстройство — весьма и весьма частое последствие. Да, бывает, что оно проявляется не сразу. Но, единожды проявившись, уже не пройдет само собой. Вашему брату не помогут музыкальные экзерсисы и прогулки на свежем воздухе. Ему необходимо лечение, а не…
— И в чем будет заключаться это лечение?
— В воздействии электрического тока на отдельные зоны мозга. Поверьте, методика столь же уникальна, сколь эффективна. Моим коллегам удалось добиться стойкой ремиссии у многих пациентов!
— К ним возвращался разум?
— К сожалению, это пока вне власти врача. Но они успокаивались и становились послушны.
Виттару не нужно, чтобы брат был послушен.
Он лишь хотел понять, что с ним происходит. И кто в этом виноват.
— Я вернусь завтра. — Доктор долго и придирчиво осматривал цилиндр и собственный тренч, словно опасался, что слуги Виттара испортят столь ценные вещи. — И вам придется принять решение. Если вы откажетесь… что ж, последствия будут на вашей совести.
Дверь закрылась беззвучно, а Тора, коснувшись руки Виттара, попросила:
— Не нужно электричества. Я… Макэйо рассказывал про такие… опыты. Это тоже пытка. Хуже. Ему будет очень больно. И… и он уже никогда не вернется.
Она стояла рядом и гладила Виттара по ладони, задумчиво, рассеянно даже.
— И… еще… я видела такие рисунки. Не точно такие, но очень похожие. Мне так кажется.
— Я ничего не придумал. Она была яркой, а теперь снова гаснет.
Виттар рассказывал скупо, будто боялся делиться именно этой памятью, а Тора не смела настаивать. Она просто слушала.
Гримхольд. Перевал. И королева Мэб…
Пять лет рядом с королевой Мэб.
Это почти вечность.
Разве можно в этой вечности остаться действительно нормальным?
— Он поправится. — Виттар сжал руку. — Но сейчас… пожалуйста, не подходи к нему. Я не хочу его запирать, и доктор считает… считал, что Одену будет лучше, если обращаться с ним так, будто ничего не произошло. И что он совершенно безопасен, но… пожалуйста, не подходи к нему слишком близко, ладно?
— Не буду, — пообещала Тора.
И, не удержавшись, повернулась, коснулась теплой щеки губами. Райгрэ было больно, а она опять не знала, как унять эту боль.
— Спасибо, мое золотце…
На первый взгляд Оден из рода Красного Железа выглядел совершенно нормально. Пожалуй, излишне худой, но не истощенный, и во взгляде нет той обреченности, которая свойственна умирающим. Скорее уж взгляд этот задумчив, рассеян.
Слишком уж рассеян. И когда этот взгляд останавливается на Торе, она понимает — ее не видят.
— Оден, — райгрэ держится рядом, — познакомься, это моя жена Торхилд.
Он впервые назвал Тору женой и… и нежно коснулся ладони, будто успокаивая.
— Оден…
— Леди, вы чудесно выглядите. — Ответ вежливый, пустой, и очевидно, что если Оден и заметил Тору, то вряд ли разглядел. Он кланяется, целует руку, исполняя давным-давно заученный ритуал, но за ним ощущается пустота.
— Благодарю.
Он не услышал. Или все же…
— Здесь очень холодно, леди. — В светлых глазах все же мелькнула искра интереса. — Мне кажется, вы слишком легко одеты. Возможно, следует послать за шалью?
Холодно? Летнее солнце раскалило крышу, и на верхнем этаже душно, хотя окна и оставляли открытыми. Духота не добралась до столовой, но все же и зимний холод, с которым редко справлялись камины, отступил.
— Да, пожалуй, вы правы, — ответила девушка, и райгрэ сжал ладонь чуть крепче.
Благодарил?
— На редкость холодное лето…
Не лето виновато. Жарко, но его явно знобит.
— Это нервический шок, — шепнул на ухо райгрэ. — Тело его живет памятью о прошлом. Поэтому он не согреется, даже если его сунуть в костер.
А в столовой Оден занял место райгрэ.
И это было неправильно.
— Пускай, ему так привычней. — Виттар был рядом. — Это всего-навсего место…
Еда со вкусом плесени. Холод.
Что бы Оден ни сделал — холод. По ночам особенно. Оден не способен больше спать, потому что во сне он замерзает почти до смерти. И тянется, тянется куда-то, умоляя помочь.
Не слышат.
А наяву его считают сумасшедшим. Наверное, он и вправду похож. Оден пытался объяснить, что вовсе не обезумел. Ему просто холодно.
И Эйо исчезла.
Он же разучился управляться со словами, и одни склеивались с другими, получалась сумятица. Ее записывал. Некто высокий. Тощий. С запахом ладана и камфары на рукавах. С черным кофром и взглядом опытного палача. Со скрипучим раздражающим голосом, которым он объяснял, что происходит с Оденом.
Не врал: верил каждому своему слову.
Он видел много сумасшедших. Ему было скучно.
Эйо ищут, да, но не найдут. И значит, осталось уже недолго.
У Виттара красивая жена. Девочка не из высших, и значит, в мире изменилось многое, возможно, что к лучшему. Вернуться стоило уже ради того, чтобы увидеть брата счастливым.
И жаль огорчать, но… он смирится.
Из него получился хороший вожак, и сегодняшняя — сегодняшняя ли? — выходка была детской. Впрочем, поговаривают, что все безумцы — немного дети. Но Оден не сошел с ума. Ему холодно.
Только ему.
Еще там началось, в палате… отравили? Возможно. Яды встречаются разные, но доктор при всем его равнодушии распознал бы симптомы, если только… нет, Стальной Король не имел причин избавиться от Одена. Да и кому помешает калека, остаток жизни которого — к счастью, недолгий — пройдет под защитой рода? Значит, не яд… и что тогда?
Эйо.
— Девушку ищут, — в сотый раз повторил Виттар. — И найдут, если это возможно.
Выходит, Оден разговаривает вслух.
Еще один симптом безумия.
Для него найдется строка в кожаном блокноте доктора. Краткое описание. Комментарий. И подчеркивание, всегда двойное, с нажимом, отчего перо рвет бумагу.
— И яда нет. Проверял… не только этот доктор. — Виттар по-прежнему недоверчив.
Да, кажется, были другие. Сколько дней прошло?
— Семь… Десять… Три недели…
Время перестало иметь значение. Его закупорили в склянке с высоким горлом, растворили в мутном содержимом, и оттого Оден то и дело проваливается в сон. А во сне замерзает.
Пить заставляют.
Пытались подмешивать в еду, но Оден чуял запах и отказывался от еды. Так, из бутылки, честнее.
Лекарство? Допустим.
Только разрушает оно едва ли не сильней, чем холод. Оден пробует рассказать, и, наверное, получается, если склянка вдруг исчезает. А мир на время становится прежним.
Ужин… ужины были… часто… он помнил, но почему-то все и сразу, как будто один длинный, бесконечный почти. Еда по-прежнему со вкусом плесени. А пальцы настолько замерзли, что Оден не способен был удержать вилку в руке.
Пожалуй, ему не следовало выходить из комнаты.
Разве что в салон с клавесином. Там музыка, которая отогревает ненадолго, возвращая способность видеть и понимать.
— Она чудесно играет, правда? — Виттар любуется женой, а Оден пытается вспомнить, как оказался в этой комнате.
Пришел. Наверное. И солнце такое яркое… он давно не выходил на солнце. А ведь нравилось, чувствовал кожей, согревался. Сначала в куче прелых листьев, то первое купание вряд ли возможно забыть.
И еще горячую кашу из какой-то крупы… толика жира. Шершавые края котелка. А вечером — заяц.
— Расскажи еще, — просит Виттар.
О зайце? Его было слишком мало, чтобы утолить голод, тогда казалось, что этот голод в принципе невозможно утолить. Внутри Одена дыра, в которую проваливается пища.
Или лучше о вороне, о воде, о ручье, предлагавшем поиграть.
О собаках.
И о яме. О мертвеце…
О дороге. Она все длилась и длилась. Эйо.
Королева.
Одно лицо на двоих, и надо же, когда-то это казалось важным. Вереск, серебро и мед. Все перепуталось. И Оден рассказывал ей о себе, потому что ему хотелось. А потом обидел.
Под рукой лист бумаги, и Оден вычерчивает спираль за спиралью. Он понятия не имеет, что они означают, возможно, ничего. Но ему нужно рисовать. Так легче.
— Оден, пожалуйста, послушай меня… попытайся сосредоточиться. Ты видел где-нибудь подобные рисунки? Оден, не уходи! Ну же, ты сумеешь. Ответь…
— Нет.
— А место, где ты девчонку завалил… да, злись, правильно, завалил ведь… то место каким было?
— Живым. — Оден попытался зацепиться за реальность. — Место имеет значение. Там родники были… вода играла… вода… и сила.
Обледеневшие губы не подчинялись.
Ее сила была горячей, не руда — солнце. А теперь солнце отобрали.
— Хорошо. Молодец. Сколько вы там провели?
— Семь… восемь… дней восемь… суток.
Наверняка это важно, если его не оставляют в покое. И надо взять себя в руки.
— И одним разом дело не ограничилось? Трахались, как кролики? Ответь.
— Да.
Грязно говорит. Неправильно. Виттар не понимает и… нарочно. Хорошо. Пусть говорит. Кроме злости, сил не осталось.
— Ты сказал, что она сюда шла. Знаешь, к кому?
— Нет.
Она не называла имени, а Одену казалось, что еще есть время. Он не собирался отпускать свою радость.
Злость уходит.
Снова холод. Стены покрываются белесыми узорами, сквозь трещины сочится туман. Одену кажется, что скоро туман заполнит комнату до краев. А потом окно исчезнет и вернется яма.
Надо уходить.
Сейчас.
Он выбрался и соскользнул по водосточной трубе, которая затрещала под его весом. Ладони обожгло болью, и сознание ненадолго вернулось. Что с ним происходит?
Не так важно. Лишь бы закончилось побыстрее. Виттару не нужен сумасшедший брат.
У него жена и будет ребенок.
Род не прервется.
Хорошо.
Земля была мягкой и влажной, видимо, недавно прошел дождь. Странно, что Оден этого не заметил. Кажется, его память существует обрывками… пускай.
Добравшись до дерева с низкими раскидистыми ветвями, Оден лег на землю. Трава пахла травой, а кора — корой и камень — камнем. Он прижался щекой к мокрой земле, позволяя ей забрать толику холода.
Кажется, он приходил к этому дереву раньше. Когда? Он не помнил.
Ночью снилась Эйо.
Эйо означает «радость».
Оден не забыл.
То, что с братом не все ладно, Виттар понял сразу.
Он был здоров. Физически. Шрамов и то почти не осталось.
Вот только…
— Ты же не ожидал, что он вернется прежним? — Стальной Король повернул шахматный столик и задумчиво склонился над парой пешек, готовых сойтись в бескровном, но яростном бою. — Он и так в гораздо лучшем состоянии, чем можно было надеяться.
Это правда.
И королевский доктор, к постоянному присутствию которого в доме Виттар почти начал привыкать, уверил, что опасности нет. Раны телесные затянулись, а разум… разуму требуется куда как больше времени. И маленькие странности — невысокая цена за то, что Оден жив.
Вот только странности не исчезали, напротив, день ото дня становилось хуже. Рассеянность, которой за Оденом прежде никогда не замечалось, росла. И теперь он замолкал на половине фразы, а потом не мог вспомнить, что собирался сказать, и вообще терял нить беседы. Смотрел удивленно, порой словно выбирался из какого-то затянувшегося муторного сна, но лишь затем, чтобы спросить о девчонке.
Кажется, брат вовсе не понимал, где находится.
И постоянно мерз.
Он садился у камина — Виттар приказал разжигать, несмотря на жару, — смотрел в огонь, бросал какую-то фразу, смысл которой был непонятен Виттару, и ждал ответа. Причем не имело значения, что именно ответить, Оден кивал и отворачивался.
А однажды вдруг сунул руку в пламя.
— Ярко выраженная декомпенсация, — сказал королевский доктор, обрабатывая ожоги, к счастью, неглубокие. Оден если и чувствовал боль, то никак это не демонстрировал. — Боюсь, я несколько поспешил назвать вашего брата здоровым. Со временем состояние будет усугубляться.
Он оказался прав. Той же ночью Оден выбрался из дома. Ушел недалеко, до ближайшего вяза, у корней которого устроился.
Этот побег стал первым.
Виттар смирился, лишь приказал принести к дереву плед и корзину с едой. Присматривать. Не приближаться. Не мешать.
Оказалось, этого недостаточно.
— Надеюсь, вы осознаете, что ему нужна помощь иного рода? — Теперь королевский доктор раздражал каким-то откровенным любопытством. И Одену он не нравился.
— Какого?
— Для начала попробуем мягкие меры…
Мутное успокоительное в стеклянной бутыли. Его пытались подмешивать в еду, но Оден от еды отказывался. Так появились мерная рюмка и ложка на длинном черенке, которой полагалось кормить пациента. Оден принимал лекарство безропотно. И сбегать перестал.
Он засыпал в комнате. Просыпался.
Пил успокоительное и погружался в полудрему, из которой его не получалось вытряхнуть. Однажды он поднял руку, точно пытался защититься от Виттара или доктора — осталось непонятным, и этот непроизвольный жест заставил Виттара отказаться от лекарства.
— Вы допускаете ошибку. — Доктор не настаивал, но срочно делал пометку и в голове, и в своем блокноте, с которым не расставался. — Пытаетесь найти разум там, где его нет. Я понимаю, что вам состояние вашего брата видится уникальным, но в моем заведении десятки подобных… пациентов. Им требуется не жалость, а лечение.
Оден вновь сбежал.
А еще через день он обнаружился в музыкальной комнате, сел в углу рядом с камином, вытянул ноги и слушал, как Тора играет. Ему и раньше нравилась ее музыка, еще когда он не разучился разговаривать.
Декомпенсация, значит?
Виттар ничего не смыслит в медицине, но…
Был доклад. И протокол допроса, где Оден вполне связно изъяснялся. Были показания наместника и того старосты, у которого Оден провел несколько дней. И никто из тех, кому довелось встречаться с ним, не заметил и тени ненормальности.
Напротив, все сходились на том, что Оден полностью отдает отчет в своих действиях.
Тогда виновата разведка?
Или…
Рисунки на рисовой бумаге, которая хранилась в кабинете, — непонятно, как и когда Оден добрался до нее. Бумаги не жалко, если ему нужно, пусть рисует. Спирали. И снова. И раз за разом…
— Чем дольше вы тянете с решением, тем хуже ему становится. — Эти рисунки вполне укладывались в картину болезни, уже созданную доктором. Он больше не проявлял любопытства, скорее уж откровенно скучал и сдерживал раздражение. Ему надоели поместье и неудобный пациент, а паче того — сам Виттар с его недоверием. — Болезнь уже в той стадии, когда не обойтись без жестких мер. Но ледяные ванны и электротерапия дают неплохие результаты.
— Что?
Доктор сбил с белоснежной манжеты пылинку. Пояснял нехотя, сквозь стиснутые зубы, всем видом давая понять, что тратит драгоценное время попусту.
Исключительно по просьбе короля.
— Мне доводилось работать с пациентами, которые, подобно вашему брату, перенесли пытки. И тревожное расстройство — весьма и весьма частое последствие. Да, бывает, что оно проявляется не сразу. Но, единожды проявившись, уже не пройдет само собой. Вашему брату не помогут музыкальные экзерсисы и прогулки на свежем воздухе. Ему необходимо лечение, а не…
— И в чем будет заключаться это лечение?
— В воздействии электрического тока на отдельные зоны мозга. Поверьте, методика столь же уникальна, сколь эффективна. Моим коллегам удалось добиться стойкой ремиссии у многих пациентов!
— К ним возвращался разум?
— К сожалению, это пока вне власти врача. Но они успокаивались и становились послушны.
Виттару не нужно, чтобы брат был послушен.
Он лишь хотел понять, что с ним происходит. И кто в этом виноват.
— Я вернусь завтра. — Доктор долго и придирчиво осматривал цилиндр и собственный тренч, словно опасался, что слуги Виттара испортят столь ценные вещи. — И вам придется принять решение. Если вы откажетесь… что ж, последствия будут на вашей совести.
Дверь закрылась беззвучно, а Тора, коснувшись руки Виттара, попросила:
— Не нужно электричества. Я… Макэйо рассказывал про такие… опыты. Это тоже пытка. Хуже. Ему будет очень больно. И… и он уже никогда не вернется.
Она стояла рядом и гладила Виттара по ладони, задумчиво, рассеянно даже.
— И… еще… я видела такие рисунки. Не точно такие, но очень похожие. Мне так кажется.
