— Нет.
— Зря. Подумай. Ты будешь свободна и очень богата.
— Нет. — Тора сумела посмотреть в глаза своему отражению. — Уйди!
— Ты без меня не выживешь.
— Уйди!
— Ты ему не нужна. И когда он поймет, что сделал король, то придет в ярость. Ты же помнишь, на что способен разъяренный мужчина? Он убьет тебя… позволит родить ребенка, а потом убьет.
— Уйди! — Тора зажала уши руками, чтобы не слышать. — Ты… тебя не существует! Тебя никогда не было. И не будет. Я сама справлюсь!
Отражение в зеркале стало просто отражением.
А Тора, сняв с полки книгу, на цыпочках вернулась в комнату райгрэ. Она забралась на кровать, достаточно большую, чтобы не мешать ему, и раскрыла книгу. Райгрэ нравилось, как Тора читает…
Слово за слово…
Нужно очень много слов, чтобы хватило до рассвета.
Эту ночь райгрэ пережил.
А живое железо на его запястье окончательно застыло причудливым узором, точь-в-точь повторяющим рисунок Торы.
Решения и ошибки
В первый день я убеждала себя, что произошла ошибка. Так ведь бывает. Нелепая, глупая ошибка, которую обязательно исправят. Знала, что все не так, но… мне хотелось верить.
И я верила.
Оден ведь предупреждал…
Надо просто набраться терпения.
Терпение таяло с каждым днем. Ведь если бы и вправду ошибка, Оден уже вернулся бы. Сколько его могут продержать? Сутки? Двое? Трое?
И что потом?
Отпустят. Его — несомненно, а вот я — другое дело.
Намекнут, что лучше бы не встревать, да и надо ли брать на себя чужие проблемы?
Я ведь знаю ответ.
Не было боли, скорее уж мной овладело странное оцепенение, когда вдруг стало все равно, что будет дальше. Я просыпалась. Умывалась — благо воду приносили, и даже горячую. Завтракала — кормили пусть и не роскошно, но сытно. Потом обедала… ужинала… а время между не запоминалось.
Так бывает.
В тот день, когда нас выгнали из дома, я испытывала удивление, все не могла поверить, что вот эти люди, которых я с детства знаю, предали. И не меня, не маму, но ежегодную ярмарку с ее тихим местечковым весельем, с пирогами и домашним вином, с выступлением городского хора, с распродажей луковиц и волшебным шатром, в котором за мага был найо Лемар. Все знали, кто скрывается за маской, но волшебства не становилось меньше.
Я испугалась, оказавшись в лагере, увидев, что одни люди способны сделать с другими.
А в храме, помимо ужаса, испытала глубочайшую обиду, ведь я и вправду поверила, будто здесь мой дом. И потом в дороге всякого хватало…
Сейчас все было иначе. Наверное, я устала. И кошмары вернулись. Правда, теперь Мать-жрица обнимала меня и гладила по голове, приговаривая:
— Я же говорила тебе, маленькая Эйо, что мир жесток. — Ее живот был в крови, потому что нанесенные мной раны не зарастали. — Мир причиняет тебе боль.
— А ритуал? — Я спорю с ней. Пусть и нет больше сил на споры, но и сдаваться не хочу.
— Та боль сильна, но скоротечна. Час-два… а затем — покой. Разве ты не желаешь покоя?
Желаю. И это желание сжигает меня изнутри. А может, не желание, но лихорадка. Я щупаю свой лоб, но пальцы горячи, поэтому не получается понять, есть ли жар или мне только кажется.
Да и какая разница? Не врача же требовать.
На шестой день дверь моей камеры открылась, а на пороге появился молодой пес в черной форме.
— Прошу следовать за мной, — сказал он.
И я проследовала, благо недалеко было. Два лестничных пролета, три двери и новая камера, переделанная под кабинет. Сквозь забранное решеткой окно пробивается солнце, его хватает, чтобы наполнить серую унылую комнатушку светом.
Все равно неуютно. Серые стены. Старый стол, на котором лишь тонкая папка, сияющий бронзовым панцирем самописец и колокольчик с голубым бантом на ручке. Меня буквально зачаровал этот бант из органзы, яркий, неуместный и удивительный. Очнулась я, лишь когда дверь за спиной хлопнула, а чей-то ласковый голос велел:
— Присаживайтесь.
Стул был. Крепкий. С массивными ножками, высокой спинкой и подлокотниками, с которых свисали ремни.
— Не стоит бояться. К сожалению, не я занимался выбором мебели. — Пес, устроившийся по ту сторону стола, был немолод. Породистый? Пожалуй. Но не чистых кровей. Лицо у него было мягкое, располагающее, с кустистыми бровями, что смешно топорщились, с массивным мягким носом и полными щеками. Стыдливый девичий румянец дополнял картину, лысина и та смотрелась преумилительно.
— Мы с вами просто поговорим… — Он погладил самописец, длинные лапы которого шелохнулись, оставляя на бумаге чернильные засечки.
Кто их будет расшифровывать?
А не все ли равно?
— Эйо, верно?
— Да.
Молчать не следует. Как и обманываться: мой собеседник не столь уж мил, как хочет казаться.
— Вас здесь не обижали?
— Нет.
— Не грубили? Не пытались… приставать?
К чему такая забота?
Но нет, охрана была весьма любезна. Мне принесли ковер, перину, пяток подушек, теплое пуховое одеяло и даже стопку женских журналов.
— Нет.
— Возможно, у вас есть какие-то особые пожелания?
— Отпустите меня, пожалуйста.
Я понимаю, сколь глупа моя просьба, и собеседник качает головой. Ему бесконечно жаль, но отпустить меня пес не вправе.
— Я… — Слабая надежда, но попробовать стоит. — Я нахожусь под защитой рода Красного Золота.
Лапы самописца на долю секунды замерли, точно механизм раздумывал, стоит ли записывать и это мое высказывание.
— Вы уверены? — вкрадчиво поинтересовался пес.
— Да.
Нет, и он прекрасно это осознает.
— Вы ведь умная девушка, Эйо. Вы сами все понимаете. И да, вам обещали защиту, но… окончательное решение принимает райгрэ.
Пауза, несколько секунд на то, чтобы я осознала сказанное: обещания, данные Оденом, имеют вес не больший, чем прошлогодние листья.
— Не стоит пугаться. Я не собираюсь причинять вам вред. Мы просто-напросто поговорим.
— Как мне называть вас? — Я пытаюсь унять дрожь в руках.
— Господин Крегг, — представляется он, касаясь банта кончиками пальцев. Полные, пухлые, обманчиво мягкие, способны ли они причинить боль? — Эйо, расскажи мне все, начиная… — Он делает вид, что задумывается, а я — что верю ему. — Скажем, начиная с того момента, как ты встретила господина Одена…
И я рассказываю. Про город и площадь, про столб, мальчишек, лес и дорогу. Про грозу, которая меня звала, и затерянную в лесах деревню. Господин Крегг слушает, подперев щеку ладонью, словно сказку, и скоро я сама поверю, что вот все это — сугубо плод моего воображения.
Но продолжаю говорить.
Скрывать что-либо? А смысл? Разве что кое-какие мелочи.
Ему ведь интересны Оден и я, а не мой брат.
И мелькают лапы самописца, спеша уложить вязь слов на бумагу.
— Выпей, деточка. — Господин Крегг наливает мне воды из высокого кувшина. А в горле и вправду пересохло, давно я так долго не разговаривала. — Значит, утверждаешь, что встретились вы случайно?
— Да.
— И ты его просто пожалела?
— Да.
Он мне не верит. Да и кто поверит в подобное?
— Ты же сама понимаешь, милая, сколь неубедительно все это звучит. Его ведь искали… долго искали, тщательно. Прочесывали город за городом. Лучшие ищейки работали.
А я взяла и случайно наткнулась.
— Именно. — Господин Крегг достаточно опытен, чтобы читать мысли по выражению лица собеседника, тем более что я их не скрываю. — Подобрала. Калеку. Слепого. Взяла с собой. Возилась из жалости…
Он выжидающе смотрит на меня, а я — на него. Не знаю, что ответить.
— Потом позволила себя обесчестить…
Пауза.
Я не собиралась возражать и возмущаться, но, коснувшись кожаных ремней, твердых, прочных с виду, спросила:
— Скажите, в чем мне следует признаться?
— А ты признаешься?
Я пожала плечами: к чему упрямиться? Если им надо, чтобы я в чем-то призналась, то они своего добьются. Так зачем себя мучить, тем более что мне и вправду было все равно.
— Деточка, — господин Крегг сцепил пальцы, — твое признание мне не нужно. Я лишь хочу знать, что именно тебе поручила королева.
— Кто?
— Королева. — Он открыл папку и вытащил лист, который протянул мне.
Я взяла.
Карта. И точки на карте. Карта черно-белая, пусть и нарисованная скрупулезно, а точки красные.
— Это ведь ваш маршрут, верно?
Не знаю. Я плохо разбираюсь в картах. Но вижу пятна серных источников. И Лосиную Гриву. И… и штриховка — это луга…
— Вас засекли по всплескам… новейшая разработка. — Крегг выглядел донельзя довольным собой. — Остаточная энергия, если тебе это о чем-то говорит. Она контролировала тебя, верно? И руководила тобой. Но связь разорвалась…
Еще одна пауза.
— Во всяком случае наши специалисты так утверждают…
Молчу. Где мне спорить с их специалистами?
— Поэтому тебе нечего опасаться ее мести. Мы понимаем, что ты — лишь инструмент. Просто скажи, чего она хотела.
Я возвращаю лист.
Отрицать? У них доказательства и стройная версия.
Согласиться? И что дальше? Они ведь не остановятся теперь, что бы я ни сказала, не остановятся.
— Ты не спеши, деточка. — Господин Крегг расправил лист и вернул в папку. — Подумай хорошенько… день или два… а там мы дальше поговорим. Ладненько? Только уж будь добра, реши, как говорить станем, как сегодня или иначе.
Его новые апартаменты были куда как менее роскошны, нежели предыдущие. За неделю Оден успел хорошенько их изучить.
Ванная комната. Два шага на два шага. Дверь отсутствует. Сама ванна вырублена в полу и глубиной едва ли по колено. Вода подается снизу, стоит перекрыть сливное отверстие. И останавливается строго на одном уровне.
Мыло одноразовое, каждый кусок завернут в тончайшую бумагу.
И полотенца бумажные.
В комнате, довольно просторной, имеется окно, правда, под самым потолком. А за окном — массивная решетка, вмонтированная в стену. Прутья — с палец толщиной. И ни следа ржавчины. Впрочем, и стекло толстое, такое с ходу не разобьешь.
Мебель — кровать, стол и стул — намертво прикручена к полу. Ковер не то приклеен, не то прибит.
Ну хоть стены не мягкие.
В целом вполне терпимо, только холодно очень.
Нет, Оден знал, что королевскую разведку факт его возвращения равнодушной не оставит и допрашивать будут непременно, но подобная прямолинейная наглость ставила в тупик.
Раз за разом Оден прокручивал события, пытаясь понять, где допустил ошибку.
Дом наместника.
Сам наместник, Гаррад из рода Мягкого Олова. Сорок три года. Коренастый. Кряжистый. С крупными чертами лица. Двойной подбородок, широкий рот, приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями и массивные, оплывшие щеки, которые подпирал воротничок кителя.
Не райгрэ, но по силе мог бы стать. Возможно, он и согласился уйти в Долину, рассчитывая, что если не ему, то его сыну будет позволено взять собственную жилу. По эту сторону гор хватало свободных земель. И для многих это неплохой шанс. Но тогда тем более Гарраду нет смысла наживать врагов.
Дом Красного Золота способен все испортить… нет, дело не в политике.
Гаррад говорил короткими отрывистыми фразами и дергал рукой, словно сам себе отбивал ритм. И новости рассказывал скупо, выверяя каждое слово, точно не был уверен, что имеет право делиться информацией с Оденом. Гаррад из рода Мягкого Олова терпел гостей и по-своему старался быть любезен, хотя врожденная прямолинейность изрядно в этом мешала.
— Альва, — он выпятил подбородок, — в моем доме. Из уважения к вашему роду. Сугубо.
В нем не было неприязни, скорее уж брезгливое недоумение.
Снисхождение.
И еще сочувствие, пожалуй.
Этого хватило, чтобы установился взаимный вежливый нейтралитет.
Вечерний кофе, коньяк и бильярд, до которого Гаррад оказался большим охотником. Играл он хорошо, профессионально почти, получая от игры истинное удовольствие. После партии — разговор по единожды заведенному сценарию.
Перевал закрыт. Оптограмма передана. Ответа нет, но будет. Иногда на линии случаются разрывы. Следует набраться терпения… и если Одену что-то нужно, то достаточно сказать.
Одену нужно было попасть домой. Близость цели и вместе с тем ее недостижимость злили, но приходилось держать себя в руках. После бильярда, особенно когда случалось выиграть, Гаррад становился чуть более разговорчив. Пусть и не избавившись от своей подозрительности окончательно, он все же рассказывал то, что не считал секретом.
Виттар был жив. И род Красного Золота по-прежнему славен.
Война шла долго, кроваво, но закончилась. И альвы на самом деле ушли, правда, остались полукровки и прочий мусор, но Гаррад не сомневался: эту проблему решат.
— Это теперь наша земля, — сказал он как-то, глядя на Одена сквозь призму коньячного бокала. — За нее кровью плачено.
Во взгляде его читалось то, что Гаррад не решился бы озвучить: Оден не воевал.
Он просто исчез, а потом вернулся.
Был в плену?
Так говорят… но можно ли верить всему, что говорят? Оден ведь здоров, ну почти здоров, и разве это само по себе не подозрительно? Еще и альва…
Пожалуй, приказ разведки Гаррад исполнил с чувством глубокого внутреннего удовлетворения и потому был так любезен в тот вечер. Очередная партия и проигрыш — Оден давненько уже шары не гонял; коньяк, камин и кофе. Неторопливый разговор о том, что, по слухам, Перевал должны открыть, как только закончат переброску драконов… Оден не слышал о драконах?
О нет, не живых, железных. В последний год войны появились еще те твари, но полезные, тут уж ничего не скажешь. По воздуху-то порой проще пройти, чем по земле…
Он говорил о воздушном мосте, связавшем обе стороны гор. О крыльях, что заслоняли солнце, о гроздьях стеклянных шаров, в каждом из которых пряталось пламя исконной жилы… об огненном дожде, летевшем с неба… о пылавших предвечных лесах и городах, которых не стало…
И гулкий рокочущий бас Гаррада убаюкивал.
Оден попытался стряхнуть сонливость.
Не вышло.
И очнулся он в этом месте, чем бы оно ни было. На тюрьму оно походило слабо, скорее уж на лечебницу для душевнобольных. Одежда, чистая, но простого кроя, ко всему лишенная ремней и пуговиц, подтверждала догадку.
Вечером подали ужин, почти роскошный, вот только посуда была из тонкой глины, а мясо заботливо нарезали на маленькие кусочки и есть его полагалось ложкой. Военная же выправка санитаров, присутствовавших при трапезе, окончательно уверила Одена, что дело он имеет с разведкой.
Он не стал отказываться от ужина, равно как пробовать охрану на прочность. Вероятнее всего эту пару страховали, а попытка к побегу даст повод задержать Одена на более длительный срок.
— Будьте добры, передайте вашему начальству, что на мою женщину распространяется защита моего рода. И любая попытка причинить ей вред будет воспринята мной как личное оскорбление.
— Зря. Подумай. Ты будешь свободна и очень богата.
— Нет. — Тора сумела посмотреть в глаза своему отражению. — Уйди!
— Ты без меня не выживешь.
— Уйди!
— Ты ему не нужна. И когда он поймет, что сделал король, то придет в ярость. Ты же помнишь, на что способен разъяренный мужчина? Он убьет тебя… позволит родить ребенка, а потом убьет.
— Уйди! — Тора зажала уши руками, чтобы не слышать. — Ты… тебя не существует! Тебя никогда не было. И не будет. Я сама справлюсь!
Отражение в зеркале стало просто отражением.
А Тора, сняв с полки книгу, на цыпочках вернулась в комнату райгрэ. Она забралась на кровать, достаточно большую, чтобы не мешать ему, и раскрыла книгу. Райгрэ нравилось, как Тора читает…
Слово за слово…
Нужно очень много слов, чтобы хватило до рассвета.
Эту ночь райгрэ пережил.
А живое железо на его запястье окончательно застыло причудливым узором, точь-в-точь повторяющим рисунок Торы.
Глава 29
Решения и ошибки
В первый день я убеждала себя, что произошла ошибка. Так ведь бывает. Нелепая, глупая ошибка, которую обязательно исправят. Знала, что все не так, но… мне хотелось верить.
И я верила.
Оден ведь предупреждал…
Надо просто набраться терпения.
Терпение таяло с каждым днем. Ведь если бы и вправду ошибка, Оден уже вернулся бы. Сколько его могут продержать? Сутки? Двое? Трое?
И что потом?
Отпустят. Его — несомненно, а вот я — другое дело.
Намекнут, что лучше бы не встревать, да и надо ли брать на себя чужие проблемы?
Я ведь знаю ответ.
Не было боли, скорее уж мной овладело странное оцепенение, когда вдруг стало все равно, что будет дальше. Я просыпалась. Умывалась — благо воду приносили, и даже горячую. Завтракала — кормили пусть и не роскошно, но сытно. Потом обедала… ужинала… а время между не запоминалось.
Так бывает.
В тот день, когда нас выгнали из дома, я испытывала удивление, все не могла поверить, что вот эти люди, которых я с детства знаю, предали. И не меня, не маму, но ежегодную ярмарку с ее тихим местечковым весельем, с пирогами и домашним вином, с выступлением городского хора, с распродажей луковиц и волшебным шатром, в котором за мага был найо Лемар. Все знали, кто скрывается за маской, но волшебства не становилось меньше.
Я испугалась, оказавшись в лагере, увидев, что одни люди способны сделать с другими.
А в храме, помимо ужаса, испытала глубочайшую обиду, ведь я и вправду поверила, будто здесь мой дом. И потом в дороге всякого хватало…
Сейчас все было иначе. Наверное, я устала. И кошмары вернулись. Правда, теперь Мать-жрица обнимала меня и гладила по голове, приговаривая:
— Я же говорила тебе, маленькая Эйо, что мир жесток. — Ее живот был в крови, потому что нанесенные мной раны не зарастали. — Мир причиняет тебе боль.
— А ритуал? — Я спорю с ней. Пусть и нет больше сил на споры, но и сдаваться не хочу.
— Та боль сильна, но скоротечна. Час-два… а затем — покой. Разве ты не желаешь покоя?
Желаю. И это желание сжигает меня изнутри. А может, не желание, но лихорадка. Я щупаю свой лоб, но пальцы горячи, поэтому не получается понять, есть ли жар или мне только кажется.
Да и какая разница? Не врача же требовать.
На шестой день дверь моей камеры открылась, а на пороге появился молодой пес в черной форме.
— Прошу следовать за мной, — сказал он.
И я проследовала, благо недалеко было. Два лестничных пролета, три двери и новая камера, переделанная под кабинет. Сквозь забранное решеткой окно пробивается солнце, его хватает, чтобы наполнить серую унылую комнатушку светом.
Все равно неуютно. Серые стены. Старый стол, на котором лишь тонкая папка, сияющий бронзовым панцирем самописец и колокольчик с голубым бантом на ручке. Меня буквально зачаровал этот бант из органзы, яркий, неуместный и удивительный. Очнулась я, лишь когда дверь за спиной хлопнула, а чей-то ласковый голос велел:
— Присаживайтесь.
Стул был. Крепкий. С массивными ножками, высокой спинкой и подлокотниками, с которых свисали ремни.
— Не стоит бояться. К сожалению, не я занимался выбором мебели. — Пес, устроившийся по ту сторону стола, был немолод. Породистый? Пожалуй. Но не чистых кровей. Лицо у него было мягкое, располагающее, с кустистыми бровями, что смешно топорщились, с массивным мягким носом и полными щеками. Стыдливый девичий румянец дополнял картину, лысина и та смотрелась преумилительно.
— Мы с вами просто поговорим… — Он погладил самописец, длинные лапы которого шелохнулись, оставляя на бумаге чернильные засечки.
Кто их будет расшифровывать?
А не все ли равно?
— Эйо, верно?
— Да.
Молчать не следует. Как и обманываться: мой собеседник не столь уж мил, как хочет казаться.
— Вас здесь не обижали?
— Нет.
— Не грубили? Не пытались… приставать?
К чему такая забота?
Но нет, охрана была весьма любезна. Мне принесли ковер, перину, пяток подушек, теплое пуховое одеяло и даже стопку женских журналов.
— Нет.
— Возможно, у вас есть какие-то особые пожелания?
— Отпустите меня, пожалуйста.
Я понимаю, сколь глупа моя просьба, и собеседник качает головой. Ему бесконечно жаль, но отпустить меня пес не вправе.
— Я… — Слабая надежда, но попробовать стоит. — Я нахожусь под защитой рода Красного Золота.
Лапы самописца на долю секунды замерли, точно механизм раздумывал, стоит ли записывать и это мое высказывание.
— Вы уверены? — вкрадчиво поинтересовался пес.
— Да.
Нет, и он прекрасно это осознает.
— Вы ведь умная девушка, Эйо. Вы сами все понимаете. И да, вам обещали защиту, но… окончательное решение принимает райгрэ.
Пауза, несколько секунд на то, чтобы я осознала сказанное: обещания, данные Оденом, имеют вес не больший, чем прошлогодние листья.
— Не стоит пугаться. Я не собираюсь причинять вам вред. Мы просто-напросто поговорим.
— Как мне называть вас? — Я пытаюсь унять дрожь в руках.
— Господин Крегг, — представляется он, касаясь банта кончиками пальцев. Полные, пухлые, обманчиво мягкие, способны ли они причинить боль? — Эйо, расскажи мне все, начиная… — Он делает вид, что задумывается, а я — что верю ему. — Скажем, начиная с того момента, как ты встретила господина Одена…
И я рассказываю. Про город и площадь, про столб, мальчишек, лес и дорогу. Про грозу, которая меня звала, и затерянную в лесах деревню. Господин Крегг слушает, подперев щеку ладонью, словно сказку, и скоро я сама поверю, что вот все это — сугубо плод моего воображения.
Но продолжаю говорить.
Скрывать что-либо? А смысл? Разве что кое-какие мелочи.
Ему ведь интересны Оден и я, а не мой брат.
И мелькают лапы самописца, спеша уложить вязь слов на бумагу.
— Выпей, деточка. — Господин Крегг наливает мне воды из высокого кувшина. А в горле и вправду пересохло, давно я так долго не разговаривала. — Значит, утверждаешь, что встретились вы случайно?
— Да.
— И ты его просто пожалела?
— Да.
Он мне не верит. Да и кто поверит в подобное?
— Ты же сама понимаешь, милая, сколь неубедительно все это звучит. Его ведь искали… долго искали, тщательно. Прочесывали город за городом. Лучшие ищейки работали.
А я взяла и случайно наткнулась.
— Именно. — Господин Крегг достаточно опытен, чтобы читать мысли по выражению лица собеседника, тем более что я их не скрываю. — Подобрала. Калеку. Слепого. Взяла с собой. Возилась из жалости…
Он выжидающе смотрит на меня, а я — на него. Не знаю, что ответить.
— Потом позволила себя обесчестить…
Пауза.
Я не собиралась возражать и возмущаться, но, коснувшись кожаных ремней, твердых, прочных с виду, спросила:
— Скажите, в чем мне следует признаться?
— А ты признаешься?
Я пожала плечами: к чему упрямиться? Если им надо, чтобы я в чем-то призналась, то они своего добьются. Так зачем себя мучить, тем более что мне и вправду было все равно.
— Деточка, — господин Крегг сцепил пальцы, — твое признание мне не нужно. Я лишь хочу знать, что именно тебе поручила королева.
— Кто?
— Королева. — Он открыл папку и вытащил лист, который протянул мне.
Я взяла.
Карта. И точки на карте. Карта черно-белая, пусть и нарисованная скрупулезно, а точки красные.
— Это ведь ваш маршрут, верно?
Не знаю. Я плохо разбираюсь в картах. Но вижу пятна серных источников. И Лосиную Гриву. И… и штриховка — это луга…
— Вас засекли по всплескам… новейшая разработка. — Крегг выглядел донельзя довольным собой. — Остаточная энергия, если тебе это о чем-то говорит. Она контролировала тебя, верно? И руководила тобой. Но связь разорвалась…
Еще одна пауза.
— Во всяком случае наши специалисты так утверждают…
Молчу. Где мне спорить с их специалистами?
— Поэтому тебе нечего опасаться ее мести. Мы понимаем, что ты — лишь инструмент. Просто скажи, чего она хотела.
Я возвращаю лист.
Отрицать? У них доказательства и стройная версия.
Согласиться? И что дальше? Они ведь не остановятся теперь, что бы я ни сказала, не остановятся.
— Ты не спеши, деточка. — Господин Крегг расправил лист и вернул в папку. — Подумай хорошенько… день или два… а там мы дальше поговорим. Ладненько? Только уж будь добра, реши, как говорить станем, как сегодня или иначе.
Его новые апартаменты были куда как менее роскошны, нежели предыдущие. За неделю Оден успел хорошенько их изучить.
Ванная комната. Два шага на два шага. Дверь отсутствует. Сама ванна вырублена в полу и глубиной едва ли по колено. Вода подается снизу, стоит перекрыть сливное отверстие. И останавливается строго на одном уровне.
Мыло одноразовое, каждый кусок завернут в тончайшую бумагу.
И полотенца бумажные.
В комнате, довольно просторной, имеется окно, правда, под самым потолком. А за окном — массивная решетка, вмонтированная в стену. Прутья — с палец толщиной. И ни следа ржавчины. Впрочем, и стекло толстое, такое с ходу не разобьешь.
Мебель — кровать, стол и стул — намертво прикручена к полу. Ковер не то приклеен, не то прибит.
Ну хоть стены не мягкие.
В целом вполне терпимо, только холодно очень.
Нет, Оден знал, что королевскую разведку факт его возвращения равнодушной не оставит и допрашивать будут непременно, но подобная прямолинейная наглость ставила в тупик.
Раз за разом Оден прокручивал события, пытаясь понять, где допустил ошибку.
Дом наместника.
Сам наместник, Гаррад из рода Мягкого Олова. Сорок три года. Коренастый. Кряжистый. С крупными чертами лица. Двойной подбородок, широкий рот, приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями и массивные, оплывшие щеки, которые подпирал воротничок кителя.
Не райгрэ, но по силе мог бы стать. Возможно, он и согласился уйти в Долину, рассчитывая, что если не ему, то его сыну будет позволено взять собственную жилу. По эту сторону гор хватало свободных земель. И для многих это неплохой шанс. Но тогда тем более Гарраду нет смысла наживать врагов.
Дом Красного Золота способен все испортить… нет, дело не в политике.
Гаррад говорил короткими отрывистыми фразами и дергал рукой, словно сам себе отбивал ритм. И новости рассказывал скупо, выверяя каждое слово, точно не был уверен, что имеет право делиться информацией с Оденом. Гаррад из рода Мягкого Олова терпел гостей и по-своему старался быть любезен, хотя врожденная прямолинейность изрядно в этом мешала.
— Альва, — он выпятил подбородок, — в моем доме. Из уважения к вашему роду. Сугубо.
В нем не было неприязни, скорее уж брезгливое недоумение.
Снисхождение.
И еще сочувствие, пожалуй.
Этого хватило, чтобы установился взаимный вежливый нейтралитет.
Вечерний кофе, коньяк и бильярд, до которого Гаррад оказался большим охотником. Играл он хорошо, профессионально почти, получая от игры истинное удовольствие. После партии — разговор по единожды заведенному сценарию.
Перевал закрыт. Оптограмма передана. Ответа нет, но будет. Иногда на линии случаются разрывы. Следует набраться терпения… и если Одену что-то нужно, то достаточно сказать.
Одену нужно было попасть домой. Близость цели и вместе с тем ее недостижимость злили, но приходилось держать себя в руках. После бильярда, особенно когда случалось выиграть, Гаррад становился чуть более разговорчив. Пусть и не избавившись от своей подозрительности окончательно, он все же рассказывал то, что не считал секретом.
Виттар был жив. И род Красного Золота по-прежнему славен.
Война шла долго, кроваво, но закончилась. И альвы на самом деле ушли, правда, остались полукровки и прочий мусор, но Гаррад не сомневался: эту проблему решат.
— Это теперь наша земля, — сказал он как-то, глядя на Одена сквозь призму коньячного бокала. — За нее кровью плачено.
Во взгляде его читалось то, что Гаррад не решился бы озвучить: Оден не воевал.
Он просто исчез, а потом вернулся.
Был в плену?
Так говорят… но можно ли верить всему, что говорят? Оден ведь здоров, ну почти здоров, и разве это само по себе не подозрительно? Еще и альва…
Пожалуй, приказ разведки Гаррад исполнил с чувством глубокого внутреннего удовлетворения и потому был так любезен в тот вечер. Очередная партия и проигрыш — Оден давненько уже шары не гонял; коньяк, камин и кофе. Неторопливый разговор о том, что, по слухам, Перевал должны открыть, как только закончат переброску драконов… Оден не слышал о драконах?
О нет, не живых, железных. В последний год войны появились еще те твари, но полезные, тут уж ничего не скажешь. По воздуху-то порой проще пройти, чем по земле…
Он говорил о воздушном мосте, связавшем обе стороны гор. О крыльях, что заслоняли солнце, о гроздьях стеклянных шаров, в каждом из которых пряталось пламя исконной жилы… об огненном дожде, летевшем с неба… о пылавших предвечных лесах и городах, которых не стало…
И гулкий рокочущий бас Гаррада убаюкивал.
Оден попытался стряхнуть сонливость.
Не вышло.
И очнулся он в этом месте, чем бы оно ни было. На тюрьму оно походило слабо, скорее уж на лечебницу для душевнобольных. Одежда, чистая, но простого кроя, ко всему лишенная ремней и пуговиц, подтверждала догадку.
Вечером подали ужин, почти роскошный, вот только посуда была из тонкой глины, а мясо заботливо нарезали на маленькие кусочки и есть его полагалось ложкой. Военная же выправка санитаров, присутствовавших при трапезе, окончательно уверила Одена, что дело он имеет с разведкой.
Он не стал отказываться от ужина, равно как пробовать охрану на прочность. Вероятнее всего эту пару страховали, а попытка к побегу даст повод задержать Одена на более длительный срок.
— Будьте добры, передайте вашему начальству, что на мою женщину распространяется защита моего рода. И любая попытка причинить ей вред будет воспринята мной как личное оскорбление.
