— Проголодалась? Не вставай, я сейчас принесу…
Встать все-таки пришлось, хотя бы затем, чтобы заглянуть в ванную комнату. Девушка испытывала странную слабость, словно после долгой болезни, и спать опять хотелось, пусть и не так сильно, как утром. Она, кажется, позволила себе больше, чем должна бы…
Райгрэ вернулся раньше, чем Тора предполагала. И, наверное, хорошо, потому что голова вдруг закружилась и Тора поняла, что еще немного — и упадет. Она стояла, опираясь руками на стенку, и уговаривала себя сделать шаг.
До кровати всего три.
— Тихо, найденыш. — Ее подхватили, не позволяя упасть. — Я же сказал, не вставай.
— Мне… надо было.
— Тебе надо было сказать. — Теперь от него пахло жареным мясом, да так, что у Торы в животе заурчало. — Ничего, это пройдет. Еще день или два — и пройдет. Так бывает.
Райгрэ, устроив Тору в кровати, подал высокий кубок:
— Пей.
Бульон. Говяжий. Вываренный до густоты, с кусочками зелени и перепелиным яйцом, нарезанным мелко. И вином красным, кажется, сдобренный. Вкусный до того, что девушка искренне огорчилась, когда бульон закончился. Впрочем, огорчение длилось недолго. Были еще ростбиф с пюре из дикой моркови и сельдерея, пироги с зайчатиной и тушеные в меду перепелки. Воздушные корзиночки с ягодами.
Шоколад.
Тора ела и ела, не способная как насытится, так и остановиться. А райгрэ лишь улыбался, подсовывая новое блюдо.
— Не пугайся, — сказал он. — Тебе надо восстановить силы. Вторая ипостась забирает их немало. В Каменном логе тебя питали жилы, а здесь все немного иначе.
Значит, это не болезнь.
— Если ты еще не очень устала, я бы хотел с тобой поговорить. — Райгрэ пересел на кровать, взял ее за руку и носом провел по ладони.
Она не устала. Спать, конечно, все еще хочется, но не так уж сильно.
— Хорошо. То, что произошло вчера, недопустимо. Я потерял контроль над собой, и ты пострадала. — Райгрэ прижал палец к губам Торы. — Да, я знаю, что все могло быть гораздо хуже. На это и рассчитывали. Ему хотелось, чтобы я тебя искалечил. Или убил.
Но ведь все получилось иначе? Правда, дому очень сильно досталось… и кровати, кажется… и еще подушкам, пух которых летал по комнате.
— Я не умею просить прощения и пойму, если ты не захочешь меня больше видеть. Тогда я, как обещал, куплю тебе поместье. Или дом. Или что тебе самой захочется.
Хильда бы обрадовалась.
Поместье и дом — это свобода. И жизнь только для себя, без необходимости подстраиваться под чьи-то желания… разве это не чудесно?
— Ты не будешь ни в чем нуждаться. И присматривать стану, чтобы никто тебя не обидел…
Он замолчал и руку убрал, а вот ладонь Торы не выпустил.
Тот новый дом будет чужим, огромным и пустым. В нем поселятся совсем другие запахи, и среди них, многочисленных, не останется того, который нужен Торе.
— Мне обязательно уходить?
— Только если ты хочешь.
Она совсем не умеет ладить с собственными желаниями.
— А если нет?
— Тогда все будет немного иначе.
— Как?
— Потом расскажу. — Все-таки он был очень красивым… даже без чешуи. — Отдыхай, найденыш. Закрывай глаза и спи…
Тору подвинули, и она почему-то не удивилась, когда райгрэ лег рядом. Хорошо, что лег, ей спокойней, когда он здесь.
А Хильда назовет Тору идиоткой. Возможно, будет совершенно права. Ну и пускай… Когда-нибудь потом Торе придется уйти, но к этому времени она соберет достаточно воспоминаний, чтобы суметь выжить в новом доме.
— Вы… — Она вдруг вспомнила что-то важное. — Вы не сами изменились… от вас травой пахло… я знаю… Макэйо ее иногда жег, и… дым забирает разум. Он становился очень злым. И еще подолгу не отпускал, иногда до утра или дольше. Больно было.
Ему можно пожаловаться.
— Вчера тебе тоже было больно?
— Нет… вчера было иначе… странно, но хорошо. — В полусне легко разговаривать. Завтра Торе будет стыдно, но когда еще наступит завтра? — Только ты подушки все порвал… зачем?
— Не знаю.
— Я пух ловила… мы с братом подушками дрались… и пух летал… мама сердилась… выговаривала. — Девушка подавила зевок. — А мы не слушали… часто ее огорчали. И теперь ничего не исправить.
— Так случается. Делаешь что-то, а потом получается, что сделал не так. И действительно, ничего не исправить, сколько ни пытайся.
Тора поняла, что говорил он о себе. Наверное, райгрэ тоже совершил что-то, о чем очень сильно жалеет. Она погладила его по руке и, уже почти соскользнув в сон, пробормотала:
— Все будет хорошо…
— Конечно. Я очень постараюсь, чтобы все было хорошо.
Перемены
К полудню мы пересекли первую границу — выжженный дочерна вал, на котором, словно пряжка на ремне, выделялись стальные ворота. Они были открыты настежь, и стража, разомлевшая на солнце, придремала. Да и чего им бояться?
Ползут неторопливо обозы, идут люди, порой проносятся верховые, всяк занятые собственной службой, и время течет неторопливо, волочится за длинной тенью солнечных часов.
За валом начинался пригород. Грязные домишки взбирались на выжженный склон, грозя вскорости вовсе оседлать его. Городу было тесно, и вскоре окраины выплеснутся за кольцо вала, поползут по зелени полей. Командир, осмелев за время пути, — Оден не обращал на почетный караул внимания — криком расчищал дорогу. Улочки были узки, а дома стояли тесно, порой цепляясь друг за друга веревками, на которых сохло чье-то белье.
Лошади с благодарностью перешли на шаг.
— Уже почти. — Наклонившись, Оден поцеловал меня в макушку. — Устала?
— Ехать?
— Ну да… — Он хмыкнул. — Ехать лучше, чем идти.
Не знаю, согласился бы с ним наш вороной, но его и не спрашивали.
— Оден… откуда они вообще взялись? Ну, почему так быстро?
Стража все еще поглядывала на меня с любопытством и опаской, явно не желая демонстрировать откровенный интерес. И если прежде их появление казалось мне чем-то само собой разумеющимся, то чем больше я думала, тем больше возникало вопросов.
— Староста сообщил.
Староста?
— Это естественно. Мы довольно странные гости, а за ним — деревня. И пришлых покрывать не станут. Поэтому, думаю, как только нас заметили, так сразу гонца и послали.
Верно.
Правильно.
— Эйо, то, что местные помогают, — хороший признак. Значит, у наместника получилось навести порядок.
Похоже на то.
Чем дальше, тем чище становился воздух, шире — улица, а дома — роскошней. Многоэтажные птичьи башенки сменялись сначала солидными кирпичными строениями, а затем и вовсе белоснежными виллами, окруженными зеленью и вязью металлических оград.
— Тебе нравятся такие дома? — поинтересовался Оден.
— Нет.
— Почему?
— Просто.
Храм тоже выглядел красиво, даже не так — он был великолепен, изыскан, полон света… и в каждом из этих домов я вижу его отражение.
— Здесь не лес, но тебя никто не обидит, Эйо.
Я надеялась, что Оден знает, о чем говорит.
В резиденции наместника нам не слишком обрадовались. Не знаю, что именно я ожидала увидеть, но передо мной предстал очередной белоснежный дом, выстроенный в классическом стиле. Крылья. Колонны. Портики и ступени со статуями. Кованые короны газовых фонарей. Тишина холла, в которую Оден ступил так, словно имел полное право распоряжаться и здесь. А охрана осталась за воротами, вздохнув, кажется, с немалым облегчением: подозреваю, что у них был приказ доставить нас вовсе не сюда.
Дворецкий с ледяным взглядом.
Ожидание.
Мое отражение в натертом до блеска полу.
Хозяин, раздраженный и раздражения не скрывающий. Несколько вежливых фраз, словно выпадов шпаги. И он сдается.
Нас провожают.
Точнее, Одена, а я так, неизбежным злом… и чем дальше, тем сильнее хочется сбежать. Этот дом большой и мертвый, хотя некогда был живым. А коридор темен, длинен, как тот, который в моем сне.
— Девушка останется со мной. — Оден не спорит, он ставит в известность.
Апартаменты в бирюзовых тонах под стать дому — огромны, изысканны и мертвы. Я осматриваюсь, потому что лучше ковер разглядывать — роскошный, мягкий — или вот обои, картины в посеребренных рамах… гардины… мебель… что угодно, но не Одена.
Слишком он чужой.
— Сейчас ты примешь ванну, — его тон снова меняется, становясь ласковым, пожалуй, так с детьми разговаривают, — и переоденешься. Обед подадут. Чего бы ты хотела?
Сбежать.
— Мы здесь… надолго?
Оден плотно задергивает шторы, запирая комнату от солнечного света.
— На пару дней. Виттар по ту сторону Перевала, а тот, как я понял, закрыт. И пока передадут оптограмму, пока он обернется…
В темноте мое лицо не вызывает у него отторжения.
— А потом ты мне поможешь?
— Конечно, моя радость.
— Ты бы определился… — Прикусываю язык, готовый уже обозвать его собакой. — Или родничок, или радость.
— А почему нельзя и то, и другое? — Вот когда он меня обнимает, страхи уходят.
И я сама цепляюсь за Одена, пока он еще есть, тот, которого я знала.
Скоро исчезнет.
Я ведь не глупая, я понимаю, что дорога — это одно, а дома, подобные нынешнему, — другое. В них таким, как я, не место.
Оден, чувствуя мое настроение, отсылает прочь служанок. Правильно, я сама способна ванну принять. И с платьем управлюсь, пусть и великоватым, неудобным.
Зато чистое.
И новое почти… это несколько примиряет меня с действительностью.
Но все равно я чужая здесь, и эта мысль не дает мне покоя. А ночью я не могу уснуть.
Слишком тихо в доме.
Перина чересчур мягка. А шелковые простыни и вправду скользкие, льняные лучше…
Сорочка, выданная мне молчаливой горничной, мешает.
— Ты права, — Оден помогает выпутаться из ситцевого плена, — без нее тебе лучше.
Суматошная ночь. Бестолковая. Жадная. Пока еще для двоих, но дом наблюдает. Он дает нам время. Еще день. И еще ночь. И снова день… их много, и чем дальше, тем сильнее нервничает Оден, которому не нравится это затянувшееся ожидание.
Перевал закрыт?
Но телеграфная линия работает. И наместник, которого я видела лишь однажды, — не скажу, чтобы мне так уж хотелось продолжить это случайное знакомство, — уверяет, будто доложил о нашем появлении. Ему самому наверняка хотелось бы избавиться от незваных гостей.
Нет, Одену рады, а вот я…
Я альва.
Я враг.
Я недоразумение, с которым приходится мириться из-за чужого каприза.
Чтобы понять это, хватило одной прогулки по дому. Мне надоело сидеть взаперти, да и просто было интересно, ведь особняк стар, куда как старше наместника с его семейством, и выстроен был отнюдь не для псов. Под каменными панелями я, пусть не сразу, но услышала живое сердце дома, и оно, почуяв во мне кровь альвов, позвало.
Ему так хотелось поговорить с кем-то.
А я просто любовалась… барельефами. Стеблями колонн, которые распускались тончайшими ветвями капителей. Зеркалами, что некогда вросли в стены. И молодыми еще, едва разменявшими сотню лет, чашами фонтанов. Вода шептала о корнях, которые глубоко уходили в плодородную почву Долины, до самой каменной подложки…
Мне было почти хорошо, однако взгляд — не хозяйки, кого-то из слуг, но высшего ранга, — пойманный в зеркале, разрушил очарование момента.
— Вам лучше будет вернуться, — холодно произнесла женщина в сером платье и губы поджала, словно сама необходимость разговаривать со мной унижала ее.
Я вернулась, спиной ощущая назойливый взгляд. За что они боялись? За ковры? За мебель? За столовое серебро? За то, что кто-то вдруг узнает обо мне… это же так неприлично. Нет, я не жалуюсь, но вечером Оден — по вечерам он уходит на час или на два, и становится совсем невыносимо — говорит:
— Пожалуйста, не выходи больше.
— Совсем?
— Без меня. — Он за спиной, всегда за спиной, потому что к лицу моему так и не привык. — Это чужой дом, Эйо…
И здесь свои правила, изменить которые Одену не под силу.
— Я не хочу, чтобы кто-то тебя оскорбил или причинил вред. — Он касается губами макушки. — Мне не нравится то, что здесь происходит. Повода для претензий нет, но предчувствие нехорошее.
— Тогда давай уйдем.
В дороге все вернется на круги своя. Точнее, я знаю, что по-прежнему уже не будет, но все равно хочется верить в лучшее.
— Не уверен, что нас отпустят. Эйо, сейчас послушай меня очень внимательно.
Слушаю. Стараюсь, во всяком случае. Если он еще шею поглаживать перестанет, то внимания прибавится в разы.
— Если вдруг что-то произойдет… например, ты останешься одна.
Здесь? Одна?
— …и кто-либо попытается тебе угрожать, неважно, чем, скажи, что ты находишься под защитой дома Красного Золота. И под моей лично.
— А я нахожусь?
— Конечно. — Оден развернул меня и, приподняв подбородок, заглянул в глаза. — Ты моя радость.
Возможно. Только видеть меня он все еще не может, заставляет себя, ломает, но разве есть смысл в насилии? Он закрывает глаза и касается носом носа.
Смешной.
— Мое возвращение выглядит странно, и разведка не пройдет мимо. Тронуть тебя или меня они не посмеют. Но вот запугать попытаются. Просто не верь. Что бы тебе ни говорили — не верь.
Не верить?
Я умею. Меня хорошо учили.
— Методы у них не самые честные. Я не люблю разведку, но понимаю, что у них своя задача. И злиться на то, что они ее выполняют, глупо, как и на то, что используют все доступные средства.
Это какие же?
Хотя наивный вопрос, Эйо.
— Я не совсем верно выразился. — Оден не позволяет отстраниться. — Применить ко мне силу они могут исключительно с санкции короля. Задержать — это да. Изолировать. Угрожать… да и то угрожать таким, как я, чревато. Поэтому все сведется к словесным играм.
Что ж, за него я могу быть спокойна.
— И тебя тронуть не посмеют.
Мне бы его уверенность.
— Эйо, защита рода — это не мелочь. Любая причиненная тебе обида, реальная обида, — это оскорбление, которое нанесено самому роду. Они это знают. И я хочу, чтобы ты тоже поняла.
— Я понимаю.
— Надеюсь. Если вдруг что-то произойдет, просто жди. Никого не слушай и жди. Ладно?
Киваю. Я сделаю так, как он говорит, а сегодня у нас есть еще немного времени наедине друг с другом. Оден падает на спину, увлекая меня за собой. А платье — я здорово от платьев отвыкла — не желает ему уступать. Он не спешит, и я тоже.
Больше нет травы, неба, жаворонка, но в какой-то миг мне становится все равно.
Я даже примиряюсь с домом.
— Эйо…
— Что?
— Ничего. — Он целует спину. — Мне просто нравится, как звучит твое имя… Эйо…
А два дня спустя Оден уходит, он всегда уходит по вечерам — кофе, бильярд и новости, — я же остаюсь. Жду… и жду… и до рассвета — без Одена заснуть я не способна. Уговариваю себя, что с ним все в порядке, что он задержался и непременно вернется.
Встать все-таки пришлось, хотя бы затем, чтобы заглянуть в ванную комнату. Девушка испытывала странную слабость, словно после долгой болезни, и спать опять хотелось, пусть и не так сильно, как утром. Она, кажется, позволила себе больше, чем должна бы…
Райгрэ вернулся раньше, чем Тора предполагала. И, наверное, хорошо, потому что голова вдруг закружилась и Тора поняла, что еще немного — и упадет. Она стояла, опираясь руками на стенку, и уговаривала себя сделать шаг.
До кровати всего три.
— Тихо, найденыш. — Ее подхватили, не позволяя упасть. — Я же сказал, не вставай.
— Мне… надо было.
— Тебе надо было сказать. — Теперь от него пахло жареным мясом, да так, что у Торы в животе заурчало. — Ничего, это пройдет. Еще день или два — и пройдет. Так бывает.
Райгрэ, устроив Тору в кровати, подал высокий кубок:
— Пей.
Бульон. Говяжий. Вываренный до густоты, с кусочками зелени и перепелиным яйцом, нарезанным мелко. И вином красным, кажется, сдобренный. Вкусный до того, что девушка искренне огорчилась, когда бульон закончился. Впрочем, огорчение длилось недолго. Были еще ростбиф с пюре из дикой моркови и сельдерея, пироги с зайчатиной и тушеные в меду перепелки. Воздушные корзиночки с ягодами.
Шоколад.
Тора ела и ела, не способная как насытится, так и остановиться. А райгрэ лишь улыбался, подсовывая новое блюдо.
— Не пугайся, — сказал он. — Тебе надо восстановить силы. Вторая ипостась забирает их немало. В Каменном логе тебя питали жилы, а здесь все немного иначе.
Значит, это не болезнь.
— Если ты еще не очень устала, я бы хотел с тобой поговорить. — Райгрэ пересел на кровать, взял ее за руку и носом провел по ладони.
Она не устала. Спать, конечно, все еще хочется, но не так уж сильно.
— Хорошо. То, что произошло вчера, недопустимо. Я потерял контроль над собой, и ты пострадала. — Райгрэ прижал палец к губам Торы. — Да, я знаю, что все могло быть гораздо хуже. На это и рассчитывали. Ему хотелось, чтобы я тебя искалечил. Или убил.
Но ведь все получилось иначе? Правда, дому очень сильно досталось… и кровати, кажется… и еще подушкам, пух которых летал по комнате.
— Я не умею просить прощения и пойму, если ты не захочешь меня больше видеть. Тогда я, как обещал, куплю тебе поместье. Или дом. Или что тебе самой захочется.
Хильда бы обрадовалась.
Поместье и дом — это свобода. И жизнь только для себя, без необходимости подстраиваться под чьи-то желания… разве это не чудесно?
— Ты не будешь ни в чем нуждаться. И присматривать стану, чтобы никто тебя не обидел…
Он замолчал и руку убрал, а вот ладонь Торы не выпустил.
Тот новый дом будет чужим, огромным и пустым. В нем поселятся совсем другие запахи, и среди них, многочисленных, не останется того, который нужен Торе.
— Мне обязательно уходить?
— Только если ты хочешь.
Она совсем не умеет ладить с собственными желаниями.
— А если нет?
— Тогда все будет немного иначе.
— Как?
— Потом расскажу. — Все-таки он был очень красивым… даже без чешуи. — Отдыхай, найденыш. Закрывай глаза и спи…
Тору подвинули, и она почему-то не удивилась, когда райгрэ лег рядом. Хорошо, что лег, ей спокойней, когда он здесь.
А Хильда назовет Тору идиоткой. Возможно, будет совершенно права. Ну и пускай… Когда-нибудь потом Торе придется уйти, но к этому времени она соберет достаточно воспоминаний, чтобы суметь выжить в новом доме.
— Вы… — Она вдруг вспомнила что-то важное. — Вы не сами изменились… от вас травой пахло… я знаю… Макэйо ее иногда жег, и… дым забирает разум. Он становился очень злым. И еще подолгу не отпускал, иногда до утра или дольше. Больно было.
Ему можно пожаловаться.
— Вчера тебе тоже было больно?
— Нет… вчера было иначе… странно, но хорошо. — В полусне легко разговаривать. Завтра Торе будет стыдно, но когда еще наступит завтра? — Только ты подушки все порвал… зачем?
— Не знаю.
— Я пух ловила… мы с братом подушками дрались… и пух летал… мама сердилась… выговаривала. — Девушка подавила зевок. — А мы не слушали… часто ее огорчали. И теперь ничего не исправить.
— Так случается. Делаешь что-то, а потом получается, что сделал не так. И действительно, ничего не исправить, сколько ни пытайся.
Тора поняла, что говорил он о себе. Наверное, райгрэ тоже совершил что-то, о чем очень сильно жалеет. Она погладила его по руке и, уже почти соскользнув в сон, пробормотала:
— Все будет хорошо…
— Конечно. Я очень постараюсь, чтобы все было хорошо.
Глава 28
Перемены
К полудню мы пересекли первую границу — выжженный дочерна вал, на котором, словно пряжка на ремне, выделялись стальные ворота. Они были открыты настежь, и стража, разомлевшая на солнце, придремала. Да и чего им бояться?
Ползут неторопливо обозы, идут люди, порой проносятся верховые, всяк занятые собственной службой, и время течет неторопливо, волочится за длинной тенью солнечных часов.
За валом начинался пригород. Грязные домишки взбирались на выжженный склон, грозя вскорости вовсе оседлать его. Городу было тесно, и вскоре окраины выплеснутся за кольцо вала, поползут по зелени полей. Командир, осмелев за время пути, — Оден не обращал на почетный караул внимания — криком расчищал дорогу. Улочки были узки, а дома стояли тесно, порой цепляясь друг за друга веревками, на которых сохло чье-то белье.
Лошади с благодарностью перешли на шаг.
— Уже почти. — Наклонившись, Оден поцеловал меня в макушку. — Устала?
— Ехать?
— Ну да… — Он хмыкнул. — Ехать лучше, чем идти.
Не знаю, согласился бы с ним наш вороной, но его и не спрашивали.
— Оден… откуда они вообще взялись? Ну, почему так быстро?
Стража все еще поглядывала на меня с любопытством и опаской, явно не желая демонстрировать откровенный интерес. И если прежде их появление казалось мне чем-то само собой разумеющимся, то чем больше я думала, тем больше возникало вопросов.
— Староста сообщил.
Староста?
— Это естественно. Мы довольно странные гости, а за ним — деревня. И пришлых покрывать не станут. Поэтому, думаю, как только нас заметили, так сразу гонца и послали.
Верно.
Правильно.
— Эйо, то, что местные помогают, — хороший признак. Значит, у наместника получилось навести порядок.
Похоже на то.
Чем дальше, тем чище становился воздух, шире — улица, а дома — роскошней. Многоэтажные птичьи башенки сменялись сначала солидными кирпичными строениями, а затем и вовсе белоснежными виллами, окруженными зеленью и вязью металлических оград.
— Тебе нравятся такие дома? — поинтересовался Оден.
— Нет.
— Почему?
— Просто.
Храм тоже выглядел красиво, даже не так — он был великолепен, изыскан, полон света… и в каждом из этих домов я вижу его отражение.
— Здесь не лес, но тебя никто не обидит, Эйо.
Я надеялась, что Оден знает, о чем говорит.
В резиденции наместника нам не слишком обрадовались. Не знаю, что именно я ожидала увидеть, но передо мной предстал очередной белоснежный дом, выстроенный в классическом стиле. Крылья. Колонны. Портики и ступени со статуями. Кованые короны газовых фонарей. Тишина холла, в которую Оден ступил так, словно имел полное право распоряжаться и здесь. А охрана осталась за воротами, вздохнув, кажется, с немалым облегчением: подозреваю, что у них был приказ доставить нас вовсе не сюда.
Дворецкий с ледяным взглядом.
Ожидание.
Мое отражение в натертом до блеска полу.
Хозяин, раздраженный и раздражения не скрывающий. Несколько вежливых фраз, словно выпадов шпаги. И он сдается.
Нас провожают.
Точнее, Одена, а я так, неизбежным злом… и чем дальше, тем сильнее хочется сбежать. Этот дом большой и мертвый, хотя некогда был живым. А коридор темен, длинен, как тот, который в моем сне.
— Девушка останется со мной. — Оден не спорит, он ставит в известность.
Апартаменты в бирюзовых тонах под стать дому — огромны, изысканны и мертвы. Я осматриваюсь, потому что лучше ковер разглядывать — роскошный, мягкий — или вот обои, картины в посеребренных рамах… гардины… мебель… что угодно, но не Одена.
Слишком он чужой.
— Сейчас ты примешь ванну, — его тон снова меняется, становясь ласковым, пожалуй, так с детьми разговаривают, — и переоденешься. Обед подадут. Чего бы ты хотела?
Сбежать.
— Мы здесь… надолго?
Оден плотно задергивает шторы, запирая комнату от солнечного света.
— На пару дней. Виттар по ту сторону Перевала, а тот, как я понял, закрыт. И пока передадут оптограмму, пока он обернется…
В темноте мое лицо не вызывает у него отторжения.
— А потом ты мне поможешь?
— Конечно, моя радость.
— Ты бы определился… — Прикусываю язык, готовый уже обозвать его собакой. — Или родничок, или радость.
— А почему нельзя и то, и другое? — Вот когда он меня обнимает, страхи уходят.
И я сама цепляюсь за Одена, пока он еще есть, тот, которого я знала.
Скоро исчезнет.
Я ведь не глупая, я понимаю, что дорога — это одно, а дома, подобные нынешнему, — другое. В них таким, как я, не место.
Оден, чувствуя мое настроение, отсылает прочь служанок. Правильно, я сама способна ванну принять. И с платьем управлюсь, пусть и великоватым, неудобным.
Зато чистое.
И новое почти… это несколько примиряет меня с действительностью.
Но все равно я чужая здесь, и эта мысль не дает мне покоя. А ночью я не могу уснуть.
Слишком тихо в доме.
Перина чересчур мягка. А шелковые простыни и вправду скользкие, льняные лучше…
Сорочка, выданная мне молчаливой горничной, мешает.
— Ты права, — Оден помогает выпутаться из ситцевого плена, — без нее тебе лучше.
Суматошная ночь. Бестолковая. Жадная. Пока еще для двоих, но дом наблюдает. Он дает нам время. Еще день. И еще ночь. И снова день… их много, и чем дальше, тем сильнее нервничает Оден, которому не нравится это затянувшееся ожидание.
Перевал закрыт?
Но телеграфная линия работает. И наместник, которого я видела лишь однажды, — не скажу, чтобы мне так уж хотелось продолжить это случайное знакомство, — уверяет, будто доложил о нашем появлении. Ему самому наверняка хотелось бы избавиться от незваных гостей.
Нет, Одену рады, а вот я…
Я альва.
Я враг.
Я недоразумение, с которым приходится мириться из-за чужого каприза.
Чтобы понять это, хватило одной прогулки по дому. Мне надоело сидеть взаперти, да и просто было интересно, ведь особняк стар, куда как старше наместника с его семейством, и выстроен был отнюдь не для псов. Под каменными панелями я, пусть не сразу, но услышала живое сердце дома, и оно, почуяв во мне кровь альвов, позвало.
Ему так хотелось поговорить с кем-то.
А я просто любовалась… барельефами. Стеблями колонн, которые распускались тончайшими ветвями капителей. Зеркалами, что некогда вросли в стены. И молодыми еще, едва разменявшими сотню лет, чашами фонтанов. Вода шептала о корнях, которые глубоко уходили в плодородную почву Долины, до самой каменной подложки…
Мне было почти хорошо, однако взгляд — не хозяйки, кого-то из слуг, но высшего ранга, — пойманный в зеркале, разрушил очарование момента.
— Вам лучше будет вернуться, — холодно произнесла женщина в сером платье и губы поджала, словно сама необходимость разговаривать со мной унижала ее.
Я вернулась, спиной ощущая назойливый взгляд. За что они боялись? За ковры? За мебель? За столовое серебро? За то, что кто-то вдруг узнает обо мне… это же так неприлично. Нет, я не жалуюсь, но вечером Оден — по вечерам он уходит на час или на два, и становится совсем невыносимо — говорит:
— Пожалуйста, не выходи больше.
— Совсем?
— Без меня. — Он за спиной, всегда за спиной, потому что к лицу моему так и не привык. — Это чужой дом, Эйо…
И здесь свои правила, изменить которые Одену не под силу.
— Я не хочу, чтобы кто-то тебя оскорбил или причинил вред. — Он касается губами макушки. — Мне не нравится то, что здесь происходит. Повода для претензий нет, но предчувствие нехорошее.
— Тогда давай уйдем.
В дороге все вернется на круги своя. Точнее, я знаю, что по-прежнему уже не будет, но все равно хочется верить в лучшее.
— Не уверен, что нас отпустят. Эйо, сейчас послушай меня очень внимательно.
Слушаю. Стараюсь, во всяком случае. Если он еще шею поглаживать перестанет, то внимания прибавится в разы.
— Если вдруг что-то произойдет… например, ты останешься одна.
Здесь? Одна?
— …и кто-либо попытается тебе угрожать, неважно, чем, скажи, что ты находишься под защитой дома Красного Золота. И под моей лично.
— А я нахожусь?
— Конечно. — Оден развернул меня и, приподняв подбородок, заглянул в глаза. — Ты моя радость.
Возможно. Только видеть меня он все еще не может, заставляет себя, ломает, но разве есть смысл в насилии? Он закрывает глаза и касается носом носа.
Смешной.
— Мое возвращение выглядит странно, и разведка не пройдет мимо. Тронуть тебя или меня они не посмеют. Но вот запугать попытаются. Просто не верь. Что бы тебе ни говорили — не верь.
Не верить?
Я умею. Меня хорошо учили.
— Методы у них не самые честные. Я не люблю разведку, но понимаю, что у них своя задача. И злиться на то, что они ее выполняют, глупо, как и на то, что используют все доступные средства.
Это какие же?
Хотя наивный вопрос, Эйо.
— Я не совсем верно выразился. — Оден не позволяет отстраниться. — Применить ко мне силу они могут исключительно с санкции короля. Задержать — это да. Изолировать. Угрожать… да и то угрожать таким, как я, чревато. Поэтому все сведется к словесным играм.
Что ж, за него я могу быть спокойна.
— И тебя тронуть не посмеют.
Мне бы его уверенность.
— Эйо, защита рода — это не мелочь. Любая причиненная тебе обида, реальная обида, — это оскорбление, которое нанесено самому роду. Они это знают. И я хочу, чтобы ты тоже поняла.
— Я понимаю.
— Надеюсь. Если вдруг что-то произойдет, просто жди. Никого не слушай и жди. Ладно?
Киваю. Я сделаю так, как он говорит, а сегодня у нас есть еще немного времени наедине друг с другом. Оден падает на спину, увлекая меня за собой. А платье — я здорово от платьев отвыкла — не желает ему уступать. Он не спешит, и я тоже.
Больше нет травы, неба, жаворонка, но в какой-то миг мне становится все равно.
Я даже примиряюсь с домом.
— Эйо…
— Что?
— Ничего. — Он целует спину. — Мне просто нравится, как звучит твое имя… Эйо…
А два дня спустя Оден уходит, он всегда уходит по вечерам — кофе, бильярд и новости, — я же остаюсь. Жду… и жду… и до рассвета — без Одена заснуть я не способна. Уговариваю себя, что с ним все в порядке, что он задержался и непременно вернется.
